Демон - Искра в Бездне

К моменту выхода из метро она была на взводе. Шпилька правой туфли предательски шаталась, угрожая сломаться в самый неподходящий момент, превратив её уверенную походку в хромоту. Небо окончательно затянуло тяжёлой, свинцовой пеленой, обещавшей скорый, проливной дождь. В воздухе остро пахло мокрым асфальтом, пылью и озоном — где-то вдалеке уже глухо, басовито погромыхивала приближающаяся гроза. Впереди, как врата в преисподнюю, маячили стеклянные, подсвеченные холодным голубоватым неоном двери ресторана «Этуаль». Анна ненавидела этот ресторан всей душой. Слишком пафосный, слишком претенциозный, с этой их дурацкой молекулярной кухней, которую она на дух не переносила, считая её мошенничеством и профанацией еды, и ценами, которые заставляли её внутреннего, рачительного финансиста скрежетать зубами от возмущения. Но генеральный директор, этот напыщенный индюк, обожал это место, эту показушную роскошь, и она была вынуждена терпеть. Она вообще многое была вынуждена терпеть в последнее время, и это терпение, эта способность выдерживать дискомфорт, не подавая вида, тоже были частью её брони.

Азазель, насытившийся её раздражением процентов на девяносто, как гурман, который почти наелся закусками, решил, что пора переходить к кульминации, к главному блюду. Добавить в коктейль её эмоций щепотку чистого, концентрированного, первобытного страха, чтобы завершить трапезу на высокой, сокрушительной ноте. Он материализовался прямо перед ней в тот момент, когда она шагнула к дверям ресторана. Не в полный рост — это потребовало бы слишком много энергии и могло случайно привлечь внимание других людей, если бы они оказались достаточно сенситивными. Он принял форму плотного, зловеще клубящегося сгустка темноты, размером примерно с человеческую голову, висящего в воздухе точно на уровне её лица. Внутри этого сгустка, как в ведьмином котле, клубились, перетекая друг в друга, какие-то неясные, тревожные, сюрреалистические образы — то ли искажённое криком человеческое лицо, то ли оскаленный череп, то ли просто клякса Роршаха, которую каждый человек трактует в меру своих собственных потаённых, самых глубинных страхов.

Анна, полностью погружённая в свои раздражительные мысли о шатающейся шпильке и проклятом замке клатча, ничего не заметила. Она прошла прямо, насквозь, сквозь этот сгусток первобытной тьмы. И вот тут случилось то, чего Азазель совершенно не ожидал.

Обычно, когда человек проходит сквозь демоническую субстанцию, он чувствует лишь мимолётный холод, который мозг тут же спишет на сквозняк, и через секунду забывает. Но Анна почувствовала нечто гораздо большее. Ледяной, космический холод на долю секунды сковал всё её существо — не просто кожу, но мышцы, кости, внутренние органы, каждую клетку, словно она на мгновение оказалась в открытом, безвоздушном космосе. Сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой, пытаясь компенсировать этот шок, спасти организм от коллапса. Перед глазами потемнело, мир покачнулся, звуки города — гул машин, шаги прохожих, обрывки музыки из ресторана — всё это превратилось в чудовищную какофонию, в пронзительный вой, а потом схлопнулось в абсолютную, звенящую тишину. Она покачнулась на своём шатком каблуке и, чтобы не упасть, инстинктивно, как утопающая, выбросила руку вперёд, вцепившись в холодный, мокрый металл фонарного столба. Столб был ледяным, шершавым, реальным — единственная точка опоры в мире, который вдруг стал зыбким, враждебным и абсурдным.

— Чёрт! — вырвалось у неё хриплое, сдавленное ругательство, но она сама не услышала своего голоса, потому что в ушах всё ещё стоял высокий, комариный звон.

Она стояла, судорожно вцепившись в столб, и пыталась восстановить дыхание, заставить лёгкие работать. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Сердце постепенно замедляло свой галоп, возвращаясь к нормальному ритму. Зрение прояснялось, мир снова обретал краски и очертания. Она смотрела прямо перед собой, на стеклянные двери ресторана, но видела не их. Она видела — или ей казалось, что видела, — мелькнувшее на самой грани периферического зрения движение. Как будто кто-то высокий, неестественно, пугающе высокий и абсолютно чёрный, стоял прямо перед ней, заслоняя свет, а потом отступил в тень. Но когда она резко, рывком повернула голову, там никого не было. Только мокрый фонарь, только переполненный мусорный бак, только чьё-то бездарное граффити на кирпичной стене.

