Пустоши: Пепел и тени
Первое время он существовал как пустая оболочка. Как заколоченный гроб, в который по чьей-то злой шутке забыли вбить последний гвоздь. Он стал механизмом. Безупречным, методичным и абсолютно равнодушным. Суорн мыл пробирки, оттирал полы и смешивал порошки с заведенной точностью, не произнося ни слова.
Это сводило родных сыновей аптекаря с ума.
Марку было шестнадцать, Тоду — четырнадцать. Рослые, прыщавые подростки, упивающиеся высоким статусом и собственной безнаказанностью, они с первых дней возненавидели молчаливого приемыша.
Поначалу они били его каждый день. Били в подсобке, зажимая в угол между пыльными мешками с сушеной корой, били на заднем дворе, втаптывая его худенькое тело в грязный песок и ржавую пыль. Но в их жестокости не было той леденящей, темной решимости, которой обладал убитый отец Суорна. Марк и Тод были обычными трусами: им нравилось причинять боль тому, кто слабее, но перейти черту и по-настоящему убить человека им просто не хватало духу.
К тому же, бить Суорна оказалось до жути… неуютным занятием.
Любой нормальный ребенок плакал бы. Умолял о пощаде. Сворачивался бы в клубок, скулил, звал маму или хотя бы пытался закрыть лицо руками. Суорн не делал ничего из этого. Из-за своей скрытой теларийской крови он пугающе быстро исцелялся, а его болевой порог казался неестественно высоким. Но страшнее всего было то, что происходило у него внутри. После того как Ати умерла на его руках, душа мальчика просто выключилась, оставив после себя выжженный кратер.
Когда тяжелый ботинок Марка впечатывался ему в живот, Суорн просто падал. Он не издавал ни звука. Его удивительно светлые, по-взрослому глубокие глаза смотрели сквозь обидчиков с пустой отрешенностью трупа. Он реагировал на побои так, словно его тело принадлежало кому-то другому, а сам он находился за тысячи шагов отсюда.
В один из дней, когда Тод в очередной раз приложил Суорна лицом о косяк, а мальчик лишь медленно сполз по стене, оставляя кровавый след, и уставился в пустоту своим мертвым, потухшим взглядом, Марк не выдержал. Старший брат тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами, но вместо торжества в его глазах читался суеверный, липкий страх перед этим ненормальным ребенком.
— Да пошел ты, — с отвращением выплюнул Марк, отступая на шаг. — Пинать говно и то интереснее. Оно хотя бы воняет. Пойдем отсюда, Тод. Этот ублюдок и так уже дохлый.
Они ушли, а Суорн вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, поднялся на ноги и пошел работать.
Его работа в аптеке старика Харлана пугала братьев не меньше, чем его молчание. Суорн словно не был ребенком. Он действовал как безупречно отлаженная, заведенная машина — методично, безэмоционально, идеально точно. Харлан Штопальщик часами мог наблюдать из-за прилавка, как этот немой оборвыш перебирает ампулы, сортирует травы и моет пробирки. Маленькие пальцы Суорна ни разу не дрогнули. Он взвешивал опасные порошки на ювелирных весах с такой механической безупречностью, что старик чувствовал холодок вдоль позвоночника. В этой бездушной, машинной точности уже тогда угадывался врачебный талант, но пока она была лишь механизмом обреченности. Суорн просто ждал, когда наступит конец.
Дни сливались в один бесконечный, серый, пыльный поток стерильной рутины и тишины. До тех пор, пока в один из душных вечеров, вынося ведро с кровавыми бинтами и грязной водой на задний двор, Суорн не услышал звук.…Это был даже не звук, а слабое, влажное шуршание в придорожной пыли у помойки. Суорн остановился.
Обычная пустынная крыса. Кто-то из уличной шпаны или сыновей старика ради забавы перебил ей камнем задние лапы и бросил подыхать в пыльную канаву у черного входа. Зверек лежал в грязи. Маленький, серый, с окровавленными лапами и пятном запекшейся крови на боку. Он задыхался. Его крошечные ребра судорожно ходили ходуном, пытаясь захватить иссушающий воздух, а в черных бусинках глаз стоял тот самый, до боли знакомый, первобытный ужас перед надвигающейся тьмой.
