Министерство сновидений

От автора

Сновидение кажется последним местом, куда нельзя войти по пропуску. Но достаточно однажды связать ночной рассказ с комнатой, работой или правом быть услышанным — и возле кровати появятся очередь, инструкция и человек с печатью.

Эта книга не пытается толковать сны и не предлагает считать их диагнозами, пророчествами или тайными признаниями. Её интересует другое: как непроверяемое переживание превращается в удобный общественный документ и почему люди соглашаются поддерживать нелепое правило, пока оно помогает именно им.

Позёмск вымышлен. Его учреждения не списаны с конкретной эпохи или страны. Однако способы, которыми его жители приспосабливаются, торгуются, шутят, стыдятся и требуют исключения для себя, вполне узнаваемы. Поэтому важнее всего здесь не устройство Министерства, а цена каждой маленькой подписи под ним.

Глава 1. Утреннее показание

К восьми утра очередь в районное Бюро утренних показаний уже дважды изгибалась внутри двора. Первый изгиб считался служебным и помещался под навесом. Второй, ничем не предусмотренный, огибал кадку с высохшим самшитом и упирался в стену булочной. Оттуда пахло тёплой мукой, а из бюро — мокрой шерстью, сургучом и тем особенным страхом, который возникает у людей, принёсших чиновнику то, чего нельзя вынуть из кармана и предъявить ещё раз.

Лев Нечаев вошёл через боковую дверь без семи минут восемь. Привратник Кулик поднял ладонь, показывая, что заметил его своевременность. На стене за Куликом висели три часа: городские, ведомственные и часы для посетителей. Последние спешили на девять минут. Никто не знал, было ли это заботой об очереди или способом заранее отделить спорщиков от покорных.

— Двадцать шесть до открытия, — сказал Кулик. — И один влиятельный.

— Влиятельный — это должность или состояние?

— Сегодня должность. Состояние увидите сами.

На столе дежурного лежал белый конверт с красной полосой. Такие конверты приносили не просители, а посыльные из учреждений, где двери были тяжелее посетителей. На лицевой стороне значилось: «Срочное уточнение утреннего показания. Заявитель Лаврентий Аркадьевич Колодин, председатель Комитета городских весов и мер».

Лев снял пальто, провёл рукавом по запотевшему зеркалу и увидел человека тридцати девяти лет, который выглядел старше только в общественных местах. Дома лицо возвращало ему несколько лет, но в бюро всякий сотрудник быстро приобретал выражение мебели: надёжной, тёмной и не склонной обсуждать, кого на неё посадили.

В регистраторской уже работала старшая смены Евдокия Павловна. Она ставила на столы чернильницы, словно расставляла дозы лекарства.

— Колодина берёте вы, — сказала она вместо приветствия. — Вчерашний индекс восемьдесят три. Сегодня автоматическая оценка дала шестьдесят один.

— За одну ночь?

— За один образ. Он видел сломанные весы.

Лев положил конверт рядом с журналом.

— Комитет весов и мер не переживёт такого совпадения.

— Комитет переживёт. Мы можем не пережить квартальный отчёт. У нас и без него средний индекс района просел на две десятых.

В бюро любили говорить, что индекс принадлежит гражданину. На деле он принадлежал всем понемногу: жилищному отделу, месту работы, школе его детей, районной отчётности и регистратору, который выбирал код. Самому гражданину доставались последствия.

Евдокия Павловна вынула из ящика свежий циркуляр.

— Центральное управление уточнило категорию повреждённых инструментов. Если поломка означает отказ от прежней меры ради новой общественной меры, допустим повышающий коэффициент.

— А если весы просто сломаны?

— Тогда они просто сломаны. Но вы ведь умеете слушать подробно.

Это была не просьба нарушить правило. Просьбы оставляли след. Евдокия Павловна лишь напомнила, что хорошее описание отличается от плохого количеством обстоятельств.

На служебной доске мелом вывели суточную норму: сорок два принятых показания на регистратора, не более пяти возвратов, средний срок разговора — одиннадцать минут. Ниже кто-то приписал: «Сны короче по четвергам». Приписку не стирали, потому что она успокаивала новичков.

