Невеста дракона

Столица оглушила ее. Аэльрин, Город Тысячи Шпилей, о котором она столько читала и грезила, оказался одновременно и похожим, и совершенно не похожим на свои описания. Он раскинулся на берегах широкой, величественной реки, чьи воды в этот час, на закате, отливали расплавленной медью. Башни его, бесчисленные, уходящие в небо, действительно вспыхивали золотом и алым, и в этом свете город казался объятым безмолвным, торжественным пожаром. Но великолепие это было обманчивым, почти театральным — за ним угадывалась какая-то страшная, надрывная изнанка. На улицах царил страх. Он чувствовался во всем: в том, как спешили прохожие, не глядя по сторонам; в том, как захлопывались ставни на окнах едва ли не раньше захода солнца; в том, как патрули стражников — не парадные, в начищенных кирасах, а настоящие, боевые, с алебардами и арбалетами — маршировали по мостовым, грохоча сапогами. Повсюду виднелись следы поспешных приготовлений к осаде, хотя никто толком не знал, можно ли вообще осадить город от драконьего пламени. Штабеля бревен громоздились вдоль стен, мешки с песком загораживали арки ворот, на перекрестках стояли передвижные кузни, где день и ночь ковали наконечники для стрел и болтов. В воздухе висел запах гари — не лесного пожара, а чего-то другого, химического, резкого, смешанного с запахом раскаленного металла. Говорили, что королевские маги денно и нощно работают над каким-то секретным оружием, способным если не убить дракона, то хотя бы отпугнуть его от столицы.

Королевский дворец, огромный и помпезный, с золочеными куполами и мраморными колоннадами, с фонтанами, извергавшими хрустальные струи, и статуями древних героев, стоящих в нишах, — этот дворец, бывший когда-то символом могущества и богатства аэльринских королей, теперь казался Лиане каким-то мавзолеем. Слишком большим, слишком холодным, слишком пустым. Внутри, в бесконечных анфиладах залов и коридоров, пахло сыростью и старым воском, и эхо шагов гулко разносилось под высокими сводчатыми потолками, словно в склепе. Их с отцом провели длинным, извилистым маршрутом — мимо гобеленов, изображавших славные битвы прошлого, мимо доспехов, стоящих на постаментах, как безмолвные стражи, мимо закрытых дверей, за которыми угадывалась какая-то тайная, лихорадочная деятельность, — и наконец ввели в огромный зал, где уже ждали другие.

Десятки девушек стояли вдоль стен, сбившись в испуганные, молчаливые стайки. Здесь были дочери богатых лордов в дорогих платьях, расшитых жемчугом и серебряной нитью, с изящными прическами, которые уже растрепались, и лицами, искаженными с трудом сдерживаемым ужасом. Здесь были дочери рыцарей, одетые скромнее, но все же добротно, с гордой осанкой, которую они пытались сохранить из последних сил. И здесь же были крестьянки, привезенные из отдаленных деревень, — босые или в грубых башмаках, в простых холщовых платьях, с обветренными, красными от слез лицами. Всех их объединяло одно: белый налобный платок, который каждой выдали при входе, — знак чистоты и одновременно знак жертвы, символ, равно отсылающий и к свадебному убору, и к погребальному савану. Лиана приняла свой платок из рук седого, сгорбленного жреца, чьи пальцы, узловатые и холодные, коснулись ее ладони, и повязала его вокруг головы, чувствуя, как грубая, неотбеленная ткань царапает лоб. Она поискала глазами отца — барон стоял у дальней колонны, сгорбленный, с лицом серым, как пепел, и в глазах его стояла такая мука, что Лиана поспешно отвела взгляд. Ей хотелось подойти к нему, обнять на прощание, сказать что-нибудь — она не знала, что именно, но что-нибудь важное, последнее, — но в этот самый момент грохнули барабаны, и в зал вошел король.

