Пепельный берег. Не то, чем кажется

— Дальше сами, — сказал Щуп, слезая у покосившейся ограды. — А я — назад, к дороге; там и подожду. Мёртвые кричат по одному, а тут — хором. Устаю.

— Ты вёл нас сюда, как к себе домой, — заметил Корин. Он не любил, когда провожатый останавливался у самого интересного. — Кладбище нашёл, какого мы бы и не нашли. А у ограды встал. Что там такого, чего слепому не разглядеть?

Старик повернул к нему бельма — не мимо, а точно в лицо, как умеют только те, кому глаза без надобности.

— Дом, да не мой, — сказал он. — За этой оградой меня знают, полурослик. А кого тут знают, того зовут не в гости, а насовсем. — Он усмехнулся своим дребезжащим смехом. — В такие ворота я ещё не тороплюсь. И тебе не советую засиживаться. Да только ты засидишься. Все засиживаются.

— Это предсказание? — спросил Паэлиас.

— Это опыт, — сказал Щуп. — Предсказаний я не делаю: они, заступник, всегда сбываются — и всегда не так. — Он нашарил камень у обочины, устроился на нём и сложил руки на посохе. — Ступайте. Она уже поставила чайник.

Никто не спросил, откуда слепой старик у ограды знает, что делается в избе на другом краю кладбища.

За оградой начиналась тропа — и тропа эта была хуже всего остального, потому что была ухоженной. Между провалившихся могил и накренившихся плит она вилась утоптанная, чистая, заботливо присыпанная речным песком, как дорожка в монастырском саду. Кто-то ходил по ней каждый день. Кто-то босой.

Шли так: первым — Паэлиас, со щитом на локте, не потому, что был храбрее прочих, а потому, что заступникам положено идти первыми, а он свою должность понимал буквально. За ним скрипела телега — Крек тянул её сам, впрягшись в оглобли, и одной рукой то и дело перехватывал оберег на шее; кто кого держал — он оглобли или оглобли его, он оберег или оберег его, — сказать было трудно. Корин шёл последним и по привычке искал глазами пути отхода. Путей отхода с кладбища обнаружился ровно один, и тот вёл вниз; полурослик счёл наблюдение несмешным и оставил его при себе.

Боялись все трое, каждый по-своему: Паэлиас молился, Крек молчал громче обычного, Корин считал. Не боялся во всей процессии один пассажир под рогожей — ему, единственному, было незачем.

Туман лежал по колено, и ноги уходили в него, как в молоко. Пахло мокрой глиной, палой листвой и — чем ближе к середине кладбища, тем яснее — дымом, мятой и чем-то наваристым, мясным. Запах был домашний, обеденный, и посреди могил он тревожил сильнее любого смрада.

Изба стояла в самой глубине — кривая, горбатая, под соломенной шапкой, вросшая в кладбищенскую землю так, будто её не строили, а похоронили недокопав. Под стрехой сохли пучки трав вперемешку с чем-то, что издали хотелось считать травами. Крыльцо было сложено из старых надгробных плит — имена на ступенях стёрлись, но не до конца, и наступать на них отчего-то не хотелось; ноги сами делали шаг пошире. Из трубы курился жидкий дым, а внутри посвистывал закипающий чайник — уютная, домашняя нота, от которой мороз шёл по коже вернее, чем от воя.

Ведьма вышла прежде, чем они постучали, — будто ждала.

Старуха — сказал бы всякий, взглянув один раз. Взглянувший дважды начинал считать. Спина её была согнута годами в вопросительный знак, но двигалась она легко, и грязь под босыми ступнями не смела чавкать. Руки — узловатые, как корни того дуба, под которым хоронят всяких, — оканчивались не ногтями, а когтями: чёрными, роговыми, толщиной с долото, и было их по пять на каждой руке лишь потому, что так принято. Кожа в глубине морщин отдавала зеленью — не старческой желтизной, а зеленью стоячей воды, тины, утопленницы; той же стоячей водой были налиты и глаза. Волосы висели из-под платка паклей цвета мокрых водорослей. Пальцы были унизаны кольцами тусклого серебра — и на каждом свой камешек, свой должок, своя чужая беда. А когда она усмехалась, становилось видно, что зубов у неё больше, чем полагается старухам, что растут они в два ряда, тонкие и частые, как гвозди в заборе, и цветом — старое железо.

