Люцик, я не твоя героиня! Хроники Археоморфа

Глава 8. 2. Вторжение

Тогда я ещё не знала, что это не полный Археоморф, а лишь пролом в проклятии — рваная, нестабильная форма, которая пожирает его изнутри. Я впервые видела не кота, не бога, а раненую, яростную химеру, готовую разорвать реальность, чтобы защитить меня.

Он рванулся вперёд, и мир вокруг нас сломался. Буквально. Сначала я услышала звук — не рык, не шипение, а низкий, вибрирующий гул. Я ощутила нарастающее давление на виски, а затем резко заложило уши. Воздух схлопнулся, как при разгерметизации. Стёкла лопнули, разлетаясь мелкими осколками. А чёрная тень, в которую превратился мой кот, столкнулась с первым противником.

Одного взмаха крыла хватило, чтобы человека вынесло спиной вперёд через оконный проём вместе с рамой, остатками стекла и занавесок. Я услышала глухой удар и звон разбитого стекла где-то внизу, во дворе. К горлу подкатила тошнота.

Второго Люцик настиг у двери. Тот пытался читать заклинание, но не успел — чёрная лапа с серебряными когтями пригвоздила его к полу, и я увидела, как амулет в его руке вспыхнул и рассыпался пеплом. Боевик закричал, но крик оборвался, когда его тело обмякло.

Третий оказался быстрее. Или злее. Он не стал размениваться на магию — просто метнул в Люцика узкий клинок, сотканный из отражений. Я увидела, как он летит, — полупрозрачный, мерцающий, словно осколок зеркала, заточенный до невидимости. Люцик не стал уворачиваться. Клинок вошёл ему в плечо — туда, где у обычного кота была бы лопатка, а у этого создания, кажется, находился вихрь из тьмы и звёзд. Из раны брызнуло чёрным, и мой крик вырвался сам собой:

— НЕТ!

Люцик даже не покачнулся. Только издал этот звук — уже знакомый мне рокот и развернулся к нападавшему. Тот попытался отступить, но не успел. Люцик взмахнул крылом, и противника подбросило в воздух, пронесло над моей кухней, а затем вышвырнуло в ту же дыру, что и первого. На этот раз без стекла — оно всё уже лежало внизу.

Я сидела за кухонным островком, зажмурившись. Меня трясло, но я пыталась сдержать дрожащие зубы. Выходило плохо. Хотелось кричать, но сделать этого я не могла. Горло словно сдавили невидимые тиски. Я слышала, как где-то в квартире что-то падает, трещит, лопается. Пахло озоном, пылью и — почему-то — мокрой шерстью.

А потом наступила тишина. Такая плотная, что я испугалась ещё сильнее. Хотя думала, что сильнее уже невозможно.

Когда наступила тишина, я осторожно выглянула из-за островка.

Квартиры больше не было. Вместо неё — декорации к фильму-катастрофе. Выбитая дверь лежала на полу. В дверном проёме клубился дым. Стены покрыты трещинами, пол усыпан осколками, клочьями тьмы и какими-то чёрными лоскутьями, которые медленно таяли. Мой любимый торшер лежал на боку, расколотый пополам. Журнальный столик — щепки. Ноутбук чудом уцелел — лежал под упавшей подушкой.

И посреди этого хаоса стоял он.

Огромный. Крылатый. Чёрный, как сама ночь. Он тяжело дышал, и из его пасти вырывались клубы пара. Рана на плече пульсировала чёрным, но он стоял. Не падал. Стоял и смотрел на меня.

Наши взгляды встретились, и я прерывисто выдохнула. Сердце, казалось, пропустило удар, забирая последнюю возможность говорить.

В его алых глазах не было ни торжества, ни жажды крови. Только отчаянное, лихорадочное усилие — не сорваться. Не потерять себя. Не навредить мне.

И он сдерживался.

В этот момент я поняла, что больше никогда не смогу назвать его «просто котом».

Люцик сделал шаг ко мне — и его тело прошила судорога. Крылья дёрнулись, рассыпаясь пеплом, контуры поплыли, и огромный зверь начал опадать, точно тень на рассвете. Ещё секунда — и на полу, среди обломков моей прежней жизни, лежал обычный чёрный мейн-кун. Весь мокрый и с рваной раной на плече.

Я бросилась к нему, не помня себя.

— Люцик! Люцик, ты слышишь меня?!