Дарион Третий оказался совсем не таким, каким она его представляла. На старых монетах и парадных портретах он изображался статным, широкоплечим мужем с властным лицом и гордой осанкой. Действительность же явила ей невысокого, преждевременно облысевшего человека с воспаленными, бегающими глазами, одетого в слишком тяжелый для его сутулых плеч парадный кафтан, расшитый золотом. Он двигался дергано, словно в лихорадке, постоянно оглядываясь через плечо, будто ждал, что кто-то ударит его в спину. Лиана сразу поняла — не умом даже, а каким-то древним, интуитивным знанием, которое, наверное, свойственно всем живым существам перед лицом опасности, — что этот человек сломлен. Сломлен окончательно и бесповоротно. Он не спит ночами, вздрагивает от каждого громкого звука, видит в каждом углу тень драконьих крыльев. Он готов на все — на любую подлость, на любую жертву, на любое предательство, — лишь бы спасти свою шкуру, лишь бы отодвинуть неизбежное хоть на день, хоть на час. Об этом красноречиво говорил его бегающий взгляд, нервная гримаса, застывшая на тонких, почти женских губах, и пальцы, которые ни на секунду не оставались в покое — теребили край кафтана, оглаживали рукоять церемониального кинжала, перебирали золотую цепь.

Позади короля шествовала вереница сановников — канцлер, военный министр, хранитель печати, — все с одинаковыми, застывшими, как маски, выражениями лиц. А за ними — верховный маг в алом плаще с золотым шитьем, высокий старик с длинной седой бородой, в которой запутались серебряные бубенчики, тихо позвякивающие при каждом шаге. Именно маг должен был провести жребий — так объявил церемониймейстер, сухонький человечек с жезлом, увенчанным хрустальным шаром. Голос его, высокий и надтреснутый, разнесся под сводами зала, призывая всех ко вниманию.

Посреди зала, на возвышении, установили огромный серебряный сосуд, похожий на чашу для омовений, — но только очень древнюю, почерневшую от времени, покрытую замысловатой чеканкой, изображавшей драконов, сплетенных в кольца. В сосуд опустили свитки с именами — по одному от каждого дома, от каждого феода, представленного здесь. Лиана видела, как дрожат руки у девушек, стоящих рядом, как одна из них, совсем юная, почти девочка, тихо плачет, уткнувшись в плечо старшей спутницы. Она слышала, как колотится чье-то сердце — гулко, часто, испуганно — и не сразу поняла, что это стучит ее собственное. Маг воздел руки к сводам зала, запрокинул голову, и с губ его сорвались слова на древнем языке — гортанные, рокочущие, похожие на отзвук далекой грозы. Над чашей вспыхнул призрачный голубоватый огонек, маленький, дрожащий, как пламя свечи на сквозняке. Толпа ахнула и затихла. Огонек закружился внутри сосуда, заметался, словно пойманная птица, бьющаяся о невидимые стенки. Он подлетал то к одному краю чаши, то к другому, то взмывал вверх, то падал вниз, и сотни глаз следили за ним, затаив дыхание. А затем он вырвался из сосуда и устремился прямо в толпу девушек.

Он пролетел мимо дочери герцога Арендейла, чье платье стоило, наверное, больше, чем все эшвудские земли вместе взятые. Мимо хорошенькой рыжеволосой крестьянки, чье лицо, усыпанное веснушками, побелело от ужаса. Мимо бледной девицы в жемчужном ожерелье, которая, казалось, вот-вот лишится чувств. И остановился — замер, повис в воздухе — прямо перед Лианой. Огонек был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, легкое, как дыхание, и видела свое отражение в его трепещущей сердцевине. На мгновение он замер, будто всматриваясь в нее, изучая, принимая решение, а потом мягко, почти нежно опустился на ее лоб, туда, где край белого платка касался кожи, и растаял, оставив лишь слабое, быстро угасшее покалывание.

В зале повисла тишина. Такая тишина, какой Лиана никогда в жизни не слышала и, наверное, уже никогда не услышит, — абсолютная, глубокая, почти физически ощутимая, как толща воды, сомкнувшаяся над головой. В этой тишине гулко и сиротливо, как одинокий колокол в заброшенном храме, прозвучал ее собственный судорожный вздох. А потом — взрыв. Грохот голосов, крики, плач, чей-то истеричный, захлебывающийся смех, гулкие удары барабанов, возвещающие свершение жребия. Ее толкали, хватали за руки, куда-то вели, оттесняя от отца. Она обернулась — один только раз, через плечо — и успела увидеть лицо старого барона: белое как мел, с расширенными от ужаса глазами, с беззвучно открывающимся ртом. Он рванулся к ней, расталкивая толпу, но двое стражников скрестили алебарды перед его грудью, и капитан, тот самый, со шрамами, коротко бросил: «Не положено». Больше она отца не видела. Его оттеснили, затолкали, увели — или он сам ушел, поникший, раздавленный, — этого Лиана уже не знала. Она только слышала, как где-то далеко, за спиной, затихает его голос, выкрикивающий ее имя.