Лев открыл свой стол. В верхнем ящике лежали бланки, в среднем — таблицы образов, в нижнем — бутерброд и старый список квартирной очереди. Собственную фамилию он знал там наизусть: Нечаев Л. М., место 118. При повышении до Центрального управления служебный коэффициент мог передвинуть его сразу в первую тридцатку. Если средний индекс отдела сегодня не упадёт. Если рекомендация Евдокии Павловны, обещанная ещё весной, наконец получит номер. Если ни один важный человек не уйдёт отсюда с ощущением, что его ночь поняли недостаточно внимательно.

В восемь Кулик отпер входную дверь. Очередь вошла в здание не сразу, а как вода в узкое горло: с толчками, возмущением и сохранением формы сосуда. Посетители держали перед собой будильники. Ведомство выдавало их раз в пять лет, пломбировало у задней стенки и требовало не ремонтировать самостоятельно. Богатые носили приборы в лакированных футлярах. Бедные оборачивали газетой, чтобы не потерять отломанную кнопку. У кого будильника не было, тот приводил свидетеля пробуждения. Свидетели зевали убедительнее заявителей.

Колодина провели первым.

Председатель Комитета городских весов и мер оказался небольшим человеком с крупными манжетами. Следом вошли секретарь с портфелем и домашняя свидетельница — женщина в сером платье, которая остановилась возле двери, стараясь занимать как можно меньше места. Колодин поставил на стол будильник, папку и серебряный карандаш.

— Мне объяснили, что произошла машинная ошибка, — сказал он.

— Машина не толкует содержание показания, Лаврентий Аркадьевич. Она предлагает предварительный код.

— Значит, человеческая ошибка.

— Пока никакого решения нет.

Лев развернул бланк. Верхняя его половина касалась вещей, которые можно было проверить: фамилии, адреса, времени пробуждения, номера пломбы, частоты пульса в первую минуту. Нижняя начиналась невинным вопросом «Что вам снилось?» — и дальше расходилась на клетки, способные дать или отнять комнату.

— Назовите время пробуждения.

— Шесть сорок.

— По какому прибору?

Колодин коснулся будильника.

— По этому. Исправен, проверен, пломба имеется.

— Кто присутствовал?

— Анна Семёновна. Домашняя помощница.

Женщина у двери кивнула.

— Я принесла чай без двадцати семь. Лаврентий Аркадьевич уже сидели на кровати и велели записать сон.

Секретарь недовольно повернул голову. Свидетельница сказала «уже», а это слово часто разрушало аккуратно назначенное время.

Лев записал: «Свидетель прибыла к заявителю ориентировочно в 6:40, обнаружила его в состоянии бодрствования». Так фраза не лгала и не сообщала ничего лишнего.

— Теперь расскажите сон с начала. Не толкуйте его сами и не подбирайте категорию.

— Я никогда не подбираю категорию, — сказал Колодин с достоинством человека, который поручал это другим. — Я находился в главном зале Комитета. На столе стояли городские весы. Левая чаша была полна камней, правая — пуста. Я положил на правую чашу служебную печать, и коромысло сломалось.

Секретарь бесшумно вытащил из портфеля заранее напечатанную страницу.

— Устное показание, — напомнил Лев. — Бумагу можете оставить для сверки после записи.

— Затем, — продолжил Колодин, — люди, которых я прежде не видел, вошли в зал. Они вынесли старые весы и установили новые. Без чаш.

— Как они измеряли?

— Я не видел.

— Что вы чувствовали, когда сломалось коромысло?

Председатель посмотрел на секретаря. Тот смотрел на потолок.

— Ответственность.

— Это мысль. Что вы чувствовали?

— Усиленную ответственность.

Лев поставил точку. Машинная карточка, приложенная к конверту, давала код 44-Б: «повреждение общественного инструмента лицом, обязанным обеспечивать его сохранность». Минус двадцать две позиции на тридцать дней, обязательная проверка профессионального соответствия. Для сапожника сломанное шило было плохой ночью. Для председателя Комитета весов — признанием.

Но в свежем циркуляре существовала узкая дверца. Лев подвинул к себе таблицу.

— Люди, установившие новые весы, действовали по вашему распоряжению?

— Я ничего не распоряжался.

— Они спрашивали разрешения?

— Нет.

— Вы им препятствовали?

Колодин нахмурился.

