Сорока-огневица. История третья

1

Замкнётся круг — и выйдет змея,

Пепел станет листвой и корнями.

Старое — ветер и дым без огня,

Новое — создано нами.

***

Лучший способ убить волшебство — превратить его в математику.

Василиса училась усердно.

Она терпеливо разбирала свои заговоры с Электриной Никитичной:

— Прекрасно, прекрасно, Василисушка! «Не кости у тебя — зола да пепел!» Великолепное уничижение, намёк на старость и телесную немощь, да к тому же кости — это основа основ, буквально… Ха-ха, буквально скелет! Сравни со своим же: «По костям моим огонь катает!» Видишь, какое интересное противопоставление?

Она без пропусков и опозданий посещала лекции по истории, которые вёл степенный седовласый Борис Натанович, сухой, субтильный и отстранённый от всего настолько, что, казалось, он был свидетелем всего, о чём рассказывал:

— Одна тысяча семьсот тридцать шестой год можно было бы назвать поворотным для людей нашей профессии: государство официально перестало казнить ведьм и колдунов. Казалось бы, победа? Да, но нет: то, что к казням за колдовство перестали приговаривать, далеко не означает, что за него перестали казнить. Самосуд, почтенные мои дамы и господа, расцвёл буйным цветом!

Она прилежно корпела над тетрадью, составляя новые и новые заговоры и бормоча вполголоса формулы:

— Обращение к силе, просьба или требование, потом замок… Так… Алатырь-камень в центре мира стоит… Нет, не так… Алатырь, камень белый, огонь рождающий… При чём тут огонь, если мы пропажу ищем?..

Но главное — она чувствовала, что чем дальше, тем выше становится стена, через которую её заставляла перелезть Анна Сергеевна. Она как будто чудом, через кровь и слёзы, преодолевала метр, а препятствие подрастало на два. Так что к концу марта её настроение вполне соответствовало стоявшей в Москве погоде: всё было серо, холодно и безысходно. Даже сочувственные вздохи Степана, с которым они иногда пересекались в коридорах офиса, не утешали, а скорее раздражали, и Василиса при встрече всё чаще ловила себя на мысли, что тогда, давно, после первой встречи с Хозяином Тоннелей, надо было не вестись на его манипуляции, а захлопнуть дверь, отпроситься с работы и проспать целый день, как медведь в берлоге. А потом проснуться — и просто забыть о том, что в мире есть магия, есть «Круг», есть ведьмы… Да и что сам Степан в этом мире существует, ходит, что-то ищет и чего-то от неё хочет.

Но теперь отступать было некуда, так что Василиса разбирала свои заклинания, слушала историю взаимодействия ведьм с людьми в России и мире, стопками изводила бумагу на неработающие заговоры и наведывалась в офис «Круга», чтобы поставить автографы на официальных бумагах, когда это требовалось.

В последний день марта как раз потребовалось: аналитики взялись за текст защитного заговора, который она бормотала, умирая в вагоне Хозяина Тоннелей. А согласно путаной внутренней системе разрешений и ограничений, удерживающей «Круг» на ходу, сделать это они, в отличие от Электрины Никитичны, могли только с её письменного позволения. Так что с самого утра она отправилась на Мясницкую, отыскала нужный кабинет, подмахнула бумаги и хотела уже отправиться в буфет выпить кофе, закончившийся дома, когда одна из младших аналитиков сообщила:

— Тебя Анна Сергеевна зайти просила сразу, как ты у нас закончишь.

И посмотрела сочувственно, как будто тысяча семьсот тридцать шестой год ещё не наступил, и вызывали Василису в суд. У Василисы мелькнула шальная мысль немного покочевряжиться и за кофе всё же сходить, но этот порыв она подавила. Кофе — это, определённо, не то, ради чего стоит ссориться с Анной Сергеевной.

Так что, кисло улыбнувшись и кивнув, Василиса отправилась прямиком в кабинет главы «Круга». Вздохнув, постучалась и приоткрыла дверь:

— Можно?

— Заходи. — коротко ответила Анна Сергеевна.

В кабинете мало что изменилось с последнего посещения, даже Геннадий хмурой колодой сидел в одном углу, а в другом расслабленно полулежал в кресле Афанасий Анатольевич.

— Привет, Сорока. — буркнул Геннадий. — Дверь закрой.

Василиса послушалась, и тут же оживился Афанасий Анатольевич, будто только её заметил:

— А-а-а, Василиса Васильевна, здравствуйте! Рад вас видеть! Как обучение проходит?