Все последующее слилось в один мутный, лихорадочный сон, в котором явь мешалась с бредом, а минуты растягивались в часы. Ее отвели в отдельные покои, расположенные где-то в глубине дворца, — маленькую, но богато убранную комнату с кроватью под балдахином и гобеленом на стене, изображавшим какую-то древнюю сцену: дева в белом стоит на скале, а с небес к ней спускается дракон. Увидев этот гобелен, Лиана едва не рассмеялась — настолько все это было нелепо, театрально, будто кто-то специально подбирал декорации к ее последним часам. Ее одели в белое платье из тонкого, почти прозрачного льна — слишком легкого для холодных сквозняков, гуляющих по дворцовым переходам, но, видимо, соответствующего ритуалу. Волосы распустили, и они тяжелой волной легли на плечи, умастили их каким-то душистым маслом, пахнущим лилиями и еще чем-то терпким, незнакомым. Жрицы — три старухи в серых балахонах, с лицами, скрытыми капюшонами, — что-то пели, монотонно и заунывно, на том же древнем языке, на котором говорил маг. Их голоса походили на погребальный хор, и мелодия, бесконечно повторяющаяся, лилась и лилась, как вода, точащая камень. Ей не давали ни есть, ни пить — только несколько раз подносили к губам чашу с водой, в которой был растворен какой-то травяной настой, горьковатый и пахучий. После каждого глотка мысли становились вялыми и медленными, страхи отступали, и все происходящее начинало казаться нереальным, как сон. Лиана понимала, что ее опаивают — не для того, чтобы усыпить, а для того, чтобы сделать податливой, послушной, лишить воли, — и боролась с этим одурманивающим туманом как могла, цепляясь за ускользающие мысли, повторяя про себя свое имя, перечень эшвудских холмов, строки старых баллад — все, что могло удержать ее на грани сознания.

На рассвете третьего дня — хотя Лиана сбилась со счета и не могла бы сказать точно, сколько времени прошло, — за ней пришли. Чьи-то руки — она не видела лиц, только серые силуэты — подняли ее с постели, поправили складки платья и повели, почти понесли длинными, извилистыми коридорами. Дворец был пуст и гулок, шаги отдавались эхом, факелы на стенах чадили, и дым стелился под потолком сизыми полосами. Наконец тяжелые двери распахнулись, и в лицо ударил холодный, чистый, невероятно свежий воздух. Внутренний двор, огромный, мощеный серым камнем, был полон людей — придворные, стража, маги, жрецы. Все стояли вдоль стен, оставляя середину двора пустой, и эта пустота, этот круг света под бледнеющим небом, казалась ареной. Лиану подвели к центру круга и оставили одну.

Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь нежными персиковыми тонами, переходящими выше в бледную бирюзу, а в самом зените — в густой, темный ультрамарин, в котором еще мерцали последние, самые яркие звезды. Было очень холодно — тот особенный, пронизывающий холод предрассветного часа, когда мир замирает на пороге между ночью и днем. Лиана стояла посреди каменной площадки, и утренний ветер, прилетевший откуда-то с гор, играл подолом ее белого платья, заставляя легкую ткань трепетать и обвиваться вокруг ног. Она смотрела на толпу — на эти бледные лица, на эти глаза, устремленные на нее с тем же выражением, какое бывает у людей, пришедших поглазеть на казнь. Смесь любопытства, ужаса и — она видела это отчетливо, ясно, как на ладони — стыдного, запрятанного глубоко, но все же прорывающегося наружу облегчения. Облегчения от того, что жребий пал не на их дочь, не на их сестру, не на них самих. Она была жертвой, и они были благодарны ей за это — и ненавидели ее за эту благодарность. Ей было холодно, но она не дрожала. Страх притупился, уступив место странной, сомнамбулической отрешенности, — то ли зелье жриц наконец возымело полное действие, то ли душа, устав бояться, просто закрылась, как закрываются створки раковины перед угрозой.