— Я наблюдал.

— Почему?

— Хотел понять новую меру.

Вот оно. Не отказ от ответственности, а наблюдение за заменой устаревшего инструмента. Не разрушение, а допуск обновления. Лев произнёс формулировку медленно, чтобы заявитель мог отшатнуться, если она покажется ему опасной:

— Правильно ли я записываю: после повреждения прежней системы измерения вы не покинули зал, сохранили присутствие и наблюдали введение нового способа оценки?

Колодин впервые улыбнулся.

— Именно так всё и было.

— А печать на чаше?

— Подтверждала законность перехода, — быстро сказал секретарь.

— Вас не спрашивали.

— Но он верно заметил, — сказал Колодин.

Лев мог выбрать код 17-В: «присутствие ответственного лица при обновлении общественной меры». Плюс три позиции и отметка о способности принимать перемены. Код был создан для снов о стройках, новых календарях и замене мостовой. Весы подходили к нему только при хорошем освещении. Однако хороший регистратор тем и отличался от машины, что умел подвести случай к окну.

Он поставил карандашом 17-В, но чернила не открыл.

— Осталась проверка оболочки.

Секретарь чуть заметно вздохнул. Для посетителей содержание сна было главным, потому что его они помнили. Для бюро главным считалась оболочка: доказательство того, что рассказ был получен в надлежащий час от надлежащим образом проснувшегося лица. Оболочка придавала непроверяемым словам вид документа.

Лев взял будильник. На задней стенке сургучная пломба соединяла винт с корпусом. В сургуче отпечатался номер районной мастерской — 6.4.19. Рядом иглой процарапали дату последней поверки. Лев поднёс прибор к лампе.

Минутная стрелка показывала без четверти семь, часовая — почти семь. Будильник остановили перед входом, как требовала инструкция. В маленьком окошке под циферблатом сохранялось время последнего срабатывания звонка.

7:80.

Сначала Лев решил, что восьмёрка — плохо отпечатанная тройка. Он наклонил корпус. Цифры были чёткими: семь, двоеточие, восемь, ноль. В механическом окошке не могло появиться восемьдесят минут. Зубчатый диск после пяти обязан был перейти на ноль. Такая отметка означала замену колеса, повреждение ограничителя или поддельную пломбу.

Он провёл ногтем по сургучу. Печать выглядела целой, но вокруг винта блестела тонкая дуга свежего клея.

— Что-нибудь не так? — спросил Колодин.

У Льва на столе стоял чёрный флажок. Один поворот — и войдёт инспектор приборов, опишет будильник, приостановит показание, вызовет свидетеля отдельно. По инструкции заявителю назначат повторную подачу. Машинный код останется временным, а индекс Колодина упадёт сегодня, именно сегодня, когда Центральное управление сводит районные показатели.

Лев представил строку в отчёте. Минус двадцать две позиции у человека с весом Колодина потянут среднее вниз сильнее, чем десяток хороших снов поднимут его. Евдокия Павловна не подпишет рекомендацию сотруднику, который формально прав и статистически бесполезен. Место 118 останется местом 118. Ещё год в комнате, где сосед сверху каждую ночь роняет на пол сапог, будто проверяет наличие нижнего этажа.

— Прибор старый, — сказал Лев.

— Но исправный, — ответил секретарь.

Анна Семёновна у двери смотрела не на будильник, а на Льва. Возможно, она тоже видела клей. Домашние помощники знали устройство господских вещей лучше их владельцев и устройство господской лжи лучше секретарей.

— Когда его поверяли?

— На прошлой неделе, — сказал секретарь.

Дата, процарапанная на сургуче, относилась к следующему месяцу.

Лев почувствовал почти облегчение. Один дефект позволял сомневаться. Второй образовывал решение. Будильник не проходил поверку; его пломбу перенесли или изготовили заново. Время пробуждения подтверждала только свидетельница, которая пришла, когда заявитель уже не спал. Оболочка рассыпалась, а содержание оставалось тем, чем было всегда: рассказом, которому выгодно поверить.

Чёрный флажок ждал движения руки.