Он лежал на боку, хрипло дыша. Раненое плечо вздымалось короткими, рваными толчками. Шерсть слиплась от крови — или того, что у него заменяло кровь. Глаза оставались полузакрыты. Тогда я опустилась на колени, осторожно подняла его на руки, прижала к груди. Он казался горячим, словно подожжённая щепка, и лёгким — слишком лёгким для того существа, которым был минуту назад.

— Ты справился, слышишь? Ты их всех… всех раскидал… Ты только держись, я сейчас… я что-нибудь придумаю…

Мои руки дрожали, слёзы катились по щекам, я даже не пыталась их вытирать.

Нет, это всё не закончится вот так. Ибо я была бы не Катерина, чтобы так просто сдаться.

Люцик приоткрыл глаза. В них больше не было ни алого, ни янтарного — только мутная, пустая растерянность. И тогда я услышала его. Не голос — шёпот. Даже не шёпот — эхо, будто сквозь толщу воды:

— Я… не помню… сколько их было… Где мы…

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было узнавания.

— Кто ты?

Я замерла. Внутри что-то оборвалось — тонко, безнадёжно. Он забыл. Забыл не только бой, не только последние дни. Он забыл меня.

Возможно такова плата за прорыв проклятия. За эту чудовищную, нестабильную форму. За спасение моей никчёмной жизни.

Я прижала его крепче, осторожно, чтобы не задеть рану, и зашептала — сбивчиво, глотая слёзы:

— Я Катя. Я твоя… я твой человек. Ты только что спас меня. Ты разнёс половину квартиры и выкинул троих культистов в окно. А до этого ты жил у меня, воровал лосося и притворялся обычным котом. И я… я не позволю тебе это забыть. Слышишь?

Люцик перестал дрожать. Его лапа слабо дёрнулась и коснулась моего запястья. Всего на секунду. Но этого хватило.

— Не смей меня забывать, — прошептала я. — Я стану твоей памятью.

Он закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, стало тише, но всё ещё с хрипом.

Я сидела посреди руин своей квартиры, прижимая к себе древнего бога в теле кота, и понимала: мы больше не можем здесь оставаться.

Мысль пришла моментально. Пришлось действовать почти на автомате.

Сначала — Люцик. Я достала из шкафа старый спортивный плащ, тот самый, в котором когда-то бегала по утрам (до того, как лень окончательно победила), и осторожно завернула в него кота. Он не шевелился. Только слабое мурлыканье — не от удовольствия, а от боли — говорило, что он ещё жив.

Потом — вещи. Спортивная сумка. Ноутбук. Зарядка. Документы. Пакет кошачьего корма, который всё равно никто не ел. Я двигалась быстро, потому что знала: время уходит. Ксардан не посылает одиночек. За этой тройкой скоро придут другие. Или полиция. Или и то, и другое.

Я перешагнула через выбитую дверь и вышла в подъезд. Тишина. Никто не выглянул на шум, никто не вызвал МЧС. Я тогда ещё не знала, что Ксардан умеет ставить полог тишины — эдакий купол беззвучия, внутри которого можно вырезать целую квартиру, и никто не почешется. А может, соседи просто привыкли, что у писательницы из двадцать третьей вечно что-то взрывается. Кто их знает.

На улице лил холодный осенний дождь. Я стояла под козырьком, прижимая к груди завёрнутого в плащ кота, и пыталась поймать такси. Видок у меня был тот ещё: растрёпанная, с размазанной тушью, в перепачканном кровью (я надеялась, что это была кровь, а не что похуже) плаще, с воющим от боли животным на руках. Три машины проехали мимо.

Четвёртая остановилась.

Водитель — пожилой, усатый, с лицом человека, который много лет возит всякое и уже ничему не удивляется, — косился на меня в зеркало, пока я устраивалась на заднем сиденье.

— В ветеринарку срочно, — выдохнула я. — Кот подрался с собакой.

Водитель покосился на Люцика, из-под плаща которого торчало перепачканное ухо, и хмыкнул:

— С собакой, говоришь? Похоже, собака была размером с медведя.

— Очень злая собака, — согласилась я. — И очень большая.

Он не стал спорить. Назвал адрес, машина тронулась.

Люцик лежал у меня на коленях и мурлыкал. Этот звук — низкий, вибрирующий, — проходил сквозь плащ, сквозь мою одежду, прямо в рёбра. Я гладила его по голове, по мокрой шерсти, и повторяла, как мантру:

— Я стану твоей памятью. Ты не забудешь. Я запишу всё, каждую деталь. Каждую чёртову мелочь за все твои тысячи лет.

