Хронокорректор. Сад расходящихся тропок

Глеб ощупал основание пульта в мутной, горящей воде. Пальцы наткнулись на решетку вентиляции. Решетка была приварена, но удары тока разбили окружающий бетон. Инспектор вытащил из набедренного чехла композитный клин. Он вбил его в стык и навалился всем весом. Металл визгнул. Решетка провалилась внутрь, открывая технический лаз шириной в тридцать сантиметров.

Воздуха в легких оставалось на минуту. Глеб протиснулся в шахту. Здесь не было воды, зато концентрация паров кислоты от плевка Киры достигла критической отметки. Лицевой щиток пошел мутными пятнами химической коррозии.

— Нашел дубль, — просипел он в микрофон. — Спускаюсь на минус третий слой. Готовь ввод ключа.

— Мне нечем вводить, — голос Киры сорвался на кашель. — Мои руки… посмотри на мои руки, Глеб.

Он не посмотрел. Он полз вверх по шахте, цепляясь за горячие ребра жесткости. Шахта вывела его в небольшую полость прямо под брюхом гиены. Отсюда монстр выглядел как циклопический собор из ржавчины и высохшей крови. Зверь топтался на месте, его нижние конечности периодически проваливались в собственные силовые кабели. Потеря центрального процессора вызвала конфликт драйверов: одна половина мозга хотела убить нарушителей, другая пыталась сохранить целостность базы данных.

Прямо перед лицом Глеба, пульсируя в такт умирающему сердцу человека в кубе, висел порт прямого сопряжения. Узкая щель, закрытая силиконовой мембраной. Для подключения требовался штекер стандарта «Омега» — толстый, похожий на медицинский инструмент для трепанации. Такого инструмента у инспектора не было.

У него был собственный позвоночник.

Точнее, базовый нейрошунт, вживленный каждому сотруднику СХБ при приеме на работу. Обычно он использовался для прямой загрузки архивов в кратковременную память, чтобы разгрузить глаза при чтении древних манускриптов. Сейчас этот тонкий золотой коннектор, скрытый под кожей на загривке, оставался единственным способом установить мост.

— Кира, — позвал он. — Мне нужно чистое окно. Три секунды. Отключи плесень.

— Я не могу ее отключить, она автономна! — рыдала она в эфире. — Я пытаюсь сдержать ее рвоту, иначе мы все сдохнем от микотоксинов!

— Тогда направь ее! — рявкнул Глеб, прижимая шейные позвонки к холодному металлу шахты. — Прямо мне на спину. Максимальный выброс спор. Мне нужен ферментативный прожиг.

Кира не стала спорить. Биолюминесцентное свечение вокруг нее вспыхнуло так ярко, что пробило толщу бетона и электролита. Миллиарды спор устремились вверх, формируя живой гейзер. Они прошли сквозь решетку шахты. Глеб почувствовал, как его воротник намок. Споры вступили в реакцию с защитным гелем костюма, вырабатывая локальную порцию азотной кислоты.

Ощущение было сравнимо с поливанием спины кипятком. Гель испарился. Оголенная кожа шеи встретилась с золотым контактом нейрошунта. Глеб выдохнул задержанный воздух и впечатал затылок в металлическую скобу. Раздался хруст. Боль была чистой, математической, лишенной эмоций. Шунт пробил кожу и вошел в паз порта синхронно с тем, как очередная волна тока от беснующихся угрей прошла через ноги гиены.

Синдикат рухнул им в головы.

Это не было похоже на загрузку файлов. Это было похоже на выпадение из окна небоскреба. Информационный поток Синдиката не имел структуры библиотеки. Это был океан первобытного бульона, где даты рождения Христа и серийные номера унитазов соседствовали в одной банке памяти. Глеб попытался найти координаты выхода, но поисковый алгоритм утонул в терабайтах кулинарных рецептов каннибалов эпохи верхнего палеолита, которые Синдикат зачем-то хранил как эталон белкового обмена.

— Забудь выход! — мысленно закричал он, чувствуя, как нейроны начинают плавиться от несогласованных протоколов. — Дай мне структуру замка! Как выглядит ключ?!

Ответ пришел не текстом. Ответ пришел вкусом. Во рту появился привкус медной стружки и мокрого снега. Ключ не был последовательностью цифр. Архитекторы Синдиката презирали десятичную систему. Ключом была геометрическая прогрессия боли. Чтобы открыть врата, нужно было заставить центральный процессор пережить схлопывание временной петли длиной в одну микросекунду.

