Искра для Книжника
Долго так стояла Малаша на краю ярмарки. Котомка за плечами, ёж за пазухой, пустая клетка в руках. Глаза на мокром месте, но плакать не плакала – крепилась.
Шла после Малаша околицей, котомку сжимала да губу кусала. Ёж за пазухой фыркал и шевелился.
– И чего ты вылез? Сидел бы себе в клетке, тихо... Теперь вот что делать? Ни лавки, ни поросёнка нормального...
Ёж фыркнул громче и рассердился.
– Ладно, не ругайся, Фырка. Сам виновата. Надо было тебя с утра кашей накормить, вот ты и вылез. А теперь... – вздохнула Малаша.
Подошла она к дому, где на постой остановилась. А дом – избёнка убогая на краю деревни, крыша соломенная, забор покосившийся. На крыльце стоит сама хозяйка Ульяна – баба лет пятидесяти, злая, руки в боки, губы поджаты, глаза – как щёлочки. Рядом – два сына, дюжие, плечистые, стоят, руки скрестили.
– А, вернулась, горе-ведунья! – закричала Ульяна с порога. – А ну забирай свои пожитки и проваливай!
– Ульяна, что случилось? Я же заплатила за месяц вперёд!
– Заплатила! А кто мне поросёнка испортил?! Был поросёнок, кормилец, – стал ёж колючий! Кому я такого продам?!
– Так я ж говорила: это временно! Он через неделю обратно превратится! Я зелье доварю, и...
– Неделю его кормить зазря?! – заорала Ульяна. – А ну пошла вон, пока цела!
– Ульяна, на дворе весна, но ночи холодные! Куда я пойду?
– А мне какое дело? Вон, в стогу у Еремея переночуешь. Или в лесу с лешими. Ты ж колдунья, тебе и там хорошо будет!
Сыновья Ульяны вынесли Малашины вещи – узел с одеждой, мешок с травами, ступку медную, пару горшков глиняных. Бросили всё на землю. Малаша пыталась что-то сказать, но Ульяна захлопнула дверь. Только и слышно было, как засов кладут.
Стала Малаша посреди двора, посмотрела на закрытую дверь. В руках – пустая клетка, за пазухой – ёж-поросёнок. Она погладила ежа через сарафан.
– Ничего, Фырка. Прорвёмся. Мы ж с тобой сильные, правда? Бабка говорила: «Ведунью беда не ломает, а только закаляет». Вот мы и закалимся. А там, глядишь, и лавку новую откроем. И зелья у нас хорошие будут. И все будут здоровы и счастливы...
Ёж фыркнул в ответ, словно согласился.
Ночь спустилась на землю, звёзды высыпали – мелкие, частые, будто рассыпал кто. Месяц молодой, серповидный, светит слабо. В стогу тепло, сено пахнет летом, хоть весна ещё. Малаша устроилась в стогу, накрылась тулупом, единственной тёплой вещью. Ёж свернулся клубочком рядом.
«Вот и всё, – думала Малаша. – Ярмарку провалила, дом потеряла. И за что? Ну подумаешь, бабка сплясала – и чудно, и славно! Ну подумаешь, петух запел не по-куриному – зато как задушевно! Ну подумаешь, ёж вылез – он же маленький, не со зла. Всем весело было, а они – ругаются. В Приказ грозятся, с ярмарки гонят, из избы выкидывают...»
Малаша тихо, в небо, прошептала:
– Бабуля, ты там, на небесах, меня слышишь? Ну почему у меня всё не как у людей? Почему зелья не лечат, а веселят? Почему петухи поют не туда, куда надо? Почему я не могу быть как все? Сидеть бы мне дома, кашу варить да детей нянчить... А я? Зелья, травы, пузырьки... И никому это не надо.
Задремала Малаша. И снится ей сон. Будто стоит она в лавке своей. только лавка та невиданная – прилавки ломятся от пузырьков, полки до потолка заставлены скляницами. А в углу – печь. На печи – котёл с зельем. И зелье то не пенится, не стреляет, а тихо дымится, благоухает. И народ идёт к ней – идут и идут, кланяются, благодарят: «Спасибо, Меланья-световна, вылечила! Спасибо, родная, помогла!»