В учёных бестиариях — тех, что пишут монахи, не выходя из келий, а переписывают охотники, не выходя из кабаков, — о таких сказано скупо: тварь болот и пустошей, древнее многих королевств; носит старушечью личину, как люди носят плащ; живёт при мёртвых, торгует с живыми; в сделках честна — и опасна именно этим. Каких именно болот и чьих королевств — бестиарии не писали: их сочиняли за морем и про заморное, а на берег привезли заодно с монетой, верой и дурными нравами. Читающему тут оставалось думать, что речь о здешних болотах. Паэлиас бестиариев не читал. Корин читал — и сейчас предпочёл бы, чтобы память у него была похуже.

От неё веяло тухлой колбасой и чем-то древним, дремучим, для чего в языке живых нет отдельного слова.

— Мёртвый дворф, — произнесла она, будто читала опись. — Вижу.

И она обвела всех троих взглядом — неторопливо, как пересчитывают сдачу. На Паэлиасе взгляд задержался на один удар сердца дольше.

Паладин узнал этот взгляд раньше, чем успел испугаться. Так же на него смотрели на тракте — сухо, ясно и слишком спокойно для той, кого везут связанной. И пахло здесь, поверх колбасы и трав, тем же самым: задутой очень старой свечой.

— Это вы, — сказал он тихо.

— Долго же до тебя доходило, заступник, — сказала ведьма.

И на один вздох — не дольше — морщины на её лице разгладились, спина распрямилась, и в дверях избы стояла та самая женщина с телеги: молодая, простоволосая, с сухими ясными глазами. Потом вздох кончился, и старуха вернулась на место, как возвращается на место отражение, когда по воде перестают бить.

— Спасители, — сказала она и усмехнулась в оба ряда зубов. Слово было то же, что на тракте, и тепла в нём было ровно столько же. — Вы всё ещё живы — все... — Взгляд её скользнул на телегу. — Почти все. А ведь могли и не быть. - Она хищно усмехнулась

— Салем, — сказал Паэлиас. Больше у него ничего не вышло — но и это слово стояло, как обвинение.

— Салем, — согласилась ведьма, не дрогнув. — Они звали меня травницей, пока у них не передохли козы. Дальше сам догадаешься, заступник, или тебе рассказать, как всей деревней судят одну старуху? — Она махнула рукой, и кольца тускло звякнули. — Они рассказали тебе свою половину. Мою — пепел уже рассказал. Кто кому недоплатил, сочтёмся не здесь.

— Мы пришли не за этим. Капитан, — напомнил Корин, у которого было железное правило: не встревать в чужие расчёты, пока не оплачены свои. — Вы оставили книгу. И адрес.

— Оставила? — Ведьма подняла бровь, и с брови на них глянула зелень. — Я никому ничего не оставляю, полурослик. Книга лежала у меня дома и никого не звала. Письмо писали мне: сёстрам была назначена встреча — здесь, где город хоронит своих. — Она повела когтем вокруг: пустое кладбище, туман, молчащие вороны. — Полюбуйся, какой шабаш. Третий месяц хожу сюда в урочные дни. Одна. Чайник ставлю на четверых — привычка. Письма доходят, сёстры — нет. Нас, выходит, и вправду осталось меньше, чем я думала. — Последнее она договорила тише, себе, и на короткий миг сделалась просто старухой — из тех, что ставят лишние чашки на стол. Миг прошёл. — А что письмо прочли вы и привезли мне не сестру, а покойника, — что ж. Кости легли, как легли.