Я ещё не знала, что так начнётся «Исповедь Археоморфа». Во мне билось лишь одно желание. Я просто не могла позволить ему исчезнуть.

Машина везла нас сквозь дождливую ночь, прочь от руин моей прежней жизни. На коленях у меня лежал древний бог, запертый в теле кота, и доверчиво спал, забыв собственное имя. А я клялась, что стану его памятью. Даже если для этого придётся записать всю его чёртову вечность.

Глава 9. Пациент с аристократическими замашками

Я не знаю, что хуже: когда твой кот — древний бог, умирающий от раны, или когда этот бог смотрит на тебя как на нашкодившего котёнка и телепатически цедит: «Только попробуй отвезти меня в эту вашу… ветеринарку».

— Это не просто «ветеринарка», — процедила я, одновременно пытаясь удержать Люцика на коленях и не дать ему сползти с плаща. — Это клиника. Там тебя осмотрят, обработают рану, может, наложат швы. Ты же не хочешь сдохнуть от заражения?

— Я не сдохну от заражения. Я пережил падение со звёзд.

— Ага, а ещё ты пережил пылесос, но что-то не сильно этому рад.

Водитель, который уже понял, что везёт не совсем адекватную пассажирку, в сотый раз покосился в зеркало. Я состроила ему усталую улыбку человека, который просто разговаривает с котом. Ну, люди же разговаривают с котами. Некоторые даже с фикусами. Я вот с фикусом разговариваю. И с котом, как выяснилось, тоже.

Хотя на самом деле сейчас мне шутить хотелось меньше всего, да и в разуме крутилось лишь одно: лишь бы с Люциком, или как его — Азраилом, всё было хорошо.

— Ветеринарная клиника «ЗооДоктор 24» на Прянишникова, — громко сказала я, глядя в телефон. — Пожалуйста.

Водитель молча кивнул. Люцик издал звук, больше похожий на сдавленный стон.

— Прости, — прошептала я, наклоняясь к его уху. — Но я не могу смотреть, как ты истекаешь… чёрной жижей. Это не нормально.

Он промолчал, только прикрыл глаза. И мне на секунду стало по-настоящему страшно: а что, если ветеринар увидит, что у него внутри не кровь? Что, если начнутся вопросы? Может, стоило довезти его до дачи и положиться на магию?

Но магия, судя по всему, сейчас не работала. А рана — работала.

— Прости, — повторила я, уже неизвестно кому.

В клинике пахло хлоркой, собачьим кормом и безнадёгой. Ну, по крайней мере, так показалось мне. На самом деле, наверное, просто стерильно и чисто, но в три часа ночи всё выглядит как декорация к фильму ужасов: пустые белые коридоры, гулкий свет ламп, стойка администратора, за которой сидит девушка с фиолетовыми прядями и лицом человека, которого разбудили в ночную смену.

— Чем помочь? — спросила она, даже не взглянув на меня.

— Кот. Рана на плече. Возможно, кровотечение.

Она подняла глаза, увидела завёрнутого в плащ Люцика и слегка оживилась.

— Мейн-кун? Красивый. Как зовут?

— Люцик.

— Возраст?

Я замешкалась. Люцик открыл один глаз и посмотрел на меня.

— Три года, — ляпнула я.

Администраторша нахмурилась:

— Точно? Выглядит он… солидно.

— Ну, он просто крупный.

Люцик фыркнул так, что девушка вздрогнула, а я мысленно хмыкнула.

— Хорошо, — сказала она, заполняя карточку. — Подождите, сейчас подойдёт врач.

Я села на жёсткий пластиковый стул и положила Люцика себе на колени, укутав в плащ. Он был тяжёлым и горячим, как только что выключенный утюг. Я погладила его между ушей, и он приоткрыл глаза, посмотрел на меня — уже не так пусто, но всё ещё затуманенно.

— Держись, — прошептала я. — Сейчас тебя подлатают, и поедем к Галине. Там тихо, никто не будет швыряться зеркальными клинками.

Он моргнул. Возможно, согласился. А возможно, просто в голове у него что-то перемкнуло.

Из кабинета вышел ветеринар. Молодой мужчина лет тридцати пяти, с усталым лицом, в зелёной форменной рубашке, с бейджиком «Артём Борисович».

— Проходите, — кивнул он. — Кладите на стол.