Василиса кивнула в ответ, присаживаясь напротив, но ответить не успела. Анна Сергеевна резким движением вырвала листок из блокнота и протянула его Василисе движением рефери, демонстрирующего красную карточку. Она приказала:

— Подожги.

Василиса медленно протянула руку и взяла бумажку. Погладила её кончиками пальцев: плотная, чуть шершавая. Сухая. Такая легко может вспыхнуть…

В теории.

— Быстрее! — поторопила Анна Сергеевна. — Это простой фокус!

Облизнув пересохшие губы, Василиса поёрзала в кресле и вцепилась в блокнотный лист двумя руками.

Фокус. Очень правильное определение. Для боя слишком долго и неэффективно, в быту неудобно. Зато люди приходят в восторг от таких вещей. Это даже не волшебство в полном смысле слова. Трюк.

На который она неспособна…

Василиса наклонилась к листку близко-близко, так, что почти коснулась ресницами, и выдохнула с нажимом:

— Гори! Гори! Гори!

Ей показалось, что он чуть потеплел в её пальцах, но это была лишь иллюзия: с бумагой не происходило ровным счётом ничего. Тогда она набрала полную грудь воздуха и прошипела сквозь зубы:

— Я. Сказала. Гори!

И почувствовала себя дура дурой. Потому что ничего так и не случилось. Блокнотный лист как будто насмехался над ней, краснеющей и потеющей в кресле под взглядами маститого оперативника, умелой ведьмы и… и кем бы там ни был Афанасий Анатольевич, так и не прекративший широко улыбаться.

— Не выходит? — поинтересовался он сочувствующе.

— Довольно разочаровывающе продвигается учёба. — резко бросила Анна Сергеевна.

Она наклонилась над столом и выдернула блокнотный лист из пальцев Василисы. Потом вздохнула, скомкала его и бросила на стол:

— Безнадёжное отсутствие способностей.

Василиса почувствовала, что краснеет, заливается густой алой краской, но Анна Сергеевна её жалеть не собиралась. Откинувшись на спинку кресла, глава «Круга» продолжила:

— Ни разу ещё такого не видела за столько лет. Три месяца обучения — результат нулевой. Можно людей с улицы брать в штат — толку и то больше будет.

Василиса постаралась придумать что-то, но на ум пришла единственная фраза, тут же соскользнувшая с языка:

— Я стараюсь!

И она покраснела ещё больше, поняв, что ничего не объяснила, но показала себя подростком перед строгим учителем. Сердце заколотилось в груди тяжело и надсадно, пульс застучал в висках, а на лбу выступила капелька пота.

— Жалкое зрелище. — презрительно выговорила Анна Сергеевна, глядя, как Василиса сжимает кулаки. Выждала секунду и добавила: — Ничтожество. Лгунья.

Слова хлестали Василису, как плети. Она корчилась в кресле, уже ничего не видя от слёз. Обида теснилась в груди. Да она и не хотела этого всего! Она не навязывалась «Кругу»! Она не мечтала встать в его стройные ряды умелых и прекрасных ведьм! Она всего лишь… Всего лишь…

— Может, — ядовито поинтересовалась Анна Сергеевна. — Ты и не опасна вовсе? Какой проблемой для «Круга» ты могла бы стать, если ничего не умеешь?

Слова эхом отозвались где-то глубоко в подсознании.

Не опасна.

Ничего не умеешь.

Василиса почувствовала, жаркая волна ослепительного пламени прокатилась по её телу. Слёзы высохли. Вскинув голову, она бросила короткий взгляд на скомканный клочок бумаги и рыкнула:

— Гори!

И ещё до того, как она замолчала, бумага вспыхнула. Не загорелась, не принялась тлеть, пуская едкий дым — вспыхнула фейерверком, плюнув до потолка жгучими искрами, пустила по столешнице алые волны жара и прожгла в ней дыру, через которую легко можно было бы просунуть кулак.

— Вот об этом я и говорила. — с неожиданным спокойствием произнесла Анна Сергеевна.

Только Василиса уже не слушала. Она вскочила на ноги, опрокинув кресло, и в сердцах тряхнула кулаком над головой.

— Да я к вам и не просилась! — выкрикнула она. — Учителя хреновы! Идите в задницу! «Круг» ваш пусть идёт…

Афанасий Анатольевич расхохотался, запрокинув голову, и ярость Василисы вспыхнула ещё ярче, раскалившись добела. Ещё секунда — и она выразила бы её не словами. Не просто словами. Гореть умеет не только бумага. Но в кабинете вдруг грохнул голос Анны Сергеевны:

— Тихо!

