«Пирожок». Книга 3. Паром через реку БЛЯВА
— Теперь сможешь убить меня? — выдохнула она, наступая. — А? «Изобретательно больно». Помнишь? Что ты можешь теперь?
Грим вампирской королевы — тёмная помада, подведённые глаза, радикально выбритые виски — совершенно не скрывал того, что пряталось под ним. Ту девушку, которая когда-то говорила: «Я не ищу глубокий смысл в каждом пуке». Ту, что стояла на парковке и танцевала под светом фары, неуклюже, угловато, отчаянно. Ту, что не надела трусы перед свиданием, потому что слишком старалась быть желанной.
Я ударил в силе бытового насилия. Просто в корпус. Под дых.
Маша сложилась пополам. Скальпель выпал из пальцев и звякнул о кафель. Она рухнула на колени, схватилась за живот, закашлялась.
— Прости, — сказал я, глядя на её макушку. — Ты правда была красивой. Там. На парковке.
Она подняла голову, но я уже перешагнул через неё и вышел в коридор.
За спиной орал Стас:
— ВСТАТЬ! ДОГНАТЬ! ОЛУХИ!
Паша не глядя швырнул ведро с жижей под ноги ближайшему упырю. Упырь отпрыгнул.
Мы вылетели на парковку. Бро-мобиль стоял с заведённым двигателем. Тоха, увидев нас, распахнул дверь.
— Живо!
Мы запрыгнули. Дверь захлопнулась. Бро-мобиль рванул с парковки, и гравий брызнул из-под колёс веером. Тоха крутанул руль, подвеска жалобно стонала.
Сзади, из дверей больницы, вываливалась стая.
Бледные фигуры в развевающихся халатах выбегали на газон, прыгали через перила, скатывались по пандусу.
И тут в крышу ударило.
БУМ! Тяжёлый звук. На потолке, прямо над детской кроваткой.
БУМ! Будто картошка упала в ведро.
Соня подняла голову и как-то заинтригованно загукала. Миша перестал жевать ремень безопасности или что он там жевал.
— Они на крыше! — крикнул Паша.
Я выглянул в боковое окно. Свесился, насколько позволял ремень. Увидел край крыши — и бледную руку.
— Тряси! — крикнул я Тохе.
Бро-мобиль заложил такой вираж, что сверху донёсся визгливый скрежет когтей. БУМ-БУМ-БУМ! Этот глухой картофельный звук. Что-то мягкое перекатилось по крыше, ухнуло вниз, и в зеркале заднего вида промелькнула фигура, кубарем летящая по асфальту. Но на крыше оставались ещё. Я слышал, как они скребут когтями, переползают, ищут, за что зацепиться.
Соня вдруг перестала гукать и с пугающей для младенца осмысленностью отстегнула ремень. Тот с щелчком отлетел в стену.
— Соня! — крикнул Тоха, глядя в зеркало. — Пристегнись обратно!
Соня не слушала. Она встала на задние лапки, передними упёрлась в спинку сиденья и посмотрела на окно. Потом повернулась к Мише, который всё ещё сидел пристёгнутый, и издала короткий требовательный рык.
Миша перекусил ремень клыками — хрусть, и тот лопнул.
— Вы что творите?! — заорал Тоха.
Пока Тоха возмущался их поведением, двойняшки, не обращая на отца внимания, забрались на спинку дивана. Соня вцепилась в ручку окна, крутанула. Окно распахнулось. В салон ворвался ветер.
Бледная рука тут же метнулась внутрь — пальцы царапнули обшивку, вцепились в край окна. В проёме показалось лицо — перекошенное, с выпученным глазом. Упырь шипел, разевая рот.
Миша не раздумывал.
Он прыгнул вперёд и ткнул когтем прямо в этот выпученный глаз.
Хлюп!
Упырь заорал.
Глаз вытек.
Пальцы разжались, и упырь с глухим стуком отвалился в темноту. Соня удовлетворённо захлопнула окно. Миша облизал коготь. Они переглянулись, будто всю жизнь только этим и занимались, что выковыривали упырей из окон.
— Они... они его в глаз, — пробормотал Паша, глядя на двойняшек с ужасом и восхищением.
Тоха выдохнул. Уши его чуть приподнялись — кажется, он испытывал гордость.
Мы вырвались на прямую. Фары выхватывали пустую дорогу. Больница осталась позади.