А рядом с ней стоит мужик какой-то чудной. Тощий, в очках треснутых, в рубахе чернильной, и в свиток записывает, записывает, всё её рецепты переписывает. И улыбается, и говорит: «Гениально, Меланья! Гениально! Это ж открытие! Это ж переворот в бытовой магии!» А Малаше тепло, и хорошо, и смешно... Она хочет спросить у него, кто он, откуда, но сон тает, как утренний туман.
Проснулась Малаша. Никого нет. Только звёзды над головой да месяц молодой. Но вдруг вдалеке, со стороны деревни, голоса послышались.
– Слышь, Ермолай, а правду бают, что в Приказе жалованье раздают? На спасение мира?
– Правду, правду. Царь-батюшка указ издал. Кто Кощея одолеет али нечисть разгонит – тому и золото, и архивы закрытые, и...
– И что? Много желающих?
– Тьма! Волхвы, ведуны, колдуны – все лезут. Только, говорят, условие есть: семейные токмо. Семья, понимаешь, крепкая. А холостым – ни-ни.
Мужики прошли мимо, голоса их стихли.
– Жалованье... – прошептала она. – Спасение мира... Архивы... А главное – семейные! Семейные!
Она посмотрела на ежа, на звёзды, на пустую дорогу.
– Фырка! Ты слышал? Жалованье! Семейным дают! А я... я же одна! Ни мужа, ни жениха, ни даже поросёнка нормального!
Ёж фыркнул, словно сказал: «Ну и что?»
– А то! Мне это жалованье нужно! Лавка нужна! Дом нужен! И... – она запнулась, вспоминая сон, – и может, и книжник тот, из сна, пригодится. Может, судьба это. Бабка говорила: судьба, она хитрая. Посылает то, что не ждёшь.
Она встала, отряхнула сено, решительно сжала кулак.
– Всё. Решено. Иду в Приказ. Чем я не спасатель? Зелья мои – пусть кривые, но работают. И петуха я вылечила – поёт теперь, правда, неправильно, но красиво же. И бабка пляшет теперь, как молодая. И ёжик мой – живой, здоровый. Значит, есть во мне сила.
Малаша взяла котомку, сунула ежа за пазуху, посмотрела на восток, где уже занималась заря.
– А если без мужа нельзя – найдётся муж. Вон их, мужиков-то, сколько. Хоть книжника какого пришлого возьму. Лишь бы жалованье дали. Лишь бы лавку открыть. Лишь бы...
В голове у неё – тот самый сон. Тощий книжник в треснутых очках, который записывает её рецепты и улыбается. И говорит: «Гениально, Меланья!»
– Судьба, значит, – тихо сказала она сама себе. – Что ж, судьба, я готова. Хоть книжника, хоть лешего – лишь бы крыша над головой была. И лавка. И чтобы зелья не взрывались. А ещё... чтобы кто-то был рядом. Кто не будет ругаться, когда я что-то взорву. А будет... будет записывать. Как тот книжник во сне.
И пошла Меланья Искра, ведунья-самоучка, по дороге в стольный град, где жалованье раздают, где судьбы решают, где, может быть, ждёт её тот самый – книжник из сна. Шла она и не знала, что судьба уже свела её с ним, что нити их сплелись в тугой узел. Что завтра, в Приказе Великих Книг, она встретит того, кто изменит её жизнь навсегда. А пока – только звёзды над головой, ёж за пазухой да надежда в сердце. И это всё, что ей нужно.
3
И снова подошёл Корней ко вратам Приказа. Шёл он от обители своей пешим ходом долго. Через всю ярмарочную площадь, что вчера шумела, прошёл. Нынче же площадь стихла. Только лавки закрытые стояли да мусор после ярмарки валялся – обрывки лент, скорлупа яичная, солома примятая. Но Корнею не до беспорядку было. Мысли его витали в архивах закрытых, в свитках древних, что ждали его там, за печатями.