А для этого нужно было замкнуть цепь собственным телом.

— Кира! — вслух выдохнул Глеб, вися вниз головой в шахте, пришпиленный к порту собственным позвоночником. — Когда я скажу — режь кабель питания. Тот, что идет от сердца в кубе. Напрямую. Без изоляции.

— Ты заземлишься через меня? — догадалась она. — Твоя изоляция сгорела, ты станешь сверхновой!

— Именно, — прохрипел он. — Начинай обратный отсчет от моего сердечного ритма.

Он положил палец на кнопку принудительной дешифровки на своем внутреннем интерфейсе. Нажатие инициирует выброс всей энергии микро-реактора костюма в нервную систему. Это штатный протокол самоубийства агента, захваченного противником. Энергия должна испепелить мозг, чтобы враг не скачал воспоминания.

Но если направить этот вектор не внутрь черепа, а в порт…

— Сердечный ритм стабилен… сто ударов… девяносто девять… — начала отсчет Кира. Ее голос теперь шел не из рации. Споры проросли сквозь вентиляцию кабины и теперь жили в воздухе вокруг Глеба. Он чувствовал их как легкое покалывание на деснах. — …восемьдесят… синхронизация с ядром… они видят тебя, Глеб. Человек в кубе пытается перехватить управление твоей дыхательной системой…

— Режь! — заорал Глеб и вдавил кнопку.

Мир исчез в белом шуме. Реактор костюма отдал всю душу. Ток силой в несколько тысяч ампер ударил из шейного отдела позвоночника в порт Синдиката. Глеб не видел, но физически ощутил, как взрывается предохранитель под брюхом гиены. Энергия нашла кратчайший путь. Она прошла сквозь интерфейс, врезалась в ядро вычислений и, не найдя программного сопротивления, ухнула прямиком в стеклянный куб.

Сердце человека-конкурента лопнуло.

Не остановилось. Лопнуло кровавым арбузом, забрызгивая внутренности машины ошметками предавшей человечество плоти.

Взрывная волна прошла назад по цепи. Она ударила в Глеба, вышвыривая его из шахты, как пробку из бутылки теплого шампанского. Инспектор пролетел через весь зал, круша хрупкие биокресла, и впечатался спиной в стену из переваривающей органику плоти. Стена попыталась поглотить его, выпустив пищеварительные соки, но химический состав протектора костюма, смешанный с токсинами Киры, оказался для нее смертельным ядом. Стены зала начали судорожно сокращаться.

Наступила тишина. Настоящая, вакуумная тишина. Сирены наконец осознали смерть хозяина и перешли на панический ультразвук, недоступный человеческому уху.

Глеб сполз по стене на пол. Его нервная система представляла собой короткое замыкание. Он не чувствовал пальцев. Он вообще не был уверен, что у него остались конечности. Взгляд сфокусировался на потолке.

Там, где раньше пульсировала мембрана входа, теперь зияла идеальная круглая дыра. За ней виднелся родной серый кафель Слепой зоны. Путь домой был открыт.

— Кира… — позвал он. Собственный язык едва помещался во рту.

Ответа не последовало. Глеб повернул голову, скрипя позвонками.

Кира стояла там же, где он ее оставил. Но теперь она светилась вся. Фиолетовая плесень победила. Она больше не росла на коже — она заменила кожу. Агент Синдиката, пытавшийся удержать мутацию, проиграл. Теперь перед Глебом стояло существо ростом под три метра, состоящее из переплетенных грибных нитей и человеческих костей. Лица не было. На Глеба смотрела огромная чашечка гриба, края которой медленно раскрывались, готовясь выпустить облако спор.

Она наклонилась. Сквозь толщу мицелия пробивался знакомый, бесконечно уставший человеческий голос:

— Координаты введены, — доложила она. — Сто процентов. Купол Эдема перезагружен. Наши утренние булочки вернулись в меню, инспектор.

Ее рука — если это можно было назвать рукой — вытянулась вперед. Тонкий, острый гиф гриба коснулся забрала шлема Глеба.

— Уходи, — прошелестела она. — Мой таймер истек десять секунд назад. Сейчас начнется фаза распыления. Я стану спорами для всего сектора. Меня будет слишком много.