А потом она услышала звук. Сначала — далекий, почти неуловимый, похожий на шум далекого водопада или на гул ветра в горном ущелье. Потом — ближе, громче, отчетливее. Ритмичный, тяжелый, рассекающий воздух звук, который не спутать было ни с чем, — звук работающих крыльев, огромных, невообразимо мощных, вспарывающих небесную твердь. Люди закричали — кто-то в ужасе, кто-то в благоговении, кто-то просто потому, что молчать перед лицом такого явления было невозможно. Кто-то упал на колени, закрывая голову руками. Маги забормотали заклинания, и воздух вокруг них замерцал защитными пологами. Стража вскинула копья, но это был жест чисто рефлекторный, бессмысленный, — что может сделать копье против существа, способного плавить камень? Лиана подняла глаза — медленно, словно преодолевая сопротивление воды.

Из-за гор, с той стороны, где в серой предрассветной дымке угадывались острые, зазубренные, как зубы хищника, пики Хрустальной гряды, летел дракон. Он был огромен. Слово «огромен» не передавало и сотой доли того, что она видела. Он был колоссален, невероятен, немыслим — живая гора, обретшая крылья, существо такой величины, что разум отказывался воспринимать его целиком, выхватывая лишь отдельные детали: сверкающую чешую, переливающуюся в лучах восходящего солнца мириадами серебряных и перламутровых искр; мощные крылья, каждое из которых было размером с корабельный парус, а то и больше; длинный, утончающийся к концу хвост, который стелился позади, описывая в воздухе плавные, завораживающие изгибы. Он летел стремительно и в то же время плавно, словно само небо несло его на своих исполинских ладонях, и в этом полете было что-то от музыки — ритм, гармония, совершенная, безупречная координация движений. Солнце, выглянувшее из-за горизонта, вспыхнуло на гребне, венчающем его голову, и гребень этот засиял, как корона из расплавленного металла.

Дракон описал круг над дворцом, один, другой — широкий, величественный, — и от тени его крыльев на земле стало темно, будто в сумерках. Затем он начал снижаться. Неотвратимо, как падающая звезда, как лавина, как сама судьба, которую невозможно обмануть или отсрочить. Лиана смотрела на него, запрокинув голову, и не могла — не хотела — отвести взгляд. В ней боролись два чувства, равные по силе и совершенно противоположные по сути. С одной стороны — дикий, животный, первобытный ужас, от которого подкашивались ноги, а сердце колотилось где-то в горле, — ужас, заставляющий бежать, прятаться, забиваться в щели. С другой — совершенно невозможное, ошеломляющее, парализующее восхищение, какое бывает при виде грозы в открытом море, при виде горной лавины, при виде водопада, низвергающегося в бездну. Он был прекрасен. Прекрасен той особенной, запредельной, почти невыносимой красотой, какой может быть прекрасен только смертельный клинок, штормовое море или пламя, пожирающее лес, — красотой абсолютной, беспощадной, не терпящей компромиссов и полутонов, не нуждающейся в зрителе и не заботящейся о его чувствах.

Дракон приземлился на каменные плиты двора, и земля содрогнулась — не мягко, не плавно, а жестко, грубо, так что Лиана пошатнулась, а многие из стоявших вдоль стен попадали на колени. Каменная крошка и пыль брызнули из-под когтей, огромных, загнутых, похожих на серпы, — каждый коготь был длиной, наверное, с ее предплечье, и цвет имел темный, отливающий вороненой сталью. Он сложил крылья — не резко, но и не медленно, а с той точной, скупой грацией, с какой хищная птица складывает крылья, садясь на насест, — и они легли вдоль его боков, подобно гигантскому, отливающему серебром плащу. Голова на длинной, необычайно изящной для такой туши шее повернулась к толпе, и Лиана наконец увидела его глаза.

Они были огромны — гораздо больше, чем она могла себе вообразить, глядя на старые изображения. Миндалевидные, чуть раскосые к вискам, они сияли собственным, внутренним светом — золотисто-янтарным, с переливами более темных, почти коричневых оттенков у самого зрачка. Вертикальный зрачок, как у исполинского кота, то сужался в тонкую нить, то расширялся, заполняя почти всю радужку, и в движениях этих читалась какая-то своя, непонятная людям логика. В этих глазах горел древний, нечеловеческий разум — разум, который видел, как рождались и умирали империи, как сходили с исторической сцены целые народы, как менялись очертания берегов и русла рек. И в глубине этого разума таилось что-то, чему Лиана не могла подобрать названия. Не ярость, не голод, не жестокость — скорее, горькое, усталое, почти брезгливое презрение ко всем этим крошечным, суетливым существам, застывшим перед ним в благоговейном ужасе. Он смотрел на них, как взрослый смотрит на детей, затеявших глупую и опасную игру, — без гнева, но и без тени сочувствия.