И думал Корней: «Вот он, Приказ, – врата в знание, врата в архивы. Сегодня – грамота, завтра – жалованье, а там и до свитков рукой подать. Токмо о чём вчера гонец говорил? Семейные? Но откуда же мне, книжнику, взять жену? Не из свитка же вынуть?» Усмехнулся Корней горько: нет у него жены, нет и не предвидится. А без того – ни жалованья, ни архивов.
Он остановился у входа, переминаясь с ноги на ногу. В руках его была грамота – та самая, что он заполнил в прошлый раз. Но теперь он знал: без семьи её даже принимать не станут. Какой смысл соваться? Только время терять да насмешки собирать.
«А может, и не ходить? – подумал Корней. – Вернуться в келью, к свиткам, к тишине. Там хоть никто не спросит, семейный ты или нет. Там – одна правда. Правда знания».
Но ноги сами несли его вперёд. К очереди. К надежде, которая, казалось, не имела никакого смысла. «Глупость, – сказал он себе. – Всё это глупость. Я – книжник. Моё дело – свитки, а не жёны. И не жалование. И не спасение мира. Зачем я здесь?»
Он уже почти повернул назад, когда вспомнил: архивы. Те самые, закрытые. Свитки, которых никто не читал сотни лет. Знания, спрятанные от всех. Ради них он и пришёл. Ради них он готов был на всё. Даже на обман. Даже на фиктивную жену. «Но где ж её взять? – с тоской подумал он. – Не на ярмарке же, в самом деле?»
Вот так Корней снова пришёл за жалованьем. Без жены, но со свитками-грамотами своими. Самыми важными, самыми ценными. Чтоб показать всем для чего ему жалованье надобно. Исключительно науки ради, а не для забавы. Глядишь, в приказе проникнутся и не станут требовать жены от него.
Корней поправил очки, одёрнул перекошенную свитку, вздохнул и вошёл в двери Приказа. В нос ему ударил всё тот же запах казённый – чернила, сургуч, кислый квас. Он остановился у порога, привыкая к полумраку.
Внутри было тесно от народа. Очередь тянулась от двери до самого стола дьяка – человек двадцать, не меньше. Корней встал в конец, теребя в руках склеенную свитки. Он так и не решился их разделить – береста распухла от кваса, буквы расплылись, и казалось, что они, эти две судьбы, намертво срослись в одну.
Богатырь в медвежьей шкуре, стоявший впереди, оглянулся на него, хмыкнул.
– Книжник, что ли? – спросил он, и в голосе его слышалась усмешка. – Тоже за жалованьем? А где ж твоя дружина? Где меч? Где сила?
– Моя сила здесь, в свитках, – тихо ответил Корней, не поднимая глаз.
– В свитках? – рассмеялся воин. – Ну-ну. Посмотрим, как ты с Кощеем свитками воевать будешь.
Корней промолчал. Он думал об архивах. О свитках, что лежали нетронутыми сотни лет. О знаниях, которые ждали только его. Ради этого он терпел насмешки. Ради этого он пришёл сюда. Ради этого он готов был на всё.
Очередь продвигалась очень медленно. Корней переминался с ноги на ногу, то и дело поправлял очки. Мысли его путались. А вдруг и в этот раз не примут грамоту? А вдруг скажут, что он не подходит? А вдруг.... Он не успел додумать. Очередь почти дошла до него. Осталось всего два человека. Потом – один. Потом – он.
А Малаша подошла к Приказу с другой стороны – от околицы, где ночевала в стогу. Шла она не спеша, ёж за пазухой посапывал, котомка за плечами болталась. Ноги её сами несли. Вот получит она жалованье, а там, глядишь, и лавку новую откроет, и зелья до ума доведёт, и поросёнка из ежа обратно превратит.
Перед входом в Приказ Малаша остановилась и огляделась вокруг. Тут она ещё не бывала. Красиво-то как! Малаша вытащила из-за пазухи ежа, посадила на крыльцо, строго сказала:
– Сиди здесь, Фырка. В Приказ с тобой нельзя! Начнёшь там бегать, всех распугаешь, как на ярмарке. Я скоро вернусь.