Она не кричала, говорила спокойно, но слова заставляли воздух дрожать. Василиса резко повернулась к главе «Круга» и увидела, что та встала с места, разом став выше и… и страшнее. Подчинённые и так побаивались её, но в этом новом облике она внушала не просто опасения, а настоящий, первобытный, животный ужас. И трепет.

Только Василиса почему-то вдруг поняла, что могла бы потягаться с ней. Не победить. Или не факт, что победить. Но побороться — вполне. Она подобралась, сгорбив плечи, готовая тоже сказать своё слово, но Анна Сергеевна опередила её. Тише и мягче.

— Прости, Василиса. Так было нужно. Мы должны были проверить.

— Эх, стол под замену теперь! — неожиданно возвестил Афанасий Анатольевич, качая головой.

Его длинные тонкие пальцы пробежались по краю дыры, которую с подачи Василисы прожгло в центре столешницы. И Василисе вдруг расхотелось воевать. Проклятие, которое уже клокотало у неё в глотке, так и осталось неозвученным. Она проглотила его, с трудом восстанавливая дыхание… и кивнула. И ей показалось, что услышала за спиной облегчённый выдох, как раз из того угла, где всё это время сидел Геннадий. Выдох — и шорох, который был ей уже знаком. С таким же звуком Степан убирал в кобуру пистолет. Она оглянулась через плечо, но Геннадий сидел в прежней позе. Казалось, он не шевельнулся всё время разговора. Василиса нахмурилась и отвернулась от него. Пытливо посмотрела в глаза Афанасию Анатольевичу, но его лицо оставалось застывшей маской дружелюбного веселья, а в глазах не отражалось вообще ничего.

— Садись, Василиса. — уже обычным тоном произнесла Анна Сергеевна. — Теперь поговорим как взрослые.

И Василиса села, с кряхтением подняв упавшее кресло.

***

Начался «взрослый» разговор с вопроса, которого Василиса не ожидала. Анна Сергеевна посмотрела на неё долгим задумчивым взглядом, после чего поинтересовалась:

— Ты часто болела в детстве?

Василиса моргнула растерянно, взглянула на свои сложенные на столе пальцы и пожала плечами:

— Не чаще, чем другие дети… Наверное.

— В больнице лежала? — так же буднично поинтересовалась Анна Сергеевна.

Василиса нахмурилась, стараясь вспомнить. В подсознании всплыли какие-то разрозненные картины: белые стены и желтоватые простыни, тяжёлый запах спирта и йода, блеск солнечного луча на стеклянной колбе капельницы… Но это всё могло и не быть настоящим воспоминанием. А могло и быть.

— Н-н-н… — протянула Василиса и резко переспросила: — А к чему вы спрашиваете?

— К тому, что это очень важно сейчас. — пояснила Анна Сергеевна и задала следующий вопрос: — Ты знаешь, что такое нейробластома? Слышала когда-нибудь такое слово?

На этот раз Василиса уверенно помотала головой, и Анна Сергеевна протянула руку в сторону Геннадия:

— Геннадий, пожалуйста…

Поднявшись со своего места, он подошёл к Анне Сергеевне, явно стараясь не приближаться ни к Василисе, на к Афанасию Анатольевичу, и вложил в протянутую руку пластиковый файл, набитый документами.

— Благодарю. — кивнула ему Анна Сергеевна и снова повернулась к Василисе: — Нейробластома — это форма рака, поражающая нервную систему. Очень агрессивная форма. На поздних стадиях вызывает жар, бред и галлюцинации. Иногда очень пугающие.

Вокруг тебя люди, и разит гнилью, и тьма становится гуще, и вдохнуть совсем невозможно…

Василиса стиснула челюсти и вцепилась в край стола, как будто боясь снова провалиться в тёмный кошмар, населённый тенями. Дыхание снова сбилось, а в груди заворочалось пламя — ещё не в полную силу, но уже ощутимо. А Анна Сергеевна продолжала невозмутимо:

— А вот — выписка из медицинской карты. Сорока Василиса Васильевна, восемь лет, поступила в больницу. Состояние стремительно ухудшается. Жар, бредовые состояния, галлюцинации… Василиса, ты слушаешь?