— Соня! Миша! В кроватки! Живо! — скомандовал Тоха, и в его голосе прорезался тот самый тон, который я слышал у Рогны.
Двойняшки недовольно поворчали, но послушно улеглись, будто накапливая силы для чего-то более масштабного.
Бро-мобиль поплыл по шоссе.
И тут — БАБАХ.
Бабахнуло снизу. Автодом дёрнулся, клюнув носом. Тоха вцепился в руль двумя лапами. Нас потащило юзом по обочине. Фары выхватили из темноты кусты, потом покосившийся дорожный знак, потом бетонный отбойник, который надвигался слишком быстро.
— Тормози! — крикнул Паша.
— Я торможу! — рявкнул Тоха.
Автодом замер в полуметре от отбойника. Тоха выдохнул, его когти оставили на оплётке руля глубокие борозды. Он смотрел вперёд — туда, где фары освещали бетонный отбойник.
— Колесо пробито.
Он отстегнул ремень. Открыл дверь. Вышел наружу, и я — за ним.
Правое переднее колесо действительно было вспорото. Из дыры торчал ржавый уголок — бюрократическая насмешка судьбы над попыткой эпичного побега.
— Запаска есть? — спросил я.
— Есть. В багажнике… — Тоха запнулся.
Я проследил за его взглядом. На дороге, в километре от нас, из-за поворота показались три пары фар. Они двигались целенаправленно.
— Упыри, — прошептал Паша. — Они нас догнали.
Фары приближались. Теперь уже можно было разглядеть машины: три седана без номеров, с тонированными стёклами. Та самая, что висела у нас на хвосте весь вечер, шла первой.
Колонна остановилась. Фары погасли одновременно — три пары жёлтых глаз захлопнулись разом. Двери открылись беззвучно. Из машин вышли люди в одинаковых серых плащах.
Из передней машины выкатился наш старый знакомый чиновничий гном — Нарцисс Панелевич. Его плащ волочился по земле.
Я откинул полу куртки. Положил ладонь на плеер в кармане. Он молчал.
— Доброй ночи, — пропел он своим материнским голосом, и от этой липкой, почти женской заботливости доброты совсем не прибавилось. — Какая неожиданная встреча. Зайцев. Хряков. Товарищ Сяпрямтрямский. Все в сборе. Как я и люблю.
Панелевич не доставал компостер. Сцепил пальчики за спиной и улыбался. Улыбка была похожа на трещину в раме — вроде и небольшая, а за ней сквозит.
— У вас пробито колесо, — сказал он. — Какая досада. Сейчас наши сотрудники помогут его заменить, и вы проследуете за нами.
— Куда? — спросил я.
— В управление, — ответил Панелевич. — Вас заждались, ребятушки.
Панелевич смотрел на меня. Улыбался своей трещиноватой улыбкой и ждал ответа.
Контролёры знают про упырей? Или не знают? А если и узнают — про то, что я создал целую стаю заряженных, да ещё каких: тупых, опасных, — меня не простят. Это вам не клуб Граф. Это нарушение всех мыслимых и немыслимых конвенций. За такое не минусуют баллы. За такое аннигилируют.
Но Панелевич не нападал.
Я обернулся на дорогу. Там, в темноте, на границе света, прятались фигуры. Упыри. Они не подходили ближе — боялись контролёров. Глаза их горели в темноте голодным светом.
Контролёры Панелевича и упыри Стаса. А мы между ними. Западня.
Тоха перехватил мой взгляд. Кивнул — коротко, едва заметно. Он всё понял. Паша тоже понял. Даже Соня с Мишей, прилипшие к окну, кажется, понимали больше, чем хотелось бы.
— Конечно, мы поедем за вами, — согласился я, натянуто улыбаясь.
— Вот и славно, — пропел он. — Зайцев, ты делаешь успехи. Я старею и становлюсь сентиментальным — может, даже сниму тебе пару минусов.
Он развернулся и засеменил к своей машине.
Мы ехали молча.
Несколько часов. Может, больше. Время в дороге теряет смысл, когда за окнами одна и та же темнота, и фары выхватывают только серый асфальт и белую разметку.
Рассвело.
Упыри остались на обочине. Я не видел их, но чувствовал. Где-то там, в придорожных кустах, в тенях, которые не рассеивались даже с рассветом, они двигались за нами. Не приближались, не отставали.