Грибная масса начала подниматься к потолку, ища вентиляцию.

— Кира, я не понесу тебя, мой экзоскелет мертв! — попытался крикнуть Глеб, царапая ногтями пол.

— Меня не надо нести, — усмехнулся гриб. — Я теперь везде.

Шлем издал предупреждающий сигнал. Уровень микотоксинов в секторе превысил смертельную концентрацию в двенадцать раз. Система фильтрации отключилась за отсутствием смысла. Глеб сделал единственное, что мог сделать инспектор хронослужбы в такой ситуации. Он нарушил инструкцию.

Он снял шлем.

Горячий, отравленный воздух ворвался в легкие. Глеб ожидал мучительной смерти, разрыва альвеол, кипения крови. Но вместо этого он почувствовал запах. Сладковатый запах гниющей клубники. Тот самый первый симптом мутации Киры. Споры, заполняющие зал, признали в нем своего. Они не тронули его. Густой фиолетовый туман обтекал его фигуру, оставляя вокруг небольшое пространство чистого кислорода — личный микроклимат, подарок умирающей напарницы.

Глеб пополз к пролому. Каждое движение отзывалось фейерверком в спинном мозге. Он выполз в Слепую зону, скатился по наклонному кафелю и замер.

Позади, в логове Синдиката, творилось нечто невообразимое. Гигантский грибной организм прорывался сквозь перекрытия, разрывая титановые балки. Рев кибернетической гиены, перешедшей в режим полного системного распада, слился с симфонией растущего мицелия.

Из пролома вылетел единственный предмет. Маленькая керамическая тарелка. Та самая, на которой гиена подавала темпоральные узлы. Тарелка прокатилась по серому кафелю и остановилась в сантиметре от лица Глеба. На дне тарелки осталось немного застывшего янтаря. Золотая нить какой-то очень счастливой, давно убитой жизни.

Глеб закрыл глаза. Протокол эвакуации требовал немедленной активации личного маячка. Но палец не слушался. Он сидел на грязном полу границы миров, вдыхал запах собственной погибающей коллеги и ждал, пока здание Синдиката окончательно сложится внутрь себя, погребая под собой украденное ими ядро.

Когда автоматические дроны санитарной зачистки Управления найдут его здесь через полчаса, они зафиксируют уникальный случай нулевого заражения субъекта в эпицентре четвертого уровня биологической угрозы. В отчете появится сухая строка: «Обнаружен агент Северин. Состояние критическое. Объект удерживает в руках фрагмент темпорального узла. Психологическая дебрифинг-комната забронирована на трое суток».

Но это будет позже. Сейчас была только боль, кафель и тихий звон лопающегося стекла где-то в глубине умирающего ада.

***

### Блок З. Дебрифинг без протокола (около 1900 слов)

Белый цвет имеет множество оттенков. Существует клинический белый — холодный, отдающий синевой, цвет нержавеющей стали и операционной. Существует бюрократический белый — теплый, кремовый, цвет казенной бумаги, на которой пишут приказы об увольнении. Цвет, в котором очнулся Глеб, не принадлежал ни к одной из этих категорий. Это был мертвый белый. Цвет старых переломанных костей и высохшего клея.

Он попробовал пошевелить пальцами ног. Получилось. Икры отозвались тупой болью, словно накануне он спустился пешком с Эвереста, причем дважды. Глеб открыл глаза. Над ним нависал стандартный диффузный потолок блока интенсивной терапии СХБ. Слева тихо попискивал кардиомонитор, выдавая удивительно ровный синусоидальный ритм. Учитывая, что его собственная нервная система еще час назад представляла собой пережаренную яичницу, такая стабильность пугала больше, чем любой приступ тахикардии.

Дверь ушла в стену без звука. Вошла медсестра. Молодая, с идеальной осанкой выпускницы закрытых ведомственных училищ. В руках она держала лоток, на котором лежал один-единственный предмет. Не шприц. Не капельница. Его собственный служебный жетон, покрытый мелкими пятнами въевшейся копоти.

— Инспектор Северин, — произнесла она без всякого выражения. — Вас ждут в комнате четырнадцать. Ходьба разрешена. Прием пищи отложен до завершения когнитивного теста.

Комната четырнадцать находилась в крыле глубокого анализа. Сюда не заходили рядовые врачи. Коридор по пути сюда не имел окон, а плафоны на потолке мигали с частотой, вызывающей легкий тремор глазных яблок — защита от несанкционированной записи на бионическую оптику.