Но дело было не в этом движении. Дело было в том невыносимом, липком чувстве, которое она испытала, проходя сквозь этот сгусток. Это было не просто холод. Это было чувство чужого присутствия. Холодного, внимательного, оценивающего и — что хуже всего, что совершенно выбивало из колеи, — насмешливого. Как будто кто-то смотрел на неё. Не прохожий, не случайный зевака. Кто-то, кто знал её. Кто-то, кто наблюдал за ней давно и с интересом, который не был ни дружелюбным, ни откровенно враждебным. Это был интерес энтомолога, разглядывающего редкую, красивую бабочку перед тем, как наколоть её на булавку.

«Нервы, — приказала она себе стальным, не допускающим возражений тоном. — Просто нервы. Просто дурацкий день. Просто переутомление. Нужно взять отпуск. Нужно записаться к психотерапевту. Нужно выпить. Нет, не нужно выпить, алкоголь — это потеря контроля». Она заставляла себя думать рационально, последовательно, но где-то на задворках сознания, в том тёмном, пыльном чулане, куда она годами складывала все свои страхи, сомнения и комплексы, поселилась новая мысль, холодная и скользкая, как змея: «А что, если это не нервы? Что, если это что-то другое? Что, если мама была права, и есть вещи, которые мы не можем контролировать?»

Она заставила себя выпрямиться. Поправила пальто — доспех был на месте, хоть и слегка помятый, потерявший свою безупречную форму. Проверила шпильку — та всё ещё шаталась, предательски ходила ходуном, но держалась. Сделала глубокий вдох, потом ещё один, и медленно, печатая шаг, направилась к дверям ресторана. Азазель не последовал за ней. Он остался снаружи, свернувшись клубком тени на каменном карнизе над входом, и долго, задумчиво смотрел ей вслед сквозь стекло. То, что случилось у фонаря, заинтриговало его. Он не ожидал такой реакции. Он вообще не ожидал от неё ничего подобного. Обычно люди не чувствуют его так остро. Обычно они списывают всё на сквозняк, на усталость, на магнитные бури. Но эта женщина — она почувствовала. Она почти увидела. И в её глазах, когда она обернулась, мелькнуло нечто такое, что заставило его, древнего демона, на долю секунды замереть в недоумении. Это был не страх. Страх был, но не он был главным. Главным было узнавание. Как будто какая-то часть её души, та самая, которую она так старательно глушила, узнала его. И это было невозможно.

Вечер в «Этуаль» прошёл для Анны как в тумане. Она механически выполняла все необходимые ритуалы: улыбалась, когда нужно было улыбаться, кивала, когда нужно было кивать, вставляла дежурные реплики, когда пауза затягивалась. Генеральный директор, располневший и краснолицый, с бокалом коньяка в одной руке и вилкой с устрицей в другой, вещал что-то о синергии, о выходе на новые рынки, о новых горизонтах. Анна смотрела на его шевелящиеся, жирно блестящие губы и думала о том, что совсем не помнит, как прошла эти несколько метров от фонаря до дверей ресторана. Участок выпал из памяти, как выпадает из плёнки бракованный кадр. Это её пугало. Потеря контроля пугала её больше, чем что бы то ни было. Больше, чем одиночество, больше, чем неудача, больше, чем мысль о физической боли. Она жила в мире, где контроль был единственной валютой, имевшей значение, и сейчас эта валюта стремительно обесценивалась у неё на глазах.

Она даже, кажется, согласилась на какой-то новый проект — что-то связанное с благотворительным фондом генерального директора, мутная история с мутной отчётностью, от которой она в здравом уме отказалась бы наотрез. Но она не была в здравом уме. Она была в пограничном состоянии, когда внешняя оболочка функционирует, как автопилот, а внутреннее ядро сжалось в точку и пытается перезагрузиться. К счастью, никто за столом не заметил её состояния — они были слишком заняты собой, своими амбициями, своими играми. Анна всегда удивлялась тому, как мало люди обращают внимания друг на друга. Можно было сидеть с каменным лицом, смотреть в одну точку и думать о самоубийстве — никто бы не заметил, если только ты не забываешь вовремя кивать. Это трагическое свойство человеческого общества было ей на руку.