Суорн стоял с пустым ведром в руках, и вдруг перед его мысленным взором с тошнотворным хрустом провернулась шестеренка. Это была не крыса. Это была мама, лежащая навзничь на полу их хибары. Это была Ати, хрипящая в бреду в темном сарае. Тот же запах. Та же беспомощность. Костлявая старуха-смерть снова пришла, чтобы забрать кого-то прямо у него на глазах, насмехаясь над его бессилием.
«Нет».
Слово не прозвучало вслух, но оно вспыхнуло в его омертвевшем мозгу ослепительной сверхновой. Ведро со стуком покатилось по пыли.
Суорн бросился на колени, его длинные, тонкие пальцы с поразительной, хирургической нежностью подхватили переломанный комочек шерсти. Он влетел в подсобку, не обращая внимания на окрик Марка. Его взгляд, месяцами остававшийся пустым, теперь горел тем самым неостановимым огнем абсолютной, фанатичной концентрации.
Мальчик смахнул с рабочего стола бинты и положил зверька под яркий свет лампы. Он не помнил, как в его руках оказались пинцет, тончайшая шелковая нить и капля драгоценного спирта. В этот момент включилась генетическая память и те обрывки знаний, которые он впитал от старика. Суорн работал так, словно от этого зависела судьба вселенной. Он ювелирно вправлял крошечные раздробленные косточки. Накладывал микроскопические лубки из спичек. Зашивал рваную рану на боку стежками, ровности которых позавидовал бы лучший теларийский портной. Он остановился только тогда, когда его окровавленные пальцы легли на грудку крысы. Под подушечками его пальцев билось крошечное сердце. Оно больше не трепыхалось в агонии. Ритм стал ровным. Уверенным. Живым.
Суорн смотрел на этот маленький спасенный комочек, и ледяная плотина внутри него с оглушительным треском рухнула. Семилетний мальчик осел на пол подсобки, прижал грязные ладони к лицу и впервые с того дня, как умерла сестра, разрыдался. Он плакал взахлеб, раскачиваясь из стороны в сторону, оплакивая мать, отца, Ати и свое сгоревшее детство. Но сквозь эти слезы пробивалось что-то новое, могучее и неистребимое.
Он не смог спасти их. Но он обманул смерть сегодня. Он вырвал у нее эту крошечную жизнь. И он будет делать это снова и снова.
…
В тот вечер Харлан Штопальщик не стал ворчать, когда застал немого приемыша в пыльной колее заднего двора. Старик замер, уронив окурок, и просто смотрел, как этот жуткий, ненормальный ребенок с абсолютно неживым лицом и трясущимися руками собирает переломанные кости крошечного пустынного зверька. Пальцы мальчика скользили с пугающей точностью — так, словно он видел сквозь кожу и мышцы…
В тот день Харлан понял две вещи.
Первая: этот мальчишка был гением, рожденным вырывать жизни у Смерти. Вторая: Харлан был обязан передать ему всё, что знал сам.
Следующие три года изменили всё. Побои сводных братьев не прекратились, но Суорн перестал их замечать окончательно. У него появилась Цель. Он учился так, как не учился ни один человек в Пустошах. Он впитывал знания старика не как ребенок, а как губка, как безупречный механизм. Харлан учил его шить рваные раны, вправлять суставы, смешивать обезболивающее из ядовитых пустынных кореньев, и Суорн доводил каждое движение до абсолютного, машинного совершенства. У него была своя, жутковатая фора — уникальное чутье на скрытые повреждения и пульсацию жизни, доставшееся ему от теларийской крови матери. Старик часто ловил себя на том, что ему становится не по себе: ученик превзошел учителя еще на втором году обучения.
А потом Харлан умер.
Смерть, которую старик так часто отгонял от чужих порогов, пришла к нему самому — тихо, под утро, просто остановив его уставшее сердце. Для его сыновей — Марка и Тода это означало одно: теперь аптека полностью принадлежит им. А значит, пришло время навсегда избавиться от жуткого приемыша.
В тот душный вечер, когда пыльная буря царапала ставни, Марк спустился в подсобку, добела сжимая в потной ладони отцовский дробовик. Тод жался у него за спиной, нервно облизывая пересохшие губы. Они собирались его убить. Свести счеты за свой собственный липкий страх, за все те разы, когда чувствовали себя ничтожествами под пустым взглядом этого ненормального пацана.