Соня смотрела в заднее окно и тихо, угрожающе шипела.
Дорога петляла. Леса сменялись полями, поля — мостами над тёмными реками, названий которых я не знал. Потом седан Панелевича мигнул поворотником и свернул в неприметный перелесок.
Знаете эти повороты? Одни — большие, с указателями, с яркими стрелками, которые кричат: «Сюда!», а другие такие, что сворачивают в обратную сторону против движения, и ты можешь ездить хоть каждый день мимо, но никогда не обращаешь внимание и даже не знаешь, куда он там ведёт, этот маленький, затаившийся в кустах поворотик.
Мы свернули в этот просвет.
Дорога была узкая, разбитая. Ветки скребли по бортам. Бро-мобиль переплывал через колдобины.
А потом лес кончился — и мы выехали на бетонную площадку.
КПП. Шлагбаум. За колючей проволокой — заросли. В будке сидел охранник, который сторожил эти заросли. Он даже не посмотрел на нас — просто поднял шлагбаум, когда седан Панелевича поравнялся с ним.
Седан въехал под шлагбаум. И — пуф.
Машина прошла сквозь туман и исчезла. Просто перестала быть, будто её стёрли ластиком.
Контролёр сзади посигналил: давай, не тормози.
Я смотрел, как шлагбаум надвигается на лобовое стекло. Рядом с ним, в воздухе, висело родное унылое серое тесто.
Туманное тесто коснулось лобового стекла.
И мир моргнул. За окнами стало другое небо. Другая дорога. Другой воздух.
Она стояла прямо там, упираясь шпилем в низкие облака. Семь этажей. Светло-бежевый камень. Колонны. Барельефы: шестерёнки, колосья, книги. Сталинская высотка. В лесу. Это было неправильно. Физически неправильно. Она не должна была здесь стоять. Не должна была возвышаться над чахлым подлеском, доминировать над этим болотом, тянуться к небу там, где небо принадлежало деревьям.
Я смотрел на высотку и думал: как она здесь оказалась? Кто её построил? Когда? Для чего? И почему никто в городе никогда о ней не говорил?
Вопросов было больше, чем ответов. Но спрашивать было некого. Панелевич уже открывал дверь главного входа.
Сзади, в салоне, тихо сопели Соня и Миша. Набегались за ночь. Миша прижимал к груди Пашин ботинок, который так и не отдал. Соня лежала на спине, раскинув лапки, с блаженной улыбкой во сне.
Они восстанавливали силы.
Для чего — я пока не знал. Но подозревал: это «большое» начнётся уже сегодня.
Глава 6 Серёжин сон
Мне снилась Лика.
Мы с ней лежали в заброшенном санатории. Старые матрасы, сухие сосны за разбитым окном. Где-то тихо играло радио — «Маяк». Песня заедала на одной строчке: «Прискакал ко мне лесной олень…» — пауза, хрип, и снова: «Прискакал ко мне лесной олень…»
Лика лежала на продавленной кровати. Сетка провисла под ней, и рыжие волосы текли сквозь ячейки вниз, к полу, в самый мох. Мох был такой же рыжий, как она. Он поднимался от потрескавшегося пола, оплетал металлические ножки и тянулся навстречу её прядям, словно отчаянно хотел с ними слиться.
Она была голая. В том смысле, в каком бывают голыми деревья зимой: беззащитно, честно, с какой-то тихой, почти святой простотой, будто ей ещё никогда не делали больно. Веснушки рассыпались по плечам, груди и животу, будто мелкая ржавчина на старой белой эмали. Лика лежала, закинув руки за голову, и смотрела на меня с тихой улыбкой.
— Ты опять думаешь об этом, — сказала она.
— Я думаю, это правда поможет нам всем, — ответил я.
— Марк не может этого знать, — Лика покачала головой. — Все его эксперименты — это чистое безумие.
— Лика, он стоял у истоков. Он гений, — упрямо добавил я, — и он мой друг.
Я смотрел на её тело. Оно пахло мхом.
— Серёжа, — позвала Лика. — Иди сюда.
Она не двигалась. Просто сказала — и беспомощно, очень доверчиво, протянула руку ладонью вверх. Воздух огустел.
Я встал на колени перед кроватью. Панцирная сетка скрипнула. Мох под коленями был тёплым и влажным, словно собачья шерсть. Он дышал. Или это мне снилось, что мох дышит, — во сне всё дышит, даже стены.