В общем зале за перегородкой одновременно заговорили первые посетители. Кто-то видел чистую лестницу. Кто-то — мёртвую птицу. Ребёнок плакал, потому что мать заставляла его вспомнить цвет двери. Пневматическая труба над столом вздохнула и выплюнула записку Евдокии Павловны: «ЦУ запрашивает предварительный индекс К. до 8:20».

Было восемь семнадцать.

— Анна Семёновна, — сказал Лев, не отрывая взгляда от флажка, — вы лично слышали звонок будильника?

Женщина помедлила.

Секретарь развернулся к ней всем корпусом.

— В квартире много дверей, — сказала она. — Но звонок был.

— В какое время?

— В то, что назвал Лаврентий Аркадьевич.

Это было плохое свидетельство: оно подтверждало не событие, а согласие. Лев мог записать точные слова, и любой инспектор вернул бы бланк. Мог задать ещё один вопрос: где она находилась, когда услышала звонок? Мог потребовать книгу посещений дома. Каждое действие было предусмотрено. Ни одно не требовало храбрости; только согласия получить предусмотренный результат.

Лев перевернул будильник циферблатом вверх.

— Следов вскрытия нет, — произнёс он.

Секретарь перестал дышать громко.

Лев записал: «Пломба визуально цела. Звонок подтверждён свидетелем. Время пробуждения — 6:40». Невозможные 7:80 он не перенёс в бланк. В графе «особые отметки прибора» поставил прочерк. Затем обмакнул перо в чернила и обвёл код 17-В.

От маленького движения пера зависело слишком многое, чтобы оно выглядело торжественно. Чернила легли неровно; пришлось промокнуть край.

— Ваше показание классифицировано как принятие новой общественной меры при сохранении ответственности, — сказал Лев. — Индекс не снижается. Предварительно повышается на три позиции.

— Предварительно? — переспросил Колодин.

— До вечерней синхронизации реестров.

— Сделайте так, чтобы слово «предварительно» нигде не задержалось.

— Это делает система.

— Систему делают люди, Нечаев.

Колодин впервые назвал его фамилию. Значит, прочитал до прихода. Или получил записку. Он поднялся, застегнул пиджак и оставил на столе серебряный карандаш.

— Вы забыли.

— Это канцелярский, — сказал секретарь. — Комитетские знаки собственности на нём отсутствуют.

— Тогда тем более заберите.

Секретарь взял карандаш двумя пальцами, как улику, которую ещё можно спасти.

Анна Семёновна выходила последней. У двери она задержалась.

— Будильник вчера уронили, — тихо сказала она. — Я предлагала не нести.

— Вы подтвердили звонок.

— Мне велели разбудить. Я разбудила.

— Без двадцати семь?

Она посмотрела ему в лицо.

— Я часов не имею.

Дверь закрылась. На столе остался круглый след от корпуса, будто будильник был мокрым.

Лев отправил карточку в пневматическую трубу. Через минуту на стенном табло мигнула строка: «Колодин Л. А. — 86». Средний индекс района поднялся на одну десятую. В общем зале никто этого не заметил, но Евдокия Павловна вошла почти сразу.

— Быстро, — сказала она.

— Показание было подробным.

— И прибор?

Лев поднял глаза. Он не знал, спрашивает ли она потому, что получила сигнал о несоответствии, или потому, что всякая удачная работа требует мелкого унижения исполнителя.

— Пломба цела.

— Я не о пломбе. У него будильники обычно опережают город. Комитетская привычка.

— Этот показывал достаточно точно.

Евдокия Павловна подошла к доске и исправила средний индекс отдела.

— Рекомендацию на Центральное я передам сегодня. Если до обеда не будет возвратов.

Так просто. Лев ожидал, что скрытый дефект хотя бы потребует специальной награды. Но наградой оказалось продолжение обычного дня.

Второй посетитель видел во сне, как его покойный дядя красил забор учреждения в зелёный цвет. Третий не помнил ничего, кроме запаха яблок, и пытался доказать общественную пользу запаха ссылкой на школьное питание. Четвёртая привела двух свидетелей, которые подтверждали разные минуты пробуждения и ненавидели друг друга настолько, что готовы были погубить индекс заявительницы ради точности.

Лев принимал, уточнял, выбирал коды. Его рука двигалась уверенно. Слова «пломба визуально цела» ещё сохранялись в памяти, но постепенно стали похожи на фразу, написанную кем-то другим.