За столом сидел не куратор его отдела. За столом сидел Директор. Лицо Директора было гладко выбрито, но глубокие складки у рта свидетельствовали о том, что последние сутки он провел, перемалывая челюстями гранитные проблемы ведомства. Между ними на столе стояла та самая керамическая тарелка. Сейчас она была пустой и чисто вымытой, но Глеб физически ощущал исходящий от нее фантомный вес золотых нитей.

— Синтетический кофе восстановили, — сказал Директор вместо приветствия. — Смесь четыре-бис вернулась в диспенсеры сегодня в ноль шесть утра. Сенсорный анализ подтвердил молекулярный профиль. Наша утренняя рутина спасена. Поздравляю с успешным завершением операции.

Глеб молчал. Его горло пересохло, но пить не хотелось.

— Где Кира? — спросил он. Голос звучал как наждачная бумага. — Мне нужен полный отчет о состоянии объекта. Степень интеграции спор, возможность реверсивной терапии…

Директор медленно снял очки в тонкой металлической оправе. Положил их на стол. Звук соприкосновения металла с ламинатом прозвучал как выстрел.

— Объект Ветрова прекратил существование как индивидуальная единица примерно через восемь минут после вашего пересечения границы Слепой зоны, — буднично сообщил он. — Текущая форма колонии термофильных аскомицетов занимает площадь около четырехсот квадратных метров в бывшем техническом коллекторе пятого сектора. Мы локализовали ее. Поставили тепловые завесы. Департамент ботаники просит разрешения использовать ее в качестве живого фильтра для очистки нижних уровней от радиации. Весьма эффективная биомасса.

Глеб почувствовал, как кадык дернулся. Он ожидал услышать слово «гибель». Ожидал увидеть траурную рамку на личном деле. Но директива Департамента ботаники переводила смерть лучшего генетика поколения в категорию хозяйственного инвентаря.

— Она сохранила сознание? — выдавил Глеб.

— Локализованные участки коры головного мозга функционируют в режиме распределенного сервера, — пожал плечами Директор. — Она передает нам телеметрию сектора. Говорит, что чувствует себя отлично, потому что больше не испытывает зубной боли. Рекомендую вам не пытаться с ней связаться, инспектор. Ваша старая дружба закончилась вместе с вашим старым метаболизмом. Теперь вы разговариваете с государственным ресурсом стратегического назначения.

Директор придвинул к нему планшет. Экран светился синим.

— Почему я жив? — спросил Глеб. — Уровень токсинов в зале превышал LD в десять раз. Моя иммунная система должна была превратить меня в швейцарский сыр.

— Вы должны были умереть трижды, — согласился Директор. — Первый раз — от электрического разряда. Второй — от асфиксии. Третий — от нейротоксина Ветровой. Умереть вам помешала исключительно ваша посредственность.

Глеб вскинул голову. В глазах Директора не было злобы. Только тяжелая, накопленная годами усталость патологоанатома.

— Ваш нейрошунт, инспектор, — продолжил он, постучав пальцем по планшету. — Стандартная модель «Омега-Прима». Устанавливается всем сотрудникам категории «Бюрократ». Дешевая штамповка. При пиковой нагрузке свыше тысячи ампер он должен был расплавиться вместе с вашими верхними позвонками. Но ваш экземпляр… скажем так, он устал. Контактная группа имела микроскопическую трещину еще со времен вашей стажировки в архиве восемнадцатого века. При прохождении критического заряда произошел неполный контакт. Вы получили не тысячу ампер. Вы получили четыреста. Достаточно, чтобы сжечь ядро Синдиката, но недостаточно, чтобы испарить вашу центральную нервную систему. Вам просто чудовищно повезло, Северин. Вселенная забыла добить бракованную деталь.

Директор толкнул планшет через стол.

— Ознакомьтесь. Это предварительный отчет аналитиков по тому, что мы вытащили из ваших синапсов. Поскольку прямое подключение убило бы вас, пришлось проводить глубокую энцефалографию, пока вы находились в медикаментозной коме. Результат… занимательный.