После ужина, когда подали десерт — какую-то молекулярную пену со вкусом трюфеля, от которой Анну мутило, — она, сославшись на мигрень, отказалась от общего такси и вышла на улицу одна. Генеральный попытался настоять, но она отрезала ледяным тоном, не допускавшим возражений, и он отступил. На улице было свежо. Гроза прошла стороной, но воздух всё ещё был напоён озоном и влагой. Анна постояла у входа, глубоко дыша, позволяя ночному городу проникнуть в лёгкие и вытеснить оттуда липкий страх и ресторанный смрад. Она решила пройтись пешком. Ей казалось, что физическая усталость и свежий воздух помогут привести мысли в порядок. Она не знала, что это решение было худшим из всех, что она принимала за сегодняшний день. Или лучшим — это зависело от точки зрения.

Азазель заметил её манёвр. Он всё ещё сидел на карнизе, терпеливый, как паук в центре паутины. Когда она, попрощавшись с коллегами, свернула не к стоянке такси, а в сторону набережной, он бесшумно спланировал вниз и последовал за ней. Его план на вечер был перевыполнен — он уже получил достаточно эмоций, чтобы быть сытым несколько дней. Но что-то удерживало его рядом с ней. Не голод. Не азарт. Какое-то смутное, непонятное ему самому любопытство. Она была интересной. Она была другой. Она почти увидела его. И ему хотелось узнать, что будет дальше.

Маршрут, который выбрала Анна, был глупым. Она сама это понимала, но упрямо шла вперёд, убеждая себя, что опасность — это иллюзия, что город безопасен, что с ней ничего не может случиться. Она шла по набережной, потом свернула в переулок, который, как ей казалось, срезал путь к её дому. Переулок был тёмным и грязным. Единственный фонарь горел тусклым, желтушным светом, создавая островок относительной видимости в море темноты. И в этой темноте, прислонившись к переполненному мусорному баку, стояли трое.

Азазель учуял их за минуту до того, как Анна их увидела. Их аура — грязная, маслянистая, воняющая дешёвым пивом, метамфетамином, агрессией и скукой — ударила в него, как выхлопная труба грузовика в лицо велосипедисту. Это не была та утончённая, сложная негативность, которой он питался. Это была примитивная, животная грязь. Он не питался такой — она была для него невкусной, как помойные отходы для мишленовского шефа. Но он знал, что для Анны эти трое представляли реальную, физическую опасность. И это его… обеспокоило? Нет, это было новое, непонятное чувство.

Они заметили её. Троица отделилась от бака и неторопливо, вразвалочку, двинулась наперерез. Двое по бокам — коротко стриженные, в грязных джинсах и дутых жилетках. Один, в центре, повыше и пошире в плечах, с бритой головой и наколками на пальцах. Их лица в тусклом свете фонаря казались размытыми, нечеловеческими, словно маски из папье-маше. Анна замерла. Её сердце, только-только успокоившееся после инцидента у ресторана, снова пустилось в галоп. На этот раз страх был другим — не иррациональным, не мистическим, а очень конкретным, первобытным, вшитым в подкорку. Страх самки, оказавшейся на территории самцов.

— Девушка, а вы не заблудились? — голос того, что в центре, был нарочито вежливым, но в нём слышалась издевка. — В такой час, в таком месте, и одна... Это небезопасно. Проводить?

Он улыбнулся. Зубы у него были плохие, с металлическими коронками. Анна смотрела на эти зубы и чувствовала, как всё её существо сжимается в ледяной комок. Её гордость, её умение ставить на место зарвавшихся менеджеров, её острый язык — всё это испарилось. Она была не в конференц-зале. Она была в тёмном переулке с тремя мужчинами, которые смотрели на неё не как на человека, а как на вещь. Как на добычу.

— Отойдите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я вызову полицию.

— Полицию? — хмыкнул тот, что справа. Он сплюнул на асфальт. — А успеешь? Пока телефон достанешь, пока наберёшь… Мы ведь быстрее.