Суорн сидел на полу и методично укладывал вещи в потертую холщовую скрутку. Он даже не вздрогнул, когда лязгнул затвор и дуло дробовика уставилось ему в затылок.
Мальчик медленно повернул голову. Его светлые, пустые глаза, в которых не было ни капли страха, встретились с бегающим взглядом Марка. И в этот момент девятнадцатилетний громила с пушкой вдруг осознал пугающую истину: если он нажмет на курок, этот жуткий отброс не умрет.
Он просто встанет, истекая кровью, которая тут же начнет сворачиваться благодаря треклятым мутациям или черт знает чему еще, и тогда дробовик уже не поможет.
У Марка задрожали руки. Палец соскользнул с курка. — Пшел вон, — хрипло выдавил старший брат, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — Убирайся в Пустоши, гад, пока я не размазал тебя по стене.
На угрозу Суорн отреагировал с эмоциями трупа — никак. Ни злости, ни обиды, ни торжества. Для него братья были просто фоновым шумом, пылью под ногами. Затянув ремешок на холщовой скрутке, он поднялся и молча прошел мимо них, даже не задев плечом. Он не взял из запасов Штопальщика ни денег, ни еды, ни теплой одежды. В его скрутке лежал лишь самый необходимый минимум, который он методично и хладнокровно стащил с аптечных полок: пара хирургических зажимов, моток стерильных нитей, несколько ампул с сильным обезболивающим и острый скальпель.
Выйдя за порог, Суорн остановился. Радиоактивный ветер Пустошей трепал полы его слишком большой, изношенной куртки, но одиннадцатилетний мальчик даже не ежился. Песок скрипел на зубах, мелкая серая пыль оседала на бледных щеках, но Суорн смотрел только вперед и вверх.
В его руке была крепко зажата потертая холщовая скрутка. Скальпель. Пара зажимов. Стерильные нити. Смешное, почти жалкое оружие для того, кто в одиночку выходит в огромный выжженный ад. Но Суорн не собирался воевать с Пустошами…
Он собирался воевать с правилами самого мироздания.
Шагая по растрескавшейся земле, он думал о Харлане. Старик Штопальщик дал ему ремесло. Старик научил его всему: как сшивать рваную плоть, как сбивать жар, как выторговать у Смерти еще пару дней, недель или даже лет.
Выторговать. Вот в чем была главная и самая горькая ошибка Харлана.
Травы, мази и настойки были лишь жалкой взяткой, жалкой попыткой откупиться от неизбежного. Суорн слишком хорошо помнил, как остывало крошечное тело его сестренки. Он помнил это леденящее ощущение ускользающей пульсации под своими дрожащими пальцами. И он больше не собирался ни с кем торговаться. Смерть была прожорливым вором, а Суорн шел туда, где его научат, как отсечь этому вору руки.
Он поднял взгляд. Сквозь токсичный пепельный смог, там, в недосягаемой вышине, угадывались смутные, исполинские силуэты парящих Цитаделей. Скрытый во мгле безжалостный циферблат часов. Там, на самом верху, на отметке полуночи, висел Город 12. Обитель высшей науки, стерильного разума и абсолютного знания. Место, где нет грязи, бессилия и нет места случайностям…
Ветер завыл сильнее, равнодушно заметая его одинокие следы у порога старой аптеки. Одиннадцатилетний мальчик со странными, не по-детски спокойными светлыми глазами мерным шагом уходил во тьму Пустошей. В его карманах не было ни крошки хлеба, а впереди лежали десятки миль мертвой земли, кишащей мутантами и мародерами. Но он знал, что дойдет.
И у смерти не хватит сил его остановить.
Глава 2. Сломанная кукла
Безупречно белый, стерильный свет хирургических ламп отражался в луже густой черной сукровицы, натекшей на кафельный пол.
Двое молодых лаборантов в защитных костюмах брезгливо перекатили двухметровое, изломанное мутациями тело на край утилизационного шлюза. Тело было долговязым, бугристым, с выпирающим костяным хребтом, прорвавшим остатки больничной сорочки.