Я поцеловал её колено. Пятнышки веснушек на коже складывались в созвездие, которого нет на небе. Лика вздохнула и выгнула спину, её кожа натянулась, и проступающие рёбра очертили контуры бледных, далёких островов.
Дальнейшее стало неизбежным.
Мой язык скользил по её бедру, собирая рыжие моховые нити, которые уже переползли с пола на кровать. Мох был повсюду — он оплетал её лодыжки, вился вокруг талии, забирался в подмышки нежно, почтительно, как любовник, который знает своё место. Я не отгонял его. Я сам был как мох — тянулся, обволакивал, прорастал.
Я вошёл в неё, и радио переключилось. Голос Левитана: «Внимание! Говорит Москва. Показывает Москва. Работают все радиостанции...» — и снова шум.
Лика двигалась подо мной в ритме, который не совпадал ни с музыкой, ни с голосом, ни с дыханием мха. Её ноги обвили мою шею, пальцы намертво вцепились в волосы. Она смотрела в потолок не мигая, и в её зрачках отражался потолок санатория, чистый и ясный, как у ребёнка, которого ещё не научили бояться.
И тут пошли черви.
Сначала один — тонкий, полупрозрачный. Он плавно высунулся из трещины в штукатурке и замер, принюхиваясь. Потом второй — из вентиляционной решётки. Третий — из-под кровати. Они стекались сюда со всего заброшенного здания — белые, розовые, серые — и замирали по периметру, наблюдая.
Я не мог видеть их глазами, ведь я был внутри неё. Но я всё равно каким-то образом их видел, осязал их присутствие. Лика, кажется, тоже это чувствовала: её улыбка стала шире, а зрачки круглее.
— Не останавливайся, — сказала она. — Они просто смотрят. Им интересно. Они хорошие. Им, наверное, просто одиноко и холодно там, в темноте.
Черви подползали ближе. Они свивались в склизкие клубки и снова расползались. Они сомкнулись вокруг кровати ровным кольцом, будто кто-то очертил нас мелом. И в этом круге, под аккомпанемент помех и левитановского баса, мы продолжали любить друг друга, а мох рос и рос, и уже не разобрать было, где кончаются её волосы и начинается этот чёртов мох; где кончается мох и начинаются черви; где кончается сон и начинается что-то другое.
Лика кончила. Я понял это по тому, как её рёбра проступили клавишами, и по тому, как мох на секунду стал ярко-оранжевым, а черви замерли все разом, будто по невидимой команде. Она вскрикнула — резко, почти выругалась.
Радио всхлипнуло и затихло.
Черви потянулись обратно в свои щели — медленно, неохотно, словно зрители, покидающие зал после хорошего спектакля. Мох побледнел и стал просто мхом.
Лика закурила. Откуда у неё в голых руках взялась папироса — бог знает. Сизый дым поднимался к потолку, послушно сворачиваясь в плотное облако. Она делала это задумчиво и очень просто, будто не было никакого таинства, а была только бесконечная, спокойная нежность.
— Не рискуй, — сказала она буднично. — Я ему не доверяю. Он всех нас доведёт до могилы.
Я не стал спрашивать, о ком она. Я и так знал.
— Я подумаю, — ответил я.
— А твоей семье он сказал о том, что хочет сделать? — она выпустила дым через нос.
Серёга молчал. Я чувствовал его молчание изнутри.
— Не говори им, — сказал я наконец. — Не говори никому.
Я смотрел, как мох затягивает её ноги — теперь уже не нежно.
Белый свет.
Я открыл глаза.
Санаторий исчез. Вместо мха — простыни. Вместо червей — тишина.
Паша спал на диване, в обнимку с Соней и Мишей. Соня обхватила его голову лапками, Миша устроился на животе.
Я просто вырубился на несколько минут. Тесто в боку шевелилось. Но в этот раз не как обычно.
— Серёга, — позвал я одними губами.
Он не ответил. Но плеер в кармане куртки нагрелся, распространяя слабое тепло.
Спать больше не хотелось. Перед глазами всё ещё стояла Лика — рыжие волосы, веснушки, мох, черви. И её слова, обращённые ко мне, хотя говорила она с Серёгой.
Глава 7 Ням
Сон оборвался без перехода. Просто лопнул, как мыльный пузырь, оставив во рту привкус папиросного дыма.