Он сделал шаг вперёд. Анна инстинктивно отшатнулась, прижавшись спиной к холодной, шершавой кирпичной стене. От стены пахло плесенью и мочой. Тупик. Она загнала себя в тупик. Как глупо, как нелепо, как стыдно было бы умереть здесь, в этой грязи, от рук этих уродов. Она представила, как её найдут, представила заметку в новостях, представила лицо матери, когда та узнает — странно, почему она подумала о матери именно сейчас, после полугода молчания?

Азазель наблюдал эту сцену, паря в метре над землёй. Он видел, как аура Анны меняется. Как её стальная броня даёт трещины, и из-под них проступает чистейший, концентрированный страх — яркий, белый, раскалённый. Такой страх — квинтэссенция ужаса смертного перед лицом насильственной смерти и унижения — был самым лакомым куском, который только можно было вообразить. Демон-гурман внутри него облизнулся. Это был бы пир. Это было бы блюдо, которого хватило бы на месяц. Достаточно было просто не вмешиваться. Просто наблюдать. Просто подождать.

И он ждал. Он видел, как тот, что справа, сделал ещё шаг. Он видел, как его грязная рука тянется к Анне, к лацкану её бежевого пальто. Он видел, как она вжимается в стену, как расширяются её глаза, как дрожат её губы. Он уже начал вытягивать дымный щуп, чтобы легонько подтолкнуть нападавшего — не из желания помочь, а чтобы ускорить процесс, чтобы выброс страха был максимальным. Чтобы она закричала. Крик стал бы финальным аккордом, после которого можно будет уйти в тень и переваривать добычу.

И тут он посмотрел на неё.

Не как на добычу. Не как на источник пищи. А как на… человека. На Анну Волкову, тридцати двух лет, финансового директора, которая носит пальто Max Mara и пьёт рислинг по вечерам. Которая не звонит матери, потому что та сказала ей когда-то что-то обидное, а она слишком горда, чтобы простить. Которая встаёт в шесть утра, даже когда ей хочется плакать. Которая боится пауков, но никогда в этом не признается. Которая любит запах книг и терпеть не может молекулярную кухню. Которая сейчас стоит, вжавшись в грязную стену, и в её глазах, в этих глазах цвета виски, плещется не только страх. Там плещется ещё что-то.

Одиночество.

Огромное, вселенское, всепоглощающее одиночество. Одиночество женщины, которая построила крепость и осталась в ней одна. Одиночество человека, который всю жизнь доказывал, что он сильный, и теперь, перед лицом смерти, понимает, что его сила никому не нужна. Что её некому защитить. Что никто не заметит её отсутствия, кроме налоговой инспекции и отдела кадров. И ещё там была гордость — жалкая, отчаянная попытка сохранить достоинство перед лицом неминуемого унижения. Она была как гладиатор на арене, который знает, что проиграет, но не встанет на колени. Она не плакала. Она не просила пощады. Она просто смотрела на своих мучителей с холодным, презрительным вызовом, который был её последним оружием.

И тут Азазель почувствовал это.

В том месте, где у людей находится душа, а у него была лишь холодная, бездонная пустота — в этой самой пустоте что-то шевельнулось. Не мысль. Не эмоция. Скорее, сбой в системе. Короткое замыкание. Что-то кольнуло — не больно, но неприятно. Как будто в вакуум попала песчинка. Он смотрел на эту женщину, на её гордо поднятый подбородок, на её дрожащие, но не опущенные глаза, и чувствовал, как его решимость слабеет. Это было… сострадание? Оно пришло без спроса, без предупреждения, чуждое и непонятное, как иностранный язык, который ты никогда не учил, но вдруг начал понимать.

Со-страдание. Страдать вместе. Разделять боль. Это было так по-человечески. Так не по-демонически.

Он не знал, откуда оно взялось. Может быть, за тысячи лет, проведённых среди людей, питаясь их эмоциями, он сам, незаметно для себя, пропитался ими. Как губка пропитывается жидкостью, даже если не хочет. Может быть, в системе произошёл сбой, мутация. А может быть — и эта мысль была самой пугающей, — может быть, что-то в Анне Волковой, в её упрямстве, в её одиночестве, в её молчаливом мужестве, резонировало с какой-то забытой частью его собственного существа. Частью, которая когда-то, в незапамятные времена, была чем-то иным. Чем-то, что умело чувствовать.

Парень справа схватил Анну за лацкан пальто. Грубая, грязная ткань его рукава коснулась дорогого кашемира. Анна дёрнулась, но не закричала. Её лицо побелело. Она зажмурилась.