Около девяти в зал вошёл мальчик с медным будильником, прижатым к груди. За ним шла мать в рабочем переднике.

— Отец в ночной смене, — сказала она Кулику. — Мы только спросить.

— Спрашивают после приёма, — ответил Кулик.

— Тогда принять. Сон повторился.

Слово «повторился» подействовало на очередь сильнее крика. Люди отодвинулись. Повторные сны считались замкнутыми: будто человек не производил нового содержания и пользовался прежним. После третьего повторения индекс замораживали до разбора. После пятого жилищный отдел мог признать комнату используемой без достаточной общественной отдачи.

Евдокия Павловна перехватила женщину у стойки. Они говорили тихо, но в бюро умели слышать шёпот лучше обычной речи.

— Фамилия?

— Сафроновы. Глеб Матвеевич.

— Заявитель должен явиться лично.

— Он после смены. Его мастер не отпускает второй раз за неделю.

— Тогда завтра в установленный срок.

— Завтра будет поздно. Сегодня третий.

Мальчик поставил медный будильник на край стойки. На его корпусе не было футляра, зато пломба сияла новым красным сургучом. Ребёнок берёг прибор обеими руками, как небольшое горячее животное.

— Папа опять видел море, которого нет, — сказал он.

В очереди кто-то засмеялся. Не зло — от облегчения, что чужая беда сформулирована смешно.

— Тихо, — сказала мать.

— Оно было сухое. И люди ходили по дну.

Лев поднял голову. В таблице повторных образов море относилось к открытым пространствам, обычно полезным. Но сухое дно меняло категорию: исчерпание общего ресурса, невозможность обмена, замкнутость. Третий повтор означал комиссию. Если Глеб занимал ведомственную комнату, жилищный отдел получал основание пересмотреть договор.

Евдокия Павловна увидела, что Лев слушает.

— Это не ваш заявитель, — сказала она мальчику. — Идите домой. Отец придёт сам.

Женщина взяла сына за плечо, но не двинулась.

— Нам сказали, дело уже у регистратора Нечаева.

Теперь очередь посмотрела на Льва. Так смотрят не на человека, а на окно, в котором внезапно зажёгся номер.

Он вспомнил невозможные 7:80. У Колодина имелись секретарь, свидетельница и прибор с перенесённой пломбой. У Глеба — ночная смена, ребёнок и слишком настойчивое море. Проверяемая оболочка первого показания была ложной, но содержание оказалось удобным. Оболочка второго, судя по свежему сургучу, могла быть безупречной. Содержание уже готовило выселение.

— Фамилия заявителя Сафронов? — спросил Лев.

— Да. Глеб Матвеевич.

— Пусть придёт после смены. До истечения двух часов с момента пробуждения.

— Он спит днём, — сказала женщина. — Для ночных у вас каждый раз спор, какое утро считать утром.

— Его пробуждение и будет утром для подачи.

Евдокия Павловна нахмурилась. Такая трактовка допускалась приложением для сменных работников, но районные бюро не любили её: дневные показания портили суточную отчётность.

— В два часа у вас разбор возвратов, — напомнила она.

— Перенесу один возврат.

— У вас их сегодня не должно быть.

Лев понял предупреждение. Рекомендация зависела не от закона и даже не от Колодина, а от чистоты нескольких клеток до обеда. Он уже однажды выбрал эту чистоту.

— Тогда приму Глеба без возврата, — сказал он.

Мать мальчика кивнула, будто это было обещанием помочь. Лев не стал её разубеждать. Он назвал час и велел принести будильник, свидетельство ночной смены и договор на комнату.

Когда они ушли, очередь сомкнулась, скрыв дверь. Следующий посетитель сел перед Львом и начал рассказывать о белой лестнице, которая вела вниз, хотя каждая ступень поднималась.

Лев слушал, задавал вопросы и видел на полях чистого бланка две цифры: семь и восемьдесят. К двум часам ему предстояло решить, что опаснее для города — невозможное время председателя или повторяющееся море рабочего. Но прежде система требовала определить направление лестницы.