Я осторожно перенесла Люцика на смотровой стол. Тот не сопротивлялся, только вцепился когтями в моё запястье, когда врач начал осматривать рану.

— Интересная рана, — пробормотал Артём Борисович, раздвигая шерсть. — Края очень ровные. Как будто резали скальпелем. И вокруг… ожоги? Это от чего?

— От стекла, — быстро проговорила я. — Он выпал из окна.

— Из окна? — Врач поднял бровь. — Ночью? В дождь? И его ранило стеклом?

— Да. Стекло было… очень злым.

Артём Борисович хмыкнул.

— А ещё у него зрачки не расширяются на свет. Странно. Вы уверены, что это обычный кот?

Я глянула на Люцика. Тот, несмотря на слабость, вдруг поднял голову и посмотрел прямо в глаза ветеринару. Взгляд его стал тяжёлым, вязким, и в комнате как будто похолодело. Я насторожилась.

— Это обычный кот, — повторил Артём Борисович вдруг безо всякого выражения. — Просто царапина от стекла.

Я перевела дыхание и расслабила плечи.

— Да, обычный. Очень.

Дальше пошло легче. Врач, не задавая больше вопросов, обработал рану, наложил три шва, сделал укол антибиотика. Люцик, к моему удивлению, почти не дёргался, только тихо урчал, как старый холодильник. Только когда Артём Борисович начал перевязывать, кот вдруг цапнул край стола, оставив на нём глубокие борозды.

— Простите, — прошептала я, поглаживая его по голове.

— Не страшно. Столу не привыкать.

После перевязки врач снова посмотрел на Люцика, уже почти осмысленно.

— Всё-таки странная у него аура. И цвет глаз… меняется?

— Это свет так падает, — брякнула я, прикусывая щёку изнутри.

— Да, наверное. — Артём Борисович покачал головой. — В общем, рекомендации простые: покой, ограничить нагрузки, следить за швами. Если будет лизать — надеть воротник.

Люцик презрительно фыркнул.

— Не будет, — заверила я.

— Ну, смотрите. — Врач устало улыбнулся. — И всё-таки, как он умудрился так пораниться? Стекло, говорите?

— Да. Оконное. С острыми краями.

— И следы ожогов?

— Погода была… электрическая. Молния.

— Молния в квартире?

— Проводка. Старая. Короче, короткое замыкание, потом взрыв, стекло разлетелось, кот испугался, выпрыгнул.

Артём Борисович некоторое время смотрел на меня с таким видом, словно я сбежавший преступник или скрываю особо ценную диковину. Хотя в какой-то степени так оно и было. Ветеринар перевёл взгляд на Люцика. И тот снова глянул на него, окутывая только ему одному понятным кисельным миром, и это подействовало — врач мгновенно расслабился.

— Ясно. Тогда не смею задерживать. Выпишу вам рецепт.

Пока я ждала у стойки, Люцик, укутанный в плащ, сидел у меня на руках и, кажется, приходил в себя. Он уже не пылал, дышал ровнее, и взгляд стал живее.

— Тебе лучше? — спросила я.

Он моргнул, и в моей голове снова раздался голос

— Лучше, чем минуту назад.

— Вот и славно. А то я уже представляла, как везу тебя в клинику, а ты там устраиваешь сеанс гипноза.

— Устроил. Врач больше не задаёт вопросов.

— Что?!

Я оглянулась. Ветеринар стоял у стойки, заполнял документы, и вид у него был совершенно отсутствующий. Администраторша вдруг открыла холодильник и достала оттуда пакет с надписью «Лосось для персонала». Она медленно положила его на стойку и уставилась в стену.

— Ты и её? — прошептала я.

— Я не хотел. Но лосось…

С этими словами он чуть мяукнул в голос и сделал почти святое выражение морды.

— Ты неисправим! — хмыкнула я и улыбнулась, думая о том, что даже боги в облике мейн-куна ведут себя как самые настоящие коты.

Поспешно расплатившись, я схватила пакет с рецептами и лососем (потому что он всё равно уже лежал и явно предназначался не мне) и направилась к выходу. Люцик, несмотря на перевязку, мурлыкал с таким видом, будто только что выиграл войну, а не прошёл осмотр. Но, по правде сказать, мне безумно нравилось, когда он это делал.

На улице по-прежнему моросил дождь. Я поймала второе за ночь такси и усадила Люцика на колени. Он уже почти спал.