И тогда Азазель принял решение. Нет — не так. Он не принимал решения. Решение приняло его. Что-то внутри него, та самая песчинка, тот сбой, тот рудимент давно забытой человечности — оно действовало через него, как инстинкт действует через животное.

С оглушительным, нечеловеческим треском лопнула лампа в единственном фонаре. Стекло брызнуло во все стороны мелкими осколками, один из которых оцарапал щёку тому, кто держал Анну. Он вскрикнул, отпустил её и отшатнулся, хватаясь за лицо. Переулок погрузился в кромешную, абсолютную тьму — такую густую, что её можно было резать ножом.

Анна зажмурилась ещё сильнее, ожидая удара, боли, чего угодно. Но ничего не происходило. Тишина. И холод — не тот ледяной холод из метро, а другой. Глубинный, могильный холод, от которого застывает кровь в жилах. А потом начался хаос.

Азазель не стал принимать форму, понятную человеку. Зачем? Он не собирался развлекать эту троицу спецэффектами. Он стал тем, чем был всегда — первобытным, космическим ужасом, у которого нет очертаний, нет имени, нет формы. Воздух в переулке сгустился, стал маслянистым, тяжёлым, каждый вдох давался с трудом. Температура упала градусов на десять за секунду, а изо рта у троих вырывались облачка пара, хотя был май. Тени на стенах ожили. Они вздыбились, оторвались от своих хозяев и начали самостоятельную, кошмарную жизнь. Они вытягивались, искажались, превращаясь в гротескные фигуры с неестественно длинными конечностями, с рогами, с пастями, полными игольчатых зубов. Тени плясали на стенах, не подчиняясь физике, скакали с места на место, шептали — да, они шептали голосами, от которых волосы вставали дыбом.

Азазель ударил не телом, а волной. Волной чистого, первозданного, концентрированного страха, направленной точно на троих, как звуковая волна из направленного динамика. Он вложил в этот удар всё, что собирал тысячи лет, всё, чем питался, всё, что знал об ужасе человеческом. Там был страх темноты — детский, липкий, от которого хочется залезть под одеяло с головой. Там был страх высоты — головокружительный, парализующий, заставляющий внутренности сжиматься. Там был страх безумия — когда собственный разум становится врагом, когда знакомые лица превращаются в маски монстров. Там был страх смерти — не быстрой, не героической, а медленной, унизительной, одинокой. И там был ещё один страх, самый сильный, самый универсальный — страх того, что за тобой наблюдают. Что в темноте кто-то есть. Кто-то, кто видит тебя насквозь и не желает тебе добра.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Первый, тот что в центре, с плохими зубами, издал звук — даже не крик, а какой-то сдавленный писк, как у животного, попавшего в капкан. Его лицо, и без того некрасивое, исказилось в гримасе такого ужаса, что стало похоже на маску из фильма ужасов. Он попятился, споткнулся, упал, вскочил и бросился бежать, не разбирая дороги, сбивая мусорные баки, вопя что-то нечленораздельное. Второго парализовало на месте. Он стоял, вцепившись в свою дурацкую жилетку, и его трясло, как в лихорадке. Его глаза были открыты так широко, что, казалось, веки треснут. Он открывал и закрывал рот, но не мог издать ни звука. Третий, тот, что хватал Анну за пальто, тот, что был самым агрессивным, увидел то, чего боялся больше всего. Азазель не знал, что именно — у каждого человека свой персональный ад. Но, судя по тому, как этот парень закричал, как схватился за голову, как рухнул на колени в грязь и зарыдал, это было что-то запредельное.

Вся сцена заняла не больше десяти секунд. Азазель смотрел на плоды своей работы и чувствовал… отвращение. Смрад их страха, их животного ужаса, их мочи и пота — всё это было ему омерзительно. Он не стал этим питаться. Он просто вышвырнул их прочь из переулка. Порыв ледяного ветра подхватил троих — одного бегущего, одного парализованного, одного рыдающего — и вынес на освещённую улицу, как мусор выносит прибоем на берег. Азазель отправил им вдогонку беззвучный приказ, впечатанный прямо в подкорку: «Забудьте. Вы ничего не видели. Вы просто напились и подрались друг с другом. Если вы кому-нибудь расскажете правду, я вернусь. И я буду сниться вам каждую ночь до конца ваших жалких дней». Они не расскажут. Он знал это.