Глава 2. Человек без моря

Глеб Сафронов пришёл без трёх минут два, в то самое время, когда дневной свет делал Бюро особенно неправдоподобным. Утром зелёные лампы, мокрые пальто и сонные лица ещё поддерживали назначение учреждения. После полудня окна показывали обычную улицу: извозчики ругались, дети тащили обручи, грузчики переносили ящики. На фоне этой бодрой жизни разговоры о ночных образах звучали как показания по делу, которого не было.

Глеб вошёл в рабочей куртке, застёгнутой не на те пуговицы. На левой щеке отпечатался шов подушки. За ним появились жена и сын, которых Лев уже видел утром. Женщина несла медный будильник и свёрток документов, мальчик — жестяную кружку с крышкой.

— Я велел прийти заявителю, — сказал Лев.

— Они свидетели, — ответил Глеб.

Голос у него был негромкий, но такой, каким разговаривают возле работающего станка: без надежды перекричать устройство, с расчётом, что собеседник подойдёт ближе.

— Один свидетель достаточен.

— Тогда выберите, который вам больше подходит.

Евдокия Павловна за соседним столом подняла голову. Перед ней лежали возвраты, разложенные веером. В один сорок пять она получила подтверждение: рекомендация Льва напечатана, но подпись начальника района появится после закрытия дневной ведомости. До этого момента любое дело могло изменить её судьбу с документа на черновик.

Лев указал семье на скамью. Глеб сел один. Жена осталась стоять, положив ладонь сыну на плечо.

— Время пробуждения?

— Двенадцать десять.

— Ночную смену закончили когда?

— В семь. Домой пришёл в восемь с небольшим. Уснул в девять.

— Подтверждение смены?

Глеб протянул картонную бирку проходной. На ней стояли два оттиска: вход в двадцать два ноль три, выход в семь четырнадцать. Бумаги были простые и безупречные. Лев переписал числа.

— Кто установил будильник?

— Жена.

— Кто услышал звонок?

— Все услышали, — сказал мальчик. — Он как кастрюля падает.

— Тихо, Митька, — попросила мать.

Лев взял будильник. Пломба мастерской не имела ни трещины, ни клеевого блеска. В окошке последнего срабатывания стояло 12:10. Стрелки остановили в 12:18, оставив восемь минут на запись первых слов. На отдельном листке детским почерком было выведено: «Море сухое. Папа внизу. Люди идут. Лестницы нет».

— Кто записывал?

— Я, — сказал мальчик. — Папа сразу сказал, чтобы не забыть.

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать. Почти тринадцать.

— Родство с заявителем?

— Сын, — ответил Глеб. — Вы же видите.

— Я обязан записать.

— А если не запишете, он перестанет быть сыном?

Лев пропустил вопрос. В проверяемой половине бланка всё складывалось слишком хорошо: ночная смена, три часа сна, точный звонок, запись через восемь минут, целая пломба. Даже пульс — семьдесят четыре — жена измерила по памятке и отметила рядом. У Колодина не было ни одного честного подтверждения. У Сафронова имелись все.

— Расскажите сон самостоятельно. С начала и без подсказки.

Глеб потёр лицо ладонями.

— Я стоял на дне моря.

— Вы знали, что это море, или видели признаки?

— Знал. И ракушки были. Такие белые, в грязи.

— Вода?

— Воды нет. Поэтому сухое.

— Кто ещё присутствовал?

— Люди. Много. Шли все в одну сторону.

— Знакомые?

— Нет.

— Куда шли?

Глеб посмотрел на сына, но мальчик упрямо глядел в кружку.

— Не знаю. К берегу, наверное.

— Вы видели берег?

— Нет.

— Лестницу?

— Какую лестницу?

Лев коснулся детской записи.

— Здесь указано: лестницы нет.

— Потому что я сказал: выбраться нельзя. Митька написал как понял.

— В предыдущих двух показаниях вы тоже находились на сухом дне?

— Да.

— Те же люди?

— Я лиц не запоминаю.

— Направление движения то же?

— Если там нет ни берега, ни указателя, какое направление может быть тем же?

Вопрос был разумным, но таблица не предусматривала географических возражений. Три совпадения — сухое море, движение без выхода, отсутствие воды — давали повтор устойчивого ядра. После третьего показания регистратор обязан был выбрать: «развивающийся цикл», если новая деталь меняла общественное значение, или «замкнутый повтор», если человек возвращался к прежнему недостатку.