Василиса слушала. Через громовой набат сердцебиения в висках, через хрип воздуха в сжавшемся горле — слушала. Воспоминания кружили у неё в голове, реальные и воображаемые, мешались с бредовыми фантазиями. Чёрные силуэты перед её внутренним взором дрожали, превращаясь в людей в белых халатах и обратно, а вокруг клубилась тьма, и дышать было тяжело, почти невозможно, и в целом мире не оставалось ничего, кроме бесконечной тьмы, и вставали из неё неупокойники, и тянули к ней руки, а белой искорки всё не было и не было, никто не спешил на помощь, никто не приказывал дышать, никто…

— Василиса!

Вздрогнув, она испуганно посмотрела на Анну Сергеевну, потом на Афанасия Анатольевича и даже на Геннадия. У всех, кроме чернокожего старика, на лицах застыло беспокойство, мешавшееся с сосредоточенной строгостью. Василиса провела ладонью по лицу и только тут поняла, что оно мокрое от слёз. Шмыгнув носом, она вытерла глаза, промокнув глаза рукавом, и Анна Сергеевна спросила сочувственно:

— Вспомнила?

Василиса кивнула. Геннадий поставил перед ней пластиковый стаканчик с водой, и она сделала несколько глотков. Потом прочистила горло и спросила глухо, глядя в стол:

— Она у меня была? Нейро… как там?

— Нейробластома. — подсказала глава «Круга». — Да, мы думаем, что так и было. Хотя многие документы исчезли.

— Я общался с врачом, который тебя лечил. — вмешался Геннадий. — Он уже старый совсем, но помнит тебя до сих пор.

Василиса на него вопросительно взглянула, и он криво усмехнулся:

— Не каждый день смертельно больных детей крадут из больниц.

Брови Василисы взмыли вверх, но ни о чём спросить Геннадия она не успела, потому что снова заговорила Анна Сергеевна:

— Твой отец. И он отвёз тебя в деревню, к бабушке. Клавдия Ивановна Сорока, верно? Которая, кстати, даже после замужества оставила фамилию. И сыну её дала. По тем временам — неслыханное дело.

— Верно… — прошептала Василиса.

— И которая тебя воспитала. — Анна Сергеевна вздохнула. — Помнишь ритуал, который она провела?

Василиса покачала головой.

— Очень жаль. Это бы многое объяснило. Но догадываюсь, что тогда ты и получила свой нож-оберег, верно?

Василиса беззвучно пошевелила губами, и Анна Сергеевна проговорила мягко, но настойчиво:

— Василиса, соберись! Ты тогда получила нож?

— Да, Перо. — заставила себя произнести Василиса, выныривая из воспоминаний. — Это папин нож был. Папа его сделал для бабушки, а она после… Она потом подарила его мне.

— Нож для дочки кузнеца и внучки ведьмы. — в голосе Анны Сергеевны прозвучала улыбка. — Это классика. Огонь и железо. Но было и ещё что-то, да? Помнишь?

Василиса снова покачала головой, пытаясь уложить в голове информацию, которую на неё вывалили, и настал черёд Афанасия Анатольевича:

— Не помните, но я вам расскажу.

Он поднялся с места и размял руки, словно собирался дирижировать, повёл плечами и снова улыбнулся:

— Это удивительная история. Загадочная история. История из тех, что похожи на паутинки, нити которых тянутся в прошлое и будущее…

Геннадий раздражённо цокнул языком, а Анна Сергеевна спросила:

— Афанасий Анатольевич, можно это как-то ускорить?

— Нет. — отрезал старик.

Но его ответ почему-то не прозвучал грубостью. Он как будто не отказал, а констатировал факт: ускорить не получится. Даже если бы он захотел.

СОРОКА-ОГНЕВИЦА

Лето 1898 года выдалось жарким.

Пётр Никифорович Замысловский, человек интеллигентный и мягкий, трясся в запряжённой двумя лошадьми повозке и думал. Мысли его занимали самые разные: о том, что крестьяне всё чаще носили фабричный ситец вместо тканей домашней выделки и сластили чай сахаром, забывая о традиционных травяных смесях, что в свою очередь несомненно угрожало подлинной народной культуре. О том, как различались хороводные традиции в Калужской и Тульской губерниях. О гостеприимных мужиках, которым, казалось, ничего не жалко было для странного гостя. О премерзком старосте Дергунов, который без спросу поставил на стол бутылку, сам же больше половины вылакал, а потом требовал «два рублика за угощеньице». О вездесущей дорожной пыли, уже осевшей на сапогах и портфеле толстым серым слоем, забившись в каждую складочку. О том, передал ли Рылеев три месяца как обещанную прялку с уникальным резным узором в музей или снова начал воду мутить, чиня бесчисленные бюрократические препоны, словно прикипел он к этой прялке, чорт бы её уже побрал вместе с уникальными узорами. О предстоящих семинарах и лекциях…