— Готов, — выдохнул первый, стряхивая черную слизь с перчаток. — Спускай. Второй лаборант потянулся к рычагу шлюза, бросив на изуродованное язвами лицо короткий взгляд: — Жуткая дрянь. А ведь когда-то был классным спецом. Слышал, он сам к нам пришел? — Угу. Надеялся, что наши высоколобые выжгут из него заразу. Говорят, у него в геноме была чистая теларийская кровь. Шеф думал, этот биоматериал будет регенерировать вечно. — Ндааа… в конечном итоге, телари оказался одноразовым, как и все, — хмыкнул первый. — Давай рычаг уже.
Лязгнул металл. Створки шлюза разошлись, и массивное тело с глухим шорохом скользнуло во тьму лифтового мусоропровода, навсегда покидая небесные лаборатории Города 12.
…
Судьба — та еще паршивая сука. Суорн всегда отдавал должное ее извращенному чувству юмора.
Он лежал на спине, уставившись в затянутое токсичным пепельным смогом небо. Глубоко внутри его раздробленного падением тела с тошнотворным, влажным хрустом срастались кости и рваные органы. Проклятая теларийская регенерация. Она не дала ему умереть на операционном столе технократов, и она же не дала ему разбиться насмерть о груду гниющих тел внизу.
Суорн медленно, преодолевая боль, поднял руки и посмотрел на них. Шесть четырехсуставчатых пальцев. Длинные, неестественные тонкие когти вместо ногтей. В его почерневшем, покрытом язвами горле забулькал сухой, лающий звук. Это был смех. Грубый, безжалостный смех над самим собой. Какая потрясающая карьерная лестница!
Почти десять лет назад наивный малолетний бродяга сбежал с такой же помойки в радиоактивную мглу, свято веря, что наука способна победить Смерть. Он карабкался наверх, выдирая зубами знания, пока не стал Санатором. Стал тем, кто носил ослепительно белый халат в чистейших клиниках Города 12.
А затем память, не спросив разрешения, подсунула ему короткую, пронзающе яркую вспышку. Темные волосы, пахнущие спиртом и мылом. Искренняя, понимающая улыбка. Маленький спасенный зверек на ее руках. И внезапный укус… Рита.
Суорн судорожно втянул воздух со свистом сломанного механизма, словно ему в грудь вогнали ржавый штырь. Вина обрушилась на него удушающей волной, грозя раздавить остатки рассудка. Он отдал Городу 12 свое тело, наивно веря, что скальпели вырежут из него эту мутацию и эту вину. Они и вырезали. Выпотрошили, превратили в пугающего монстра, а когда биоматериал начал распадаться и гнить — просто спустили в унитаз.
Он заставил себя засмеяться снова, прячась за этим лающим, неестественным звуком от сводящей с ума боли. Хладнокровие отца сейчас было как нельзя кстати. Не время скулить.
Круг замкнулся.
Глядя на ржавые остовы машин и копошащихся в отдалении мусорных крыс, изуродованный мутант почувствовал внезапное, пугающе глубокое умиротворение.
«Все правильно, — подумал он, тяжело усаживаясь на груде окровавленных гниющих трупов. — Дерьмо всегда возвращается в канализацию».
Там, наверху, обитали чистые, праведные и гениальные. А его место было здесь, на дне. Он — биологический мусор, отрыжка технократов, бракованная деталь. Его руки способны приносить лишь смерть. И больше он никогда не попытается карабкаться наверх. Мутант тяжело поднялся с горы тел, пугая копошащихся поблизости крыс. Ветер Пустошей мазнул по его изуродованному язвами телу токсичным смогом. Найдя на ком-то гору истлевшего тряпья, он закутался в грязные, вонючие лохмотья и тяжело прошел еще несколько сот шагов… пока не споткнулся обо что-то твердое. Суорн опустил взгляд. Его шестипалая рука, покрытая омертвевшей черной плотью, внезапно наткнулась на нечто странное среди остатков гниющих тряпок и тел.
Это был не кусок искореженного металла. Его острые хирургические когти зацепили гладкий, безупречно отполированный предмет.
Суорн поднес находку к лицу. Поначалу его новые, мутировавшие глаза со сплошными черными склерами, постоянно слезящиеся густой сукровицей, видели картинку мутно и расплывчато. Но затем зрение сработало со внезапной, нечеловеческой резкостью: взгляд мгновенно сфокусировался на предмете, различая микроскопические детали с идеальной точностью.