Ёж фыркнул, свернулся клубочком у двери. Малаша пригладила волосы, одёрнула сарафан и шагнула внутрь.
Внутри было темно и людно. Малаша встала в конец, рядом с тощим мужиком в лаптях, который что-то бормотал себе под нос. Она огляделась. Воины в медвежьих шкурах, ведуньи с котомками, мужики с топорами. Все хотят жалования. Все хотят спасать мир. А она? Она просто хотела лавку. И чтобы зелья не взрывались. И чтобы было где жить.
Очередь медленно двигалась. Малаша переминалась с ноги на ногу. Очередь потихонечку двигалась. И тут – бац! Толчок сзади, и она налетела на кого-то со всей силы.
Корней, задумавшись не заметил, как сзади на него налетели. Охнули оба. Свитки из-за пазухи Корнея полетели на пол, котомка Малашина раскрылась, травы посыпались. А тут ещё бадейка с квасом, что дьяк выставил для просителей, стояла у самого входа, и кто-то из просителей, от неожиданности, пнул её ногой.
Квас разлился по каменному полу – жёлтый, пенный, кислый. Грамоты Корнея в луже. Травы Малашины – в луже. Уцелевшие пузырьки с зельем – тоже там.
– Что вы наделали?! – Корней в ужасе ползал на четвереньках, собирая мокрые листы. – Там же мои труды! Несколько лет работы! Свиток о свойствах репы, о бытовой магии, смета, челобитная!
– Я нечаянно! – Малаша тоже ползала рядом, пытаясь помочь. – Я не видела вас, вы как из стены выросли! Давайте соберу!
– Не надо! Вы только хуже сделаете!
– Ах, какой вы зануда! Я же помочь хочу!
Они одновременно потянулись к одной грамоте, столкнулись головами. Корней потерял очки, Малаша поскользнулась и упала. Ухватилась за рукав его свитки, и та треснула по шву. Вокруг них собирались просители, кто-то смеялся, кто-то качал головой. Дьяк оторвался от своих бумаг, посмотрел на них усталым взглядом.
А тем временем просительные грамоты Корнея и Малаши, пропитанные квасом, превратились в единый свиток. Корней поднял его, всмотрелся в буквы. Попытался отделить тот клочок бересты, где каракулями было выведено: «Меланья Искра, ведунья, желаю подмогу на зелейную лавку». Но ничего у него не вышло. Буквы расплылись, слова смешались. Одна грамота получилась, а на ней – сразу две судьбы.
– Смотрите, что вы наделали! – Корней тряс склеенной берестой. – Моя грамота погибла!
– И моя... – Малаша виновато опустила глаза. – Теперь что? Заново писать? А у меня и бересты нет запасной...
Они стояли посреди лужи кваса, мокрые, злые, растерянные. Очередь гудела. Дьяк смотрел на них, и глаз его дёргался всё сильнее.
– Следующие! – рявкнул он. – Живо!
Корней и Малаша, оба мокрые, оба расстроенные, подошли к столу дьяка. Тот поднял глаза, увидел их – перекошенную свитку Корнея, растрёпанные волосы Малаши, квасные пятна на одежде. Вздохнул. У него уже дёргался глаз. Третий день с рассвета до заката без продыху. Третий день, а толпа просителей не уменьшается. Третий день он задаёт один и тот же вопрос.
– Следующие. Имена? Цели? Семейное положение?
– Корней Шелест, книжник... – голос Корнея дрожал. – Цель – получить жалованье на исследование бытовой магии... Семейное положение... холост.
– Меланья Искра, ведунья... – Малаша старалась говорить твёрдо, но голос подвёл. – Цель – жалованье на открытие зелейной лавки. Семейное положение... незамужняя.
Дьяк посмотрел на них, потом на склеенную грамоту, которую Корней всё ещё сжимал в руках.
– А это что такое? Одна грамота на двоих?
– Так вышло случайно... – Корней покраснел. – Квас...