Но больше всего он думал о записях, которые сделал в Ефремовском уезде. О Сороке-огневице. Иногда, задумавшись, он даже катал эти слова на языке, будто пробовал на вкус:

— Сорока-огневица…

Удивительное, уникальное поверье, самым чудным образом вобравшее в себя дикую крестьянскую веру в ведьм и кудесников, в родовое наследование колдовского таланта и отголоски первобытного языческого культа. Такого не описывали ни Рыбников, ни Афанасьев!

Он даже попытался составить отчёт о своих открытиях прямо на ходу, пристроив портфель на коленку и положив на него лист бумаги, но добился только того, что заляпал брюки чернилами поверх пыли.

— Сорока-огневица!.. — простонал он. — Как чудесно! Удивительно!

Огненная птица словно жгла изнутри, будто вселилась в него, как описывали крестьяне в своих историях, и теперь рвалась наружу, терзала его и требовала: расскажи, расскажи, поведай обо мне миру!

Наконец, не выдержав, он крикнул ямщику:

— Гаврила! Останови, дружище, на ближайшей станции! Надобно бумагу составить, да почтой отправить!

Гаврила выразил согласие, пробормотав что-то себе под нос и мотнув головой в точности так, как это делали его лошадки, отбиваясь от слепней. Пётр Никифорович мельком даже позавидовал: Гаврилу-то ничего не жгло и не терзало, ему и дела не было, останавливаться или продолжать путь: платят — и ладно.

На ближайшей станции Пётр Никифорович снял крохотную комнатёнку и заперся в ней, по-детски радуясь липкому от грязи столу и колченогому табурету. Перо заскрипело по бумаге, и он принялся бормотать, повторяя слова, оставленные на бумаге:

— Сорока-огневица отнюдь не есть птица обыкновенная, но существо, одарённое даром чудодействия… Хм!

К вечеру отчёт был готов. Пётр Никифорович бережно разгладил его, после чего уложил в конверт, на котором аккуратно, следя, чтобы усталость не сказалась на почерке, вывел: «В Императорское Русское Географическое общество. Секретарю Н. П. Верещагину». Конверт он перехватил лентой, подаренной сестрой «для особых случаев», потом густо налил на узел сургуча и припечатал его перстнем. Это было, конечно, баловство, но удержаться у Петра Никифоровича не вышло: особому письму — особые условия!

Уже предвкушая, какого шума наделает его отчёт, он отправился на почту, где сунул двугривенник, чтобы его письмо непременно отправили срочно, но бережно, и вернулся в комнату. Мысленно он уже составлял большой и подробный доклад о сделанном открытии…

Афанасий Анатольевич негромко хлопнул, сведя вместе свои сухие, нервные руки, и Василиса вздрогнула, словно вышла из транса. Она растерянно моргнула, оглядываясь. Они по-прежнему сидели в кабинете Анны Сергеевны, хотя на миг ей показалось, что в воздухе витает слабый запах пыли, конского пота, чернил и сухой травы. Василиса потёрла нос ладонью и посмотрела на чернокожего старика, который мягко улыбнулся и проговорил:

— К сожалению, никакого фурора открытие Петра Никифоровича не произвело. Его отчёт дошёл до адресата, но ему не уделили должного внимания. В первую очередь потому, что сам Замысловский до Москвы так и не добрался. Его удавили в той самой комнатке, той же ночью. Сумку с записями выкрали, — должно быть, охотились за деньгами, которых у него при себе было не так много, — а бумаги сожгли.

Он выдержал паузу, ровно такую, чтобы слушатели осознали сказанное, но не успели начать задавать вопросы, и продолжил:

— Несколько раз планировались повторные экспедиции в те же места, но бюрократия, бюрократия… Так что у нас не так много информации на руках. Но, потянув за нужные нити, можно кое-что обнаружить.

Он театральным жестом сунул руку под пиджак и извлёк на свет сложенный вчетверо лист бумаги, пожелтевшей от времени и хрупкой на вид.

— Отчёт несчастного Петра Никифоровича сохранился. Прошу вас, ознакомьтесь.