Это была изящная полумаска, искусно вырезанная из белой кости. Замысловатая, тончайшая резьба складывалась в симметричные, неземные узоры, совершенно чуждые этому грязному аду. Творение рук телари… Кусочек забытого Рая, выброшенный в канализацию мира точно так же, как и он сам.
Прикосновение к холодной, гладкой кости вдруг ударило по обнаженным нервам памяти, пробивая броню его только что выстроенного цинизма.
Мама.
Атея, телари из верхних колоний, чей светлый образ навсегда остался в его выжженном детстве. Суорн вспомнил изящество ее невесомых, светлых одежд неведомого кроя, которые так нелепо и трагично смотрелись в грязном дворе бандитского логова его отца. Он вспомнил тонкие резные костяные украшения, которые она носила на своих бледных запястьях. Найденная маска дышала тем же забытым, ангельским покоем.
Его губы дрогнули в подобии кривой усмешки, обнажив ряд острых, как иглы, зубов. Он больше не имел права носить человеческое лицо. Слишком много смертей оно принесло.
Медленными, пугающе точными движениями своих паучьих лап чудовище приложило костяную маску к своему обезображенному некрозом лицу и завязало ажурные ленты поверх длинных спутанных волос. Безупречное произведение неизвестного теларийского мастера надежно скрыло изуродованные глаза и сочащиеся язвы на скулах. Но под изящным абрисом маски по изуродованному лицу продолжали сочиться маслянистые темные слезы.
Плотно запахнув тряпье и надвинув капюшон, Суорн шагнул во тьму Пустошей.
…
Сшивать человеческое мясо изо дня в день — занятие, которое быстро лишает иллюзий. Для Суорна, ставшего нелюдимым костоправом в банде мародеров, чужая плоть давно превратилась в простой расходный материал. Шестипалые руки, увенчанные хирургическими когтями, двигались как поршни бездушного механизма: зажать артерию, вправить кость, наложить шов. Поможет — хорошо. Сдохнет от сепсиса на следующий день — Суорну было абсолютно плевать. Он никого не спасал. Он просто выполнял механическую работу, ожидая собственного конца в этом радиоактивном склепе.
Но затем банда вернулась с руин поселения при лепрозории, где накануне прогремел чудовищный теракт. Мародеры, привыкшие тащить всё, что плохо лежит, со смехом бросили к его ногам свою очередную находку, вытащенную прямо из эпицентра взрыва.
Суорн опустил взгляд, и его мутировавшие глаза, слезящиеся черной сукровицей, мгновенно сфокусировались.
Это был безнадежный пациент. Стопроцентный труп, который по какой-то злой иронии физиологии забыл перестать дышать. Девочке было лет четырнадцать, не больше. Ее гортань была перебита, выдувая кровавые пузыри с каждым хриплым вдохом, руки были изломаны под неестественными углами, а глаза — страшно выжжены. Любой вменяемый знахарь Пустошей просто свернул бы ей шею из милосердия.
Но Суорн смотрел не только на раны. Его цепкий взгляд выхватил детали, которые кричали о том, кем она была до того, как огонь содрал с нее кожу.
На ней не было типичных лохмотьев Пустошей. Девочка была одета в изящный, плотно прилегающий костюм из серо-зеленой замши — невероятно практичный, сшитый с идеальным расчетом на выживание в песках. Тонкая термоткань, безупречные швы, скрытые карманы, не стесняющие движений. Из растрепанных, слипшихся от крови темно-пепельных волос чудом не выскользнула металлическая заколка — изящная женская безделушка, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась идеально сбалансированным скрытым стилетом. Вся ее экипировка выдавала высококлассную, профессиональную городскую шпионку, обученную убивать и выживать.
Взрыв не просто убил ее. Он надругался над совершенством. В своей разорванной изящной одежде, с этими смертоносными безделушками в волосах, она выглядела как невероятно дорогая, прекрасная фарфоровая кукла, которую жестокий ребенок с размаху швырнул о бетонную стену.
Суорн медленно опустился на колени в грязную пыль. От девочки пахло паленой плотью, но сквозь этот запах пробивался легкий, едва уловимый аромат чистоты и каких-то забытых, нездешних цветов.