Глеб надел перчатки из стерильного латекса — пальцы все еще плохо чувствовали текстуру — и активировал экран. Первые строки отчета гласили:

*Объект: Код «Переписчик-Один» (субъект в кубе).*

*Статус: Декомпрессия личности. Частичное восстановление матрицы.*

*Ключевая фраза: «Вашего синтетического кофе №4-Бис никогда не существовало».*

Ниже шли гигабайты расшифровки. Человек в кубе не был Главным Архивариусом. Он был Идеальным Конструктором. Специалистом из параллельного потока, который добровольно пошел на трансплантацию собственного мозга в управляющий узел гиены, чтобы лично контролировать процесс эрозии времени.

Глеб листал страницы, чувствуя, как возвращается головная боль. Симуляции. Сотни тысяч симуляций Утра.

В версии Альфа хлеб

Глеб листал страницы, чувствуя, как возвращается головная боль — не пульсирующая агония поврежденных нервов, а сухой, методичный стук молоточка по внутренней стороне черепа. Симуляции. Сотни тысяч симуляций Утра.

В версии Альфа хлеб в столовой СХБ падал маслом вниз ровно в 07:12. В версии Бета — в 07:14. В версии Гамма масло отсутствовало вовсе, замененное на синтетический лубрикант из-за сбоя поставок. Человек в кубе показал им лишь верхушку айсберга. Синдикат не просто переписывал их утро. Они играли в кости с причинно-следственной связью, меняя ничтожные детали быта инспекторов хронобезопасности, чтобы проверить эластичность реальности.

— Кофе четыре-бис, — глухо произнес Глеб, отрываясь от экрана. — Вы сказали, профиль подтвержден.

— До аттомоля, — кивнул Директор. — Молекулярный сканер выдает идеальную картинку. Смесь зерен арабики из купола Марса и земного робусты. Запах, вкус, плотность пенки. Даже характерный ожог языка, если выпить его слишком быстро.

— Тогда почему человек в кубе сказал, что его никогда не существовало? Если молекулы на месте…

— Потому что изменился контекст, инспектор, — Директор сцепил пальцы в замок. Суставы хрустнули. — Мы восстановили химическую формулу. Но мы потеряли право собственности. Взгляните на раздел «Юриспруденция».

Глеб пролистал отчет дрожащим пальцем. Раздел был пугающе коротким. Три строчки жирным шрифтом:

*Патент №884-Альфа (Синтез кофеина для нужд СХБ).*

*Статус: Аннулирован.*

*Новый правообладатель: Консорциум «Вечность» (Таймлайн-дублер Зет-9).*

— Они не сожгли наш кофе, — понял Глеб. — Они украли у нас историю его создания. Теперь это не наш синтетический напиток. Это импортный продукт конкурентов, который мы вынуждены покупать по лицензионному соглашению. Каждая выпитая чашка теперь отчисляет кредиты в бюджет Синдиката. Наш утренний ритуал стал актом капитуляции.

Директор снова надел очки. Стекла отразили мертвенный свет ламп, превратив его глаза в белые пятна.

— Ветрова спасла вам жизнь дважды, Северин. Первый раз — когда плюнула кислотой в гиену. Второй раз — когда позволила своим спорам окружить вас коконом. Мицелий заблокировал нейротоксины, которые иначе переварили бы ваш спинной мозг за секунды. Она потратила весь свой биологический ресурс на создание индивидуального стерильного поля вокруг вашей головы. Когда дроны извлекали ваше тело, вы сидели в центре фиолетового шара идеальной формы. Как эмбрион внутри яйца рептилии. Красиво и абсолютно противоестественно для протокола безопасности.

— Я хочу ее увидеть, — сказал Глеб.

— Исключено. Департамент ботаники классифицировал ее как агрессивную инвазивную среду второго уровня. Любой контакт без скафандра высшей защиты приведет к немедленной интеграции ваших тканей в общую грибницу. Ваша старая подруга больше не ест бутерброды, инспектор. Она питается тепловыми отходами ядерного реактора базы.

Директор нажал кнопку под столешницей. Дверь открылась, впуская двух медиков с антигравитационными носилками.

— У вас сорок восемь часов отпуска, Северин, — сухо резюмировал Директор. — После чего жду вас на полигоне. Нам нужно протестировать вашу новую нервную систему. Из-за микротрещины в шунте ваши рефлексы ускорились на двенадцать процентов. Поздравляю, вы только что получили повышение до категории «А», даже не сдав норматив по стрельбе. Правда, есть побочный эффект.