Разложив на столе, он развернул и придвинул запись к Василисе, старательно обогнув ею дыру с обгоревшими краями. Она приняла бумагу опасливо, как будто она была ядовитой змеёй, прикидывающейся безобидным ужом, и прочла:

«Отчётъ объ этнографической экспедиціи въ Тульскую губернію

Составленъ членомъ Императорскаго Русскаго Географическаго Общества П. Н. Замысловскимъ

Лѣто 1898 года отъ Р. Х.

О замѣчательныхъ суевѣріяхъ, касающихся птицы Сороки-огневицы и ея связи съ мѣстнымъ колдовскимъ родомъ

При обозрѣніи Ефремовскаго уѣзда Тульской губерніи, довелось мнѣ записать прелюбопытныя, а отчасти и сумнительныя преданія, сохранившіяся среди мѣстнаго простонародья. Наибольшаго вниманія заслуживаетъ повѣрье о волшебной птицѣ Сорокѣ-огневицѣ, коей приписывается сила необычайная и покровительство надъ древнимъ родомъ мѣстныхъ вѣдьмъ, въ сихъ краяхъ весьма почитаемымъ.

По разсказамъ старожиловъ, Сорока-огневица отнюдь не есть птица обыкновенная, но существо, одаренное даромъ чудодѣйствія. Помогаетъ же она своимъ подопечнымъ (а именно - помянутому вѣдьминому семейству) въ слѣдующихъ дѣяніяхъ:

- Уговоры со злыми духами, кои, по увѣренію поселянъ, служатъ имъ не изъ страха, но по нѣкоему древнему уговору;

- Прорицаніе будущаго, впрочемъ, ограниченное нѣкими тайными правилами;

- Исцѣленіе людей и скота заговорами и зельями травными.

Наибольшаго же вниманія достойно то обстоятельство, что въ рѣдчайшихъ случаяхъ и при принесеніи особой жертвы (природу коей поселяне умалчиваютъ) Сорока-огневица можетъ вселиться въ одного изъ отпрысковъ сего рода - обыкновенно въ дѣвочку малыхъ лѣтъ. Послѣ сего отроковица пріобрѣтаетъ способности необычайныя:

- Неудержимую силу въ колдовствѣ, превосходящую даже умѣнія старшихъ родичей;

- Умѣніе бесѣдовать съ духами на равныхъ, а иногда и властно имъ повелѣвать;

- Общеніе съ усопшими, кои якобы являются къ ней безъ страха и охотно открываютъ тайны міра загробнаго.

Впрочемъ, по единогласному удостовѣренію мѣстныхъ жителей, столь чудесное событіе не случалось уже много десятковъ лѣтъ - настолько давно, что даже старѣйшіе изъ опрошенныхъ не припомнятъ ни одного достовѣрнаго примѣра.

Заключеніе

Означенное повѣрье, безъ сомнѣнія, представляетъ интересъ немалый для изслѣдованія народной демонологіи Центральной Россіи. Примѣчательно, что здѣсь языческія вѣрованія о духахъ-покровителяхъ тѣсно сплетаются съ вѣрою въ силу колдовскую наслѣдственную, что можетъ указывать на древность сего культа.

Рекомендовано: продолжить собираніе свѣдѣній въ сопредѣльныхъ губерніяхъ для выявленія возможныхъ аналоговъ.

Записано со словъ крестьянъ деревень:

- Ягодное (Ефремовскій уѣздъ)

- Дергуны (Ефремовскій уѣздъ)»

— И что это? — спросила она с дрожью в голосе, закончив читать.

— Это вы. — широко усмехнулся Афанасий Анатольевич, кончиками пальцев подцепляя лист бумаги, складывая его ловким движением и пряча во внутренний карман.

— Как умер твой отец? — задала вопрос Анна Сергеевна.

Её голос звучал непривычно устало, как будто всё произошедшее в кабинете вымотало её и выжало, как лимон. Василиса посмотрела на главу «Круга», сглотнула, нахмурилась и ответила коротко:

— Погиб. Несчастный случай на работе.

— А ты в этот момент… — начала Анна Сергеевна, но Василиса её перебила:

— Я была у бабушки. Это случилось через неделю после…

Она осеклась и прикусила губу, глядя на прожжённую в столе дыру. Через неделю после ритуала. Пока она была у бабушки. А бабушка всё плакала и плакала, всю неделю. И не говорила, почему плачет.