— Куда? — спросил водитель.

— Дача. СНТ «Ромашка-3». Только сначала мне нужно сообщение отправить.

Я достала телефон и снова набрала Галине:

«Я всё-таки решила ехать прямо сейчас. Ты же не против, если я там останусь на недельку? С котом».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Только не сожги баню. И приезжай скорее, у меня там камин не топлен с прошлого года. И что с котом? Он у тебя что, приболел?»

«Подрался с собакой. Расскажу при встрече».

«Ох, Кать, у тебя вечно приключения. Ладно, едь. Ключ под половиком у входа».

Я убрала телефон и выдохнула. Люцик лежал у меня на коленях, тяжёлый, тёплый, пахнущий лекарствами и чем-то очень древним. Я погладила его между ушей, там, где, как мне казалось, когда-то располагались короны.

— Ну что, Владыка Форм, — тихо сказала я, — съездили к ветеринару. Прививок тебе не делали, но антибиотик вкололи. Теперь будешь самым здоровым божеством на районе.

Он не ответил, только приоткрыл один глаз, и на миг мне показалось, что уголки его кошачьих губ дрогнули в улыбке.

Машина тронулась. За окном проплывали мокрые ночные улицы, и я впервые за последние сутки позволила себе поверить, что всё будет хорошо.

Кажется, он тоже в это поверил. Потому что через несколько минут его лапа легла на мою руку, и это прикосновение — тёплое, осознанное, почти человеческое — сказало больше, чем любые слова.

Я стану твоей памятью. А ты, кажется, уже начинаешь занимать какое-то слишком особенное место в моей жизни.

Глава 10. 1. Беглецы

К дачному домику мы приехали, когда улицы уже окутывал утренний осенний туман. Город плавал в нём точно кораблик, потерявший курс. Темнота ещё цеплялась за корни деревьев и стен домов, но её стремительно разбавляли предвестники рассвета. Они отбеливали небо и покосившийся шлагбаум впереди уже выделялся. Такси высадило нас перед ним, и дальше начиналось садовое товарищество «Ромашка-3».

Когда дверь открылась, я вдохнула влажный воздух и ощутила, как он прокатывается через горло тонким холодком. После дождя в это время года это чувствовалось куда отчётливее.

Расплатившись с водителем, я вылезла, прижимая к груди завёрнутого в плащ Люцика. Он уже не казался таким горячим, как пару часов назад, но всё ещё был слишком тихим для кота, который ещё вчера разносил нападавших в клочья.

— Приехали, — прошептала я, глядя на тёмные очертания дачных домиков. — Сейчас будет тебе и камин, и плед, и покой.

Люцик не ответил. Только дёрнул ухом.

Ключ действительно лежал под половиком у входа, как и написала Галина. Я открыла скрипучую деревянную дверь, и на меня пахнуло холодом, сушёной мятой и чем-то неуловимо дачным — не то старыми яблоками, не то дымом от давно погасшего огня.

Темнота внутри казалась плотной и непроглядной. Я нащупала выключатель, и под потолком вспыхнула одинокая лампочка. Она осветила комнату, и я огляделась. Старая мебель в цветочек, как ни странно, добавляла домику своё особенное настроение. Пледы на диване выглядели почти новыми, а камин с чугунной решёткой казался грозным, видимо, из-за долгого пустого простоя. Нашёлся и стол у окна — он мне как раз пригодится, а также маленькая, но уютная кухонька в углу. Пахло так, будто сюда не заходили с прошлой осени. Наверное, так и бывает, когда из дома пропадает весь уют.

— Добро пожаловать в убежище, — произнесла я, опуская Люцика на диван. — Не «люкс», но зато никаких зеркал в полный рост.

Люцик с трудом приподнял голову, осмотрелся и снова уронил её на свёрнутый плед. Похоже, оценка была невысокой, но сил на критику не осталось. Да и в его положении выбор отсутствовал совсем.

Что ж… Значит, будем создавать уют. Начнём хотя бы с тепла.

И я отправилась разжигать камин. Галина бы мной гордилась: дрова нашлись в поленнице у входа, береста — в коробке под камином, а спички — в жестяной банке, расписанной под хохлому. Через полчаса в комнате потеплело, и по стенам заплясали золотые отсветы.

Честно говоря, я до последнего не надеялась, что смогу справиться с растопкой печи, но удача оказалась на моей стороне.