Медики начали отстегивать датчики от груди Глеба.

— Какой? — спросил он, садясь на кушетке. Ноги предательски задрожали.

— Тот заряд, что прошел через вас… он не заземлился полностью в порту. Часть потенциала осталась в вашем теле. Зафиксирована слабая электростатика. Постоянная. Около сорока вольт. Ничего смертельного. Лампочки перегорать рядом с вами не будут, но наручные часы лучше носить механические. И людей за руку не хватайте. Последнего стажера, который похлопал вас по плечу, пришлось реанимировать.

***

Квартира встретила его запахом озона и запустения. Автоматические системы жизнеобеспечения перевели жилище в режим консервации, едва система слежения потеряла сигнал его чипа. Воздух был холодным и густым. Глеб бросил жетон на тумбочку в прихожей. Металл тихо загудел, коснувшись пластика, и оставил после себя легкое сизое облачко дыма. Пластик слегка оплавился.

Он прошел на кухню. Стандартный белоснежный блок, лишенный индивидуальности. Диспенсер еды мигнул зеленым индикатором, распознав хозяина. На панели высветилось предложение: «Синтетическая смесь 4-Бис. Рекомендованная температура подачи: 65 градусов».

Глеб смотрел на эту надпись минут пять. Он думал о человеке в кубе. О том, как спокойно тот принял свою смерть, продолжая транслировать координаты прямо из лопающегося сердца. О том, как пахнет гниющая клубника перед тем, как стать смертью для целого сектора.

Его рука сама потянулась к сенсору. Палец замер в миллиметре от кнопки выдачи.

Если он нажмет ее, машина выдаст жидкость. Идеальный баланс антиоксидантов, бодрящих алкалоидов и подсластителей. Жидкость будет коричневой. Она будет горячей. Но она больше не будет *его*. Чашка в руках станет напоминанием о краже. О том, что пока они с Кирой рвали жилы в логове врага, юристы параллельной вселенной тихонько переподписали договор аренды на их реальность.

Пальцы сжались в кулак. Глеб резко ударил по панели диспенсера открытой ладонью. Не сильно, но точно в стык защитных пластин. Хрупкая электроника жалобно хрустнула. Сенсорный экран пошел глубокой черной трещиной, брызнув мелкими осколками поликарбоната. Индикатор обиженно моргнул красным и погас. Машина умерла.

Из раны на ладони сочилась кровь. Глеб тупо смотрел на нее, пока встроенная аптечка куртки не впрыснула коагулянт. Кровь свернулась почти мгновенно, покрыв порез черной коркой. Тело работало быстрее мозга.

Он развернулся и вышел из кухни. Достал из кладовки старую дорожную сумку. Набросал туда смену белья, тяжелый армейский нож старой закалки — металл не боялся его статического электричества — и единственный предмет, который он позволил себе взять со стола Директора. Керамическую тарелку. Ту самую, пустую. Он завернул ее в собственное форменное белье.

На коммуникатор пришло сообщение. Открытый канал, не шифрованный. Отправитель: «Объект_Кира_Распределенная».

Текст гласил: *«Температура в коллекторе плюс семьдесят два. Растем вглубь. Сегодня ночью видела во сне мезозой. Там было сыро. Ты хорошо бежал по угрям, инспектор. Для бюрократа.»*

Глеб выключил коммуникатор. Вытащил из него карту памяти, сломал пополам голыми пальцами и смыл обломки в унитаз. Биологическая сеть Синдиката могла отслеживать сигналы устройств. А Глеб больше не хотел быть точкой на карте.

Он покинул квартиру, не активируя протокол сдачи ключей. Дверь закрылась за ним, перейдя в статус «Ожидание списания».

Лифт спустил его на минус двадцатый уровень — технические парковки гравициклов службы. Его служебная машина была там — черная капля полированного композита, помятая и покрытая копотью. Бортовой компьютер встретил хозяина радостным перезвоном систем диагностики.

— Обнаружены множественные повреждения правого борта, — сообщил приятный женский голос. — Зафиксировано несанкционированное электромагнитное излучение пилота. Рекомендуется медицинский осмотр.

— Заткнись и проложи маршрут, — бросил Глеб, падая в пилотское кресло. Кресло заискрило под весом его тела, обивка пошла легким дымком. — Самый длинный путь. Поверхность. Старый город. Никакого использования тоннелей быстрого доступа.