От группы магов отделился верховный чародей. Он вышел вперед, низко — слишком низко, почти подобострастно — поклонился и произнес ритуальную фразу на древнем языке. Фраза была длинной, витиеватой, певучей; слова, гортанные и шипящие, лились и перекатывались, как вода по камням. Лиана не понимала ни слова, но разобрала свое имя, произнесенное с особым, почтительным нажимом. Дракон слушал — неподвижно, не шевелясь, лишь веки его, тяжелые, покрытые мелкой чешуей, чуть дрогнули. Затем он перевел взгляд — медленно, плавно — на нее, на одну-единственную фигурку в белом посреди огромного пустого круга. И Лиана почувствовала этот взгляд почти физически, как прикосновение — не грубое, но настойчивое, проникающее. Ей показалось, что он пронзил ее насквозь, до самого дна души, до тех потаенных глубин, о которых она и сама не подозревала, до детских страхов и девичьих грез, до старого шрама на ладони и баллад, спетых нянькой. Прошла секунда, другая — бесконечные, как вечность, — и дракон шагнул к ней. Мягко, почти неслышно для такой невообразимой громады, он преодолел разделявшее их расстояние в несколько десятков шагов, и его голова оказалась так близко, что Лиана могла бы сосчитать каждую чешуйку на его переносице, если бы была в состоянии считать.

Лиана хотела попятиться — ноги не слушались, они словно приросли к камню. Она хотела зажмуриться — веки не опускались. Она стояла, вцепившись побелевшими пальцами в складки платья, и смотрела, как приближается громадная, покрытая серебристой чешуей морда. Из ноздрей дракона — широких, прорезанных в броне чешуи, как щели бойниц, — вырывались струйки пара, легкие, почти прозрачные, и воздух вокруг сделался теплым, даже жарким, пахнущим чем-то странным, пряным, древним, — этот запах напомнил ей одновременно грозовой озон, сухие травы, раскаленный на солнце камень и еще что-то, чему она не знала названия, что-то металлическое и одновременно живое. Дракон склонил голову набок — точно как большая птица, разглядывающая незнакомый предмет, — и издал низкий, вибрирующий звук, который прошел сквозь все ее тело, заставив вибрировать кости и зубы, похожий не то на мурлыканье, не то на далекий, утробный раскат грома. И тогда Лиана, повинуясь порыву, которого сама не поняла и не смогла бы объяснить, даже если бы ее попросили, сделала то, чего никто — никто из стоявших во дворе, включая короля, включая верховного мага, включая самого дракона — не ожидал. Она не закричала. Не бросилась бежать. Не упала в обморок. Она подняла руку.

Толпа позади ахнула и затихла — так тихо, что слышно было, как потрескивают факелы на стенах. Дракон замер. Его зрачки сузились, превратившись в тончайшие вертикальные щели, а радужка вокруг них, казалось, засветилась ярче, полыхнула жидким золотом. Лиана, сама не веря в то, что делает, — словно наблюдая за собой со стороны, словно ее тело двигалось отдельно от ее разума, — протянула ладонь к его морде. Медленно, очень медленно, как протягивают руку к незнакомой, возможно, опасной собаке — но с той разницей, что эта «собака» могла испепелить ее одним выдохом, обратить в горстку пепла, даже не заметив. Она не знала, зачем это делает. Может быть, потому что терять уже все равно было нечего — смерть стояла перед ней, дышала в лицо горячим, пряным дыханием, и разницы между «умереть сейчас» и «умереть через минуту» уже не существовало. Может быть, потому что где-то в самой глубине сознания — в том уголке, который не затрагивают ни страх, ни зелья, ни чужие приказы, — билась шальная, гордая, отчаянная мысль: если уж умирать, то не униженной, сломленной, рыдающей жертвой, а человеком, который до последнего мгновения сохранил волю. Который не покорился. Который сам сделал шаг навстречу.