Люцик лежал у огня, вытянувшись, как чёрная тень, которую кто-то уронил на пол. Я сняла с него плащ, проверила повязку на плече. Она была сухой и чистой — ветеринар, несмотря на своё гипнотическое помрачение, дело своё знал и умел многое. Это придало мне каплю уверенности.

— Хочешь есть? — спросила я.

Он приоткрыл один глаз.

— Нет.

— Воды?

— Нет.

— Тогда я рядом посижу.

Я села на пол возле дивана, прислонившись спиной к ножке. Люцик не шевелился. На улице снова пошёл дождь, и его шум — это единственное, что разбавляло тишину в доме.

Прошло, наверное, полчаса. Или час. Я уже начала задрёмывать, когда вдруг услышала тихий, ритмичный стук.

Три коротких. Три длинных. Три коротких.

S.O.S.

Я открыла глаза. Люцик лежал всё так же, но хвост его методично постукивал по деревянному полу.

— Очень смешно, — сказала я, но улыбка вышла сама собой. — Хотя, раз ты шутишь, значит, оживаешь. Это радует.

Он моргнул и взглянул на меня.

— Помню.

Голос прозвучал в голове не громко, но отчётливо. Уже не как предсмертный шёпот, а как усталый, но осмысленный. Я выдохнула — только сейчас поняла, как сильно сжималась внутри всё это время.

— Это хорошо, — ответила я. — Потому что я не собиралась объяснять Галине, почему её дача сгорела, а кот оказался древним божеством.

Люцик фыркнул.

— Галина не знает.

— Разумеется! И пусть пока так и остаётся. Сначала нам нужно понять, что делать дальше. Но для этого тебе нужно восстановиться. Так что лежи, а я пойду поищу нормальную еду. И, может, заварю чай.

Он не ответил, но, когда я встала, его лапа чуть дёрнулась, словно он хотел меня удержать, но передумал.

Через несколько часов Люцик уже мог сидеть, а к полудню — доковылял до миски с водой, которую я поставила у камина. Я к тому времени успела немного прибраться, проверить окна (не зеркало, но одно висело отражающей поверхностью — я занавесила его простынёй), сварить кашу из найденной крупы и даже набрать сухих веток у крыльца.

Люцик наблюдал за мной с дивана, не вмешиваясь, но явно оценивая. И от этого взгляда мне, признаться, было слегка не по себе. Будто строгий редактор смотрел на черновик, при этом видя насквозь не рукопись, а меня.

— Что? — спросила я, отряхивая руки. — Не нравится, как я подметаю?

— Сойдёт.

— Ого, да это почти похвала. Дайте мне ручку, я запишу это!

Он снова фыркнул, но, кажется, это был уже фырк сдержанного смеха. Хотя как кошки вообще могут смеяться? Ах да, о чём это я? Он же наверняка может перестроить это тело как угодно? Или нет?

Вечером, когда камин снова разгорелся, я села напротив Люцика, скрестив ноги, и положила между нами лист бумаги с крупно написанными буквами. Тот самый, что я черкала впопыхах ещё в квартире, а потом запихнула в сумку.

— Давай договоримся, — сказала я. — Тебе сейчас трудно говорить. Мне — трудно ждать. Поэтому предлагаю: я задаю вопрос, ты показываешь буквы. Лапой или носом. Или стучишь хвостом. Идёт?

Люцик посмотрел на лист, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на снисхождение.

— Идёт.

Я улыбнулась, чувствуя предвкушение.

— Тогда первый вопрос: как ты себя чувствуешь?

Он поднял лапу, чуть помедлил и ткнул в букву «Т».

Затем — «Е». Потом «Р».

Я ждала.

— Терпимо, — закончил он, снова врываясь ко мне в голову, и я рассмеялась.

— Ну вот, а я тут алфавит раскладываю.

— Слова… ускользают.

Он отвёл взгляд, и я поняла: провал в памяти всё ещё давал о себе знать. Не так сильно, как после боя, но часть слов, образов, имён — ускользала, плыла, как слова, залитые водой на бумаге.

— Ничего, — ответила я тихо. — Справимся. Я буду спрашивать, ты — показывать. А если не сможешь — будем искать слова вместе.

Он кивнул.

Так и начались наши вечера у камина. Сначала — простые вопросы: «Хочешь пить?», «Болит плечо?», «Ты помнишь, как меня зовут?». Люцик отвечал то тыканьем в буквы, то коротким телепатическим импульсом, то просто морганием.