— Ты как, бро? — Тоха уже не спал, сидел на скрипучем диване, глядя перед собой тяжёлым, немигающим взглядом человека, который проснулся слишком рано.
— Нормально, — соврал я.
Комната была похожа на декорацию к фильму о советском рае. Большие окна с тяжёлыми шторами. Письменный стол с зелёным сукном. Лампа под абажуром с дурацкой мещанской бахромой, которая так и напрашивалась, чтобы её потрогали. На подносе — тарелки, накрытые салфетками. Графин с водой. Стаканы.
Паша, повинуясь пищевому инстинкту, уже отложил двойняшек и шуршал салфетками у подноса.
— Тут еда, — прошептал он.
Еда была странная. В белой керамической миске дымился молочный суп с вермишелью. На поверхности плавала пенка — жёлтая, морщинистая, как кожа на пятке старухи. Рядом, на блюдце, отдыхала котлета с макаронами. Котлета была в форме идеального овала. Макароны слиплись. В стакане — компот из сухофруктов.
— Молочный суп, — вздохнул Паша. — С детства терпеть не могу.
Со скуки Тоха изучал содержимое шкафа — дубовый с виду тёмно-синий костюм от «ЛЕНПРОМШВЕЙ» и белую рубашку, застывшую в целлофане. Эту тоскливую тишину оборвал телефон, зашедшийся трелью в его кармане.
Уши Тохи как-то сами собой прижались к черепу. Он провёл мохнатой лапой по морде лица, как бы стирая усталость, и прошептал: «Всем молчать. Рогна».
Он включил громкую связь. Голос ударил из динамика с такой вибрирующей, женской мощью, что казалось, у балерины в серванте сейчас треснет фарфоровая пачка.
— Антошенька-а-а! Ты почему не звонишь?! Где вы?! Что с детьми?!
— Всё нормально, дорогая, — сказал Тоха. Голос у него был бодрый, почти жизнерадостный. Так говорят люди, которые смотрят на труп и убеждают жену, что они на пикнике. — Всё отлично.
— Что значит «отлично»?! Где Миша? Где Соня?
Соня и Миша, услышав свои имена, потянулись к телефону. Тоха отдёрнул трубку.
— Они спят, Рогна. И Мишенька, и Сонечка. Все спят. Они набегались. Тут...
Он обвёл взглядом зал. Герб. Люстры. Колонны.
— Тут... райские облачка. И сахарная вата.
Я закрыл лицо рукой. Паша тихо сполз по стене.
— Какие ещё облачка?! — взвыла Рогна.
— Ну, такие... розовые. Тут аттракционы. Мы ехали-ехали, а тут парк. Для деток это очень хорошо.
— Антошенька, я тебя умоляю, — голос Рогны стал тихим и опасным. — Ты сейчас стоишь посреди какой-нибудь разрушенной психушки и врёшь мне. Я это чувствую. У меня рога вибрируют, когда ты врёшь.
Уши Тохи почти свернулись в трубочку.
— Рогна, честное слово. Тут... карусель. И колесо обозрения. Соня покаталась, ей понравилось.
— Дай сюда ребёнка! — взвыла Рогна. — Дай трубку.
Тоха осторожно поднёс телефон к Соне. Та уставилась на трубку янтарными глазами. Потом открыла рот — и выдала такое громкое «ГУ-У-У», что динамик захрипел.
В трубке повисла пауза.
— Это она сказала «гу»? — спросила Рогна.
— Да. Она говорит «я люблю тебя, мамочка».
Рогна на том конце провода как-то сразу обмякла.
— Ладно, — выдохнула она уже без вибрирующей стали. — Ладно, мой хороший. Корми их. Шапочки надевай.
— Обязательно, родная. Тут как раз продают сахарную вату в форме шапок.
Гудки.
Тоха почесал ухо, словно снимая с него макаронину.
— Какие ещё шапочки? — Паша подал голос с пола.
— Не знаю, — Тоха пожал плечами. — Наверное, где-то в машине валяются.
Он посмотрел на меня и сел.
Я отошёл к окну и отодвинул штору. Внизу, на бетонной площадке, стоял наш Бро-мобиль. Чуть выше, над верхушками деревьев, по небу пробегала странная рябь — не свет, а оптическое искажение. Может, это была просто иллюзия, а может, здесь, на высоте, само время текло иначе. Но в оконном стекле я вдруг отчётливо различил далёкие очертания одинокого маяка.