Тишина. Глубокая, звенящая тишина, какая бывает только в склепах и в переулках, где только что произошло нечто необъяснимое. Азазель медленно возвращался в своё обычное состояние, сворачивая чары ужаса, втягивая обратно свою суть. Это было мучительно. Он потратил много энергии — гораздо больше, чем планировал. И главное, он не понимал, зачем он это сделал. Зачем он спас эту женщину? В чём смысл? Логики не было. Был только иррациональный, глупый, человеческий порыв, который он не мог ни объяснить, ни подавить.

Он взглянул на Анну. Она всё ещё стояла, вжавшись в стену, зажмурившись и закрыв голову руками. Её трясло. Она была похожа на мокрого воробья, выпавшего из гнезда — жалкая и трогательная. Но живая. Невредимая. С ней всё было в порядке. И при этой мысли — при мысли, что с ней всё в порядке — в его пустоте что-то потеплело. Это было не просто облегчение. Это была радость. Тёмная, стыдная, неправильная радость демона, который спас человека.

Он подплыл ближе, всё ещё оставаясь невидимым. Она открыла глаза, но смотрела не на него — сквозь него. Она всё ещё не видела. Она смотрела в темноту переулка, пытаясь понять, что произошло. Её губы беззвучно шевелились. Азазель понял, что она молится — или пытается молиться, вспоминая обрывки забытых с детства молитв. Это было так по-человечески, так трогательно и так бесполезно, что он чуть не улыбнулся.

Он протянул дымчатую руку и почти коснулся её щеки. Не для того, чтобы навредить. Просто чтобы убедиться, что она реальна. Что она существует. Что вся эта история — не сбой в его сознании, а нечто настоящее. И там, где его бесплотные пальцы почти касались её кожи, Анна вдруг перестала дрожать. Её дыхание выровнялось. Она почувствовала не холод, а тепло — странное, сухое, потрескивающее тепло, как от камина. Это было тепло безопасности. Тепло, которое она не ощущала с детства. Тепло, которое говорило: «Ты не одна. Всё хорошо. Опасность миновала».

Медленно, всё ещё боясь поверить в реальность происходящего, она открыла глаза.

И увидела его.

Сначала это было просто сгустком тьмы, который не желал рассеиваться. Но этот сгусток вёл себя неправильно. Он не колебался от ветра. Он не исчезал, когда она моргала. Более того — он приближался. Или ей это только казалось? Нет, не казалось. Сгусток обретал форму. Он вытягивался вверх, становился плотнее, структурировался. Анна смотрела, не в силах отвести взгляд, как из хаоса темноты рождается порядок — страшный, чуждый, но порядок.

Он был высок. Неестественно, пугающе высок — в нём было метра два с лишним, но дело было не столько в росте, сколько в пропорциях. Его тело — или то, что она принимала за тело — было соткано из самой ночи. Не из тьмы, что наступает, когда гаснет свет, а из первобытной, космической тьмы, которая существовала до света, до звёзд, до самого времени. Эта тьма была живой. Она переливалась, струилась, меняла оттенки чёрного — от угольного до антрацитового, от синеватого до бордового. Она пульсировала в ритме, который не совпадал с ритмом её сердца, но каким-то образом синхронизировался с ним, создавая резонанс, от которого у неё кружилась голова.

Очертания тела угадывались сквозь эту живую тьму. Широкие плечи, длинные руки, узкая талия. Никакой одежды на нём не было в человеческом понимании — но тьма сама служила ему одеянием, драпируясь в подобие плаща или мантии, которая колыхалась, даже когда не было ветра. Ног она не видела — ниже колен его фигура растворялась в дымке, стелющейся по земле.

Но самым поразительным, самым невозможным было лицо. Оно проступало из мрака постепенно, как изображение на фотобумаге в проявителе. Сначала — общий овал, аристократически вытянутый, с высоким лбом. Затем — линия скул, острых, как лезвия, которые, казалось, могли резать свет. Затем — линия рта: губы были тонкими, но чётко очерченными, твёрдыми, и в их изгибе читалась вековая усталость и скрытая ирония. Нос — прямой, с лёгкой горбинкой, как на античных статуях. И наконец — глаза.