– Я нечаянно налетела... – добавила Малаша.
Дьяк взял грамоту, повертел в руках. Буквы расплылись, но кое-что прочитать было можно. Он прищурился, шевеля губами.
– Тут написано: «Корней и Меланья... семейные... просят жалованье... на бытовую магию и зелейную лавку». Давайте решайте, семейные вы аль нет? А я пока хоть калач съем. С утра во рту маковой росинки не было.
Корней было открыл рот, чтобы возразить, но Малаша больно толкнула его локтем.
– Молчи! – прошипела она.
– Что?! – так же шёпотом ответил он.
– Семейным жалованье дают! А холостым – нет! Ты хочешь его получить?
– Хочу, но...
– Я тоже хочу. Давай, книжник, не умничай. Времени у нас – пять минут, пока дьяк калач жуёт.
Корней посмотрел на неё. На незнакомую рыжую девицу. Растрёпанную, мокрую, с горящими зелёными глазами. Потом – на грамоту. Потом вспомнил архивы, свитки, диссертацию, ради которой десять лет сидел в монастырской библиотеке.
Дьяк отвернулся – калач у него упал на пол, он нагнулся поднять, а заодно и квас из кружки хлебнул. Пока его не было видно, Корней и Малаша зашептались.
– Слушай сюда, книжник, – быстро заговорила Малаша. – Я – ведунья, ты – маг. Мы оба без подмоги – никто. С подмогой – у меня лавка, у тебя архивы. Давай поженимся. Понарошку. На время. А там – разбежимся.
– Но это же... это же обман! – Корней схватился за голову.
– А ты честно подмогу получишь? Холостым?
– Нет...
– Так чего ломаешься? Решайся, дьяк сейчас вернётся!
Корней глянул на дьяка. Тот всё ещё возился с калачом. Потом на Малашу. Потом на грамоту.
– Давай, – выдохнул он. – Но только понарошку. И договор напишем. И всё по правилам.
– Ох ты, зануда... Ладно, давай договор, - усмехнулась Малаша.
Они отыскали чистый и сухой клочок бересты. Корней, дрожащей рукой, накарябал:
«Мы, нижеподписавшиеся, Корней Шелест и Меланья Искра, вступаем в брак понарошку сроком на год для получения жалованья. По окончании – разводимся. Обязательства: жить вместе, вести хозяйство сообща, не мешать научной и зельеварной деятельности друг друга».
Малаша глянула, усмехнулась, добавила:
– И не ворчать друг на друга без повода.
Корней хотел возразить, но Малаша уже кусала палец.
– Давай, книжник. Кровью скрепим.
– Я не могу! Я крови боюсь!
– Зануда... Тогда чихни. Тоже сойдёт.
Корней чихнул. Капля упала на бересту. Малаша капнула кровью. Договор был скреплён.
Дьяк вернулся. Утёр губы, глянул сначала на них, потом на грамоту.
– Ну что, семейные вы аль нет? Решили?
– Да! – ответили они хором.
Дьяк пожал плечами, поставил печать на склеенную бересту, отдал им.
– Получите грамоту. Ждите решения. Следующий!
Корней взял бересту дрожащими руками. Малаша улыбнулась. Они вышли из Приказа, оставив за спиной очередь, дьяка, образ Перуна и указ, который никто не читал.
А в это время, в покоях верхних, в палатах, где хранились самые важные свитки, сидел Перун. Нет, не образ, а сам Перун Громовержец, сошедший с небес в облике боярина. Был он статен, высок, в кафтане парчовом, расшитом молниями серебряными. Борода седая, глаза – что два грозовых облака, то светлые, то тёмные. Сидел он за столом, просматривал заявки на жалованье и морщился.
– И это – спасатели? – голос его гремел, хотя он говорил почти шёпотом. – Волхвы, что от собственной тени бегут? Ведуньи, что зельями людей в лягушек превращают? Мужики с топорами? Где герои? Где сила? Где воины?
– Таковы времена, громовеликий, – ответил помощник, низко кланяясь. – Герои нынче – свитки пишут и читают, сидят в библиотеках, на ярмарках зелья продают.