— А сёстры ваши откуда идут? — спросил Корин. Вопрос был деловой: он прикидывал, сколько в округе таких, как она, и с какой стороны их ждать.

— Не отсюда, — сказала ведьма. — Мы на этом берегу не родились, полурослик. Мы на него сошли — с кораблей, как ваша монета, ваши бургомистры и ваш господь.

Она пошла к телеге — легко, не по-старушечьи, — и откинула рогожу прежде, чем кто-нибудь успел решить, позволять ли ей это. Крек, так и не выпустивший оглобель, отвернулся и стал смотреть в туман: на тело капитана он глядеть не мог.

Ведьма осматривала тело так, как перекупщик осматривает лошадь: без брезгливости и без почтения, оттянув веко, заглянув в рот, простучав костяшкой грудь.

— Камнем, — сказала она. — Сверху. Быстро — он и испугаться не успел. Шестой день. Хорошо, что дождь: холод мёртвому — что мазь живому. — Она накрыла лицо Данце рогожей и повернулась. — Ну. Говорите. Вслух. Такие вещи просят вслух.

— Верните его, — сказал Паэлиас.

— Вернуть, — повторила она со вкусом, катая слово на зубах, как леденец. — Большое слово, заступник. Вернуть целиком — это тебе не заплатку поставить: тело оживить да душу в него вложить, и живое тело стоит живой платы. — Она подняла узловатый палец, и коготь на нём был чернее ночи. — Несите живого младенца. Или призрака в бутылке.

Паэлиас побледнел. Паладины бледнеют нечасто — их учат держать лицо перед всяким ужасом, — а значит, удар пришёлся точно в цель.

— Младенца? — переспросил он, и голос предал его на середине слова. — Вы… вы шутите.

Ведьма не шутила. Такие не шутят вовсе — они торгуются, а это совсем другое ремесло.

— Младенец дышит, — сказала она терпеливо, как объясняют несмышлёному. — Призрак — нет. Вот и вся разница. Выбирайте, что вам проще украсть. По вашим лицам вижу — воровать вы умеете.

Оскорбились двое. Паэлиас выпрямился, как выпрямляются за поруганную честь ордена; Крек глухо, по-орочьи заворчал. Корин не оскорбился — обвинение было ложным ровно на две трети, а спорить из-за оставшейся трети он полагал ниже своего ремесла.

— Мы не принесём вам ребёнка, — сказал Паэлиас.

— Значит, принесёте призрака. Или не принесёте ничего и закопаете дворфа вон там, у ограды, — место я уступлю недорого. — Она пожала плечами. — Мне торопиться некуда. Это у живых всё горит.

И вот тут вперёд шагнул Корин. Шагнул так, как выходят к прилавку.

— Постойте, — сказал он. — Давайте по порядку. Вас везли на казнь. Связанную, с кляпом. Мы остановили телегу, побили конвой и разрезали верёвки. У людей это называется «спасением», и прилагается к нему благодарность. Настоящая. А «вы ещё живы» — это не благодарность, это поздравление.

Ведьма поглядела на него сверху вниз. Потом рассмеялась — сухо и дробно, как рассыпают по столу кости.

— Спасением, — повторила она, отсмеявшись, и вытерла глаз когтем. — Полурослик. Ты всерьёз думаешь, что меня — меня — связали трое мужиков с косами? Что пеньковая верёвка удержит ту, что старше их деревни вместе с её пепелищем? — Она наклонилась, и на Корина глянула стоячая вода. — Я могла разметать их по полю, не вставая с телеги. Вместе с телегой. И с вами заодно — чтобы не слушать потом про благодарность. Я ехала, куда мне было нужно, так, как мне было удобно. А вы влезли в чужую поездку со своим железом и своим добрым делом. Спасители.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.