Ее пальцы коснулись чешуи. Та оказалась не холодной и скользкой, как она ожидала, — почему-то она представляла чешую дракона похожей на рыбью или змеиную, — а теплой, почти горячей, и на удивление гладкой, как отполированный веками морской волной камень. Каждая чешуйка была отдельным, самостоятельным щитком, чуть выпуклым, переливающимся из серебристого в жемчужный, а по краям — в едва заметный лиловый оттенок. Дракон не шелохнулся. Его глаз, оказавшийся так близко, что Лиана видела в нем собственное отражение — крошечную белую фигурку с распущенными волосами, парящую в золотистом сиянии, — смотрел на нее с новым, незнакомым выражением. Не презрительным и не голодным, не равнодушным и не любопытным. Скорее — задумчивым, изучающим, оценивающим. Так смотрит мастер на незнакомый материал, прикидывая, что из него может получиться. Так смотрит ученый на неожиданный результат эксперимента. Так прошло несколько бесконечных, невесомых, выпавших из времени секунд. Затем дракон медленно, почти торжественно прикрыл веки и снова открыл их. Громовое, вибрирующее мурлыканье, похожее на звук далекого органа, стало громче, и в нем Лиане послышалась — или почудилась? — какая-то новая нота, не угрожающая, а, скорее, утвердительная.

В следующее мгновение все переменилось — резко, стремительно, без перехода. Огромная когтистая лапа — та самая, что дробила камень при приземлении, — сомкнулась вокруг ее талии. Не грубо, не больно, но крепко, неотвратимо, как стальной обруч. Земля ушла из-под ног с той внезапной, головокружительной легкостью, какая бывает во сне, когда падаешь в пропасть. Крылья распахнулись — она услышала этот звук, похожий на хлопок корабельного паруса, поймавшего ветер, только многократно усиленный, — и закрыли небо. Могучим, неудержимым рывком дракон оторвался от земли, и каменные плиты двора, толпа, дворец, башни — все это рухнуло вниз и осталось где-то далеко, стремительно уменьшаясь, превращаясь в игрушечный макет, в картинку из детской книжки. Крики толпы — испуганные, восторженные, истеричные — донеслись снизу приглушенным хором и быстро растаяли, поглощенные ветром. В лицо ударил ледяной, обжигающий поток воздуха, перехватило дыхание, на глазах выступили слезы — и она не сразу поняла, слезы ли это ветра или ее собственные.

Лиана видела, как стремительно уменьшается королевский дворец — еще минуту назад огромный, подавляющий, а теперь жалкий, как детская постройка из песка. Видела, как съеживаются башни и шпили, как расползаются в стороны городские кварталы, как серебряной нитью блестит река, изгибаясь среди холмов. Видела, как расступаются горы, открывая бескрайнюю, залитую утренним солнцем даль, — ковер лесов, прорезанный светлыми полосами дорог, синие пятна озер, туманные долины, из которых поднимались дымы далеких деревень. Она летела. Летела в когтях чудовища, которому ее отдали как дань, как жертву, как разменную монету в игре королей и магов. Летела навстречу неизвестности — возможно, навстречу смерти, возможно, навстречу чему-то худшему, чем смерть. Но где-то там, за страхом, за холодом, за бешеным стуком сердца, зарождалось и росло странное, неуместное, почти неприличное чувство — то самое, о котором она так долго мечтала в своей холодной башне среди эшвудских холмов. Чувство простора. Чувство полета. Чувство освобождения от всего — от долгов, от титулов, от условностей, от страха перед будущим, от тоски по несбывшемуся. Впереди, заслоняя полнеба, возвышалась Хрустальная гора — сияющая, неприступная, увенчанная вечными снегами, пронзающая облака острыми пиками, о которые, казалось, можно порезаться взглядом. Где-то там, в ее недрах, среди льда и камня, среди пещер и пропастей, должна была закончиться ее история — или начаться заново. И Лиана, зажмурившись от ветра и нестерпимого, ослепительного света, вдруг подумала о том, что никогда прежде — никогда за все свои девятнадцать лет — не ощущала такой пугающей, такой головокружительной, такой абсолютной, пьянящей, наполняющей каждую клеточку тела свободы. Свободы, у которой были когти, крылья и золотые глаза.