– Срам, – процедил Перун.
Он взял стопку свежих заявок, что дьяк уже принял, начал листать. Одна – волхв из Мурома, вторая – ведунья из Рязани, третья – купец с топором... И вдруг ему попалось что-то дивное – две грамоты, склеенные воедино, пропитанные квасом, с расплывшимися буквами. Перун поднёс слипшуюся бересту к свету и прищурился.
– Это что за безобразие? – голос его стал тише, но от того не менее страшным. – Два в одном? Кто разрешил?
– Т-там семейные, ваше громовеличество... – заикаясь, пролепетал помощник. – Муж и жена...
– Семейные? – Перун усмехнулся. – Гляжу я на эту грамоту и чую... Велесом пахнет. Старым плутом. Это он их свёл, не иначе.
Он отложил грамоту, но краем глаза следил за ней. И на уголке бересты, невидимая глазу простому, выжглась маленькая молния – знак, предупреждение. Не понравилась Перуну эта склеенная грамота. Ох, как не понравилась.
– Ладно, – сказал он, откидываясь на спинку кресла. – Посмотрим, что из этого выйдет. А там видно будет.
Помощник облегчённо выдохнул.
Тем временем Корней с Малашей вышли из Приказа. Солнце стояло высоко и слепило глаза. На крыльце их ждал ёж – свернулся клубочком, грелся.
Малаша подняла ежа.
– Фырка, знакомься,. это Корней. Мой муж. Понарошку. Пока.
– Это что? – Корней отшатнулся.
– Это Фырка. Мой помощник. Не бойся, он хороший. Просто колючий.
– Он ёж?
– Вообще-то поросёнок. Но временно – ёж.
– Слушайте... Меланья... - Корней поправил очки, пытаясь сохранить остатки достоинства.
– Зови меня Малашей, – перебила она. – Мы же теперь муж и жена. Понарошку, но всё же.
– Малаша... – он запнулся. – Нам теперь жить вместе. Где? У меня – келья в монастыре. Но туда женщину не пустят. У тебя?
– У меня – стог сена, – грустно ответила она. – Вчера хозяйка выгнала. Из-за Фырки.
– Значит, нужно искать жильё. У нас есть жалование? Пока нет, только надежда.
– Так нам же по указу жильё положено! Для семейных спасателей! Вон, на окраине избы пустуют, для таких, как мы.
– Вы уверены?
– А чего сомневаться? Пойдём, книжник. Покажу тебе нашу новую избу.
Они пошли. Тощий книжник в треснутых очках и девка с ежом за пазухой. Оба мокрые, оба растрёпанные. Прохожие оглядывались, кто-то улыбался, кто-то крестился. А они шли и молчали. И в молчании том было что-то такое общее. Словно две нити, что только что сплелись в один узел, и теперь тянулись вместе, куда-то вперёд, в неизвестность.
– Корней, – вдруг спросила Малаша. – А ты не боишься? Что нас разоблачат? Что жалование не дадут?
– Боюсь, – честно ответил он. – Но... архивы Приказа. Ради них я готов на всё.
– А я – ради лавки. И чтобы зелья не взрывались.
Они переглянулись и неожиданно улыбнулись друг другу. Не натянуто, не от волнения, а по-настоящему.
А в Приказе, в палатах верхних, Перун вновь взял в руки склеенную грамоту. Только теперь на ней стояла печать дьяка. Значит, это была уже не просто бумага, а дело. Дело о жалованье на имя Корнея Шелеста и Меланьи Искры, семейных.
Он долго смотрел на неё, на расплывшиеся буквы, на пятна от кваса, на капли крови и чиха, скрепившие договор. Потом усмехнулся. Как-то странно усмехнулся – не добро, но и не зло.
– Что теперь скажешь о них? – спросил он помощника.
– Ничего, громовеликий. Странно как-то. Книжник десять лет из библиотеки не выходил, да ведунья, у которой зелья то взрываются, до действуют незнамо как. Семья – не настоящая. Видать, сговорились у дьяка.