Бок горел. Тесто внутри шевелилось — не латало, а именно шевелилось, будто что-то хотело выбраться наружу.
— Сём, — позвал Паша. — Ты чего?
— Ничего.
Я отошёл от окна. Прислонился к серванту. Балерина за стеклом дрогнула.
— Это странно, — сказал Тоха. Уши его стояли торчком. — Нас везут чёрт знает куда, в лесную глушь, в высотку, которой тут быть не должно. Просто взяли и привезли. Дали люкс, молочный суп, шмотки какие-то... Ты прикинь, бро?
— И что-то мне подсказывает, — добавил Паша, — что это не потому, что они нас полюбили.
— Именно, — кивнул Тоха. — Что им надо?
— Им что-то известно, — сказал я.
— А что, если им известно про всё?.. — Паша понизил голос. — Про упырей. Про то, что я простак. Про то, что ты... ну, создал их, считай...
— Они не знают, — перебил Тоха. — Потому что если бы знали — нам всем уже был бы пиз… — он закрыл Соне ушки и договорил слово одними губами.
— Но рано или поздно... — не унимался Паша.
— Паш! — Тоха хлопнул лапой по столу. Суп в миске колыхнулся. Пенка прилипла к стенке и медленно сползла обратно. — Хорош. Дай лапшу хотя бы поесть спокойно.
В тишине было слышно, как Соня грызёт ножку серванта. Хрум. Хрум. Хрум.
Мой бок горел всё сильнее. Я дёрнулся. Никто не заметил.
— Где тут ванная? — спросил я.
— Вон дверь, — махнул Тоха.
Я заперся в ванной. Стянул куртку и футболку. Ткань шрама разъехалась. Сложенные стопочкой полотенца смотрели на меня с немым укором.
Я наклонился ближе к зеркалу.
Края были влажные, розоватые, и изнутри что-то торчало.
Я повернулся боком к свету.
Медленно поднёс палец к ране.
Там была пасть!
Узкая щель, растянувшаяся вдоль края раны. Когда я поднёс палец слишком близко, щель приоткрылась. Внутри блеснули зубы. Между ними копошился язык.
Я отдёрнул палец.
Пасть захлопнулась.
В зеркале отражался я — бледный, с дурацкой причёской, с пастью на боку.
Я сделал шаг назад. Пасть вновь приоткрылась — и из неё высунулся кончик языка. Он облизал край раны, собирая капельки сукровицы.
Меня затошнило.
Я включил воду. Зачерпнул в ладонь. Плеснул на рану.
Пасть оскалилась — и вдруг чихнула. Капли разлетелись по зеркалу.
— Будь здоров, — сказал я вслух. Потому что что ещё, б@#ть тут, скажешь?
Я стоял и смотрел на это. На пасть, которая облизывалась. В зеркале отражался я, но теперь я знал: я больше не один. И, может быть, никогда не был один.
В дверь постучали.
— Сём! — голос Паши. — Ты там живой?
— Сейчас-сейчас.
Я натянул футболку. Ткань легла на рану, и я почувствовал, как кто-то изнутри провёл по ней мокрым языком. Я вышел к ребятам. Паша посмотрел на меня, но ничего не спросил.
Тоха сидел на диване, держа Соню на коленях. Миша спал, свернувшись клубком и накрывшись хвостом.
— Что там? — спросил Тоха.
— Ничего.
— Точно, бро?
— Я сказал — ничего!
Он замолчал. Соня открыла глаза, посмотрела на меня — пристально, не мигая, — и снова закрыла. Она знала — дети, наверное, чувствуют, когда у взрослых едет крыша.
Я сел на стул. Молочный суп остыл, пенка бронёй затянула всю поверхность.
В дверь постучали. Три удара. Чётких.
— Открыто, — сказал Тоха.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Панелевич. За его спиной — двое Контролёров в парадной форме: чёрные кители с серебряными пуговицами.
— Товарищ Сяпрямтрямский, — пропел Панелевич, и голос его звенел, как пионерский горн. — Остальные товарищи. Пройдёмте!
Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Контролёры вытянулись по стойке смирно. Сумка Панелевича, которую он по-прежнему таскал за собой, тюкнулась о дверной косяк.
— Куда? — спросил Паша.
— В Малый зал Совета, — Панелевич просиял. — Для официальной церемонии. Вас ждут.