Гигант поднял свою изуродованную паучью лапу с острыми когтями. Он должен был перерезать ей сонную артерию. Одно движение — и ее агония закончится.
Но когти замерли в миллиметре от ее шеи.
Именно в эту секунду в мертвой, выжженной душе Суорна с оглушительным скрежетом провернулась заржавевшая шестерня. Эта загубленная, растоптанная юность ударила по его обнаженным нервам. Он слишком хорошо знал, каково это — смотреть, как Смерть забирает то, что должно жить. Он видел это, когда остывала его маленькая сестренка. Он видел это, когда яд убивал Риту. Смерть всегда приходила и забирала самых хрупких, смеясь ему в лицо, доказывая, что он ничтожество.
Смерть уже стояла и над этой сломанной куклой, предвкушая легкую добычу.
Под клювообразной костяной маской Суорна судорожно сжались челюсти, обнажив черные иглы зубов. Нет. В этот раз он не станет торговаться или отступать.
Механическое равнодушие испарилось, смытое ледяной, маниакальной одержимостью. Шестипалые когти гиганта, способные разорвать человека пополам, легли на изломанные плечи девочки с божественной, парадоксальной нежностью. Спасение этой разрушенной незнакомой шпионки в ту же секунду перестало быть работой. Оно стало его личным крестовым походом, его вызовом самому мирозданию. Впервые за долгие дни чудовище, выброшенное на помойку, снова стало Врачом.
…
Время остановилось, сжавшись до судорожного, булькающего хрипа перебитой гортани. Счет шел даже не на минуты — на удары угасающего сердца. Любой другой лекарь в Пустошах опустил бы руки перед столь фатальными повреждениями, но сейчас над девочкой склонился тот, чьи знания хирургии слились с нечеловеческими мутациями.
Суорн отбросил плащ, и его уродливое тело мгновенно начало излучать густой, обжигающий жар, превратив место взрыва в подобие теплого инкубатора. Это было его первым и самым важным спасательным кругом: температура его тела, обусловленная измененной мутациями теларийской кровью, не дала изломанной девочке умереть от глубокого шока и переохлаждения. Словно бы вместе с жаром он вливал в нее всю свою душу, поддерживая угасающий пульс.
Но девочка задыхалась, захлебываясь собственной кровью. Ее перебитая гортань выдувала частые розовые пузыри, кожа покрывалась холодным потом и кислород грозил перестать поступать в мозг.
Шестипалые руки метнулись к ее шее. Жуткие черные когти, способные вспарывать животы, в эту секунду стали тончайшими скальпелями и зажимами. Обладая инстинктивным чутьем человеческого тела, Суорн действовал вслепую, ориентируясь лишь на осязание. Двумя когтями он ювелирно пережал разорванные сосуды, останавливая внутреннее кровотечение, а остальными пальцами бережно, с невероятной точностью захватил и выровнял раздробленные хрящи гортани. Одним выверенным движением он освободил дыхательные пути, стабилизировав их так, чтобы воздух со свистом, но беспрепятственно пошел в легкие.
Убедившись, что она продышит хотя бы ещё несколько минут, он перешёл к изломанным рукам. Кости торчали под неестественными углами, грозя разорвать артерии при любом неосторожном движении. Его мутировавшее зрение и чуткие паучьи пальцы видели сквозь плоть: он нащупывал каждый осколок кости и сустава. С пугающей, нечеловеческой скоростью и божественной деликатностью он вправлял раздробленные руки. В палатке раздавались лишь влажные щелчки встающих на место костей. Когти Суорна двигались так мягко, словно девочка была сделана из тончайшего фарфора — он не причинил ей ни капли лишней боли, мгновенно фиксируя конечности тугими лубками.
Наконец, его дрожащие в напряжении руки коснулись ее лица. Глаза шпионки были страшно выжжены. Суорн как врач понимал: скальпель здесь бессилен, он не сможет вернуть ей зрение — мертвые ткани невозможно сшить. Но он мог остановить некроз и избавить ее от агонии. С абсолютной стерильностью, какую только можно было создать в грязных Пустошах, он очистил обожженные глазницы от пепла и запекшейся крови, нанес обезболивающий состав и наложил плотную, глухую повязку.