– Значит, обман?
– Выходит, так.
Перун помолчал.
– Хм... Велес, Велес. Чую я тебя, старый плут. Это ты их свёл? Или Макошь? – Он усмехнулся. – Ладно. Пусть живут пока. Посмотрим, что из этого выйдет. А там... там видно будет.
Он положил грамоту в стопку «на рассмотрение». На уголке бересты продолжала мерцать маленькая молния. Это означало, что громовержец будет следить. Ох, как будет.
А Корней и Малаша тем временем шли по дороге к выселкам, где, по слухам, пустовали избы для семейных спасателей. Солнце клонилось к закату. Ёж фыркал за пазухой. Малаша напевала что-то весёлое. Корней молчал, перебирая в голове события дня.
– Корней, – вдруг спросила она. – А ты веришь, что у нас получится?
– Не знаю, – ответил он. – Но... попробовать стоит.
Она улыбнулась и взяла его за руку. Он не отнял.
И шли Корней с Малашей по дороге в неизвестность. И не ведали, что судьба их уже решена, что нити их уже сплели в тугой узел. А что где-то там, в вышине, один старый бог усмехался в бороду, а другой грозил молнией. Но главное – они были вместе. Пусть понарошку. Пусть на время. Но вместе. А что будет дальше – увидим.
4
За околицей, где кончаются людские жилища и начинается лес дремучий, стояли выселки. Место там было гиблое, нелюдимое. Болота кругом, комарьё тучами. А по ночам, сказывали, огоньки бродят – лесная нечисть шалила. Кто побогаче – в городе жил, кто победнее – в деревне ютился, а уж кто совсем без роду без племени – тому дорога на выселки, к избам брошенным, к жилью, что люди обходят десятой дорогой.
И была там изба одна, о которой особливо дурная молва ходила. Стояла она на отшибе, у самого леса, крыша соломенная давно провалилась, крыльцо покосилось, а на ставнях, сказывали, руны вырезаны такие, что нечисть их обходит. Жил в той избе когда-то леший. Давным-давно, ещё при царе Горохе, а после – ушёл в лес, избу бросил. С тех пор никто там не селился: ни человек, ни зверь, ни дух. Только ветер в трубе выл да совы на крыше ночевали. Именно эту избу и дали Корнею с Малашей по государеву указу.
И пошли Корней с Малашей к своей избе. Шли долго, мимо полей пустых, мимо огородов, где репа прошлогодняя гнила на корню, мимо пруда, где вода стояла зелёная, неподвижная.
Малаша, чтобы подбодрить, заговорила первая:
– Ну, Корней, не унывай! Может, изба та – хоромы! С печью, с лавками, с сенями просторными! – Малаша заговорила первой, чтоб как-то подбодрить приунывшего книжника.
– По описанию – изба лешего. Лешие, они в хоромах не живут. Согласно трактату «О жилищах нечистой силы», лешие обитают в дуплах, норах и брошенных избах. Удобства им незнакомы, - мрачно посмотрел на неё Корней, поправляя очки.
– А ты откуда знаешь? Ты ж десять лет из библиотеки монастырской не вылезал! Может, лешие теперь большие любители удобств!
– Я читал. Целых тридцать семь свитков о нечисти. Там ни одного упоминания о любви к удобствам.
– Ох ты, зануда... – вздохнула Малаша. – Ладно, посмотрим.
Дорога привела их к опушке. Солнце уже клонилось к закату, лучи пробивались сквозь ветви, рисовали на земле золотые полосы. И вот, за последними берёзами, показалась она – изба.
Она стояла на пригорке, кривая, старая, словно старуха, что спину согнула. Крыша просела, солома с неё свисала будто нечесаные космы на голове. Крыльцо покосилось, ступеньки прогнили, перила обломаны. На ставнях – руны какие-то, полустёртые, страшные. А вокруг – крапива в рост человеческий, лопухи с коровью голову да репейник цепкий.
Малаша остановилась, присвистнула. Корней подошёл, поправил очки, начал что-то высчитывать в уме.