Большой круг
То есть для него ценность машины измерялась тем, сколько людей сидит за такими же.
Она тогда впервые поняла, что его внутренний мир больше, чем она думала. И подумала: какой же он уже взрослый.
После того дня рождения он ни разу не просил взять его с собой на работу.
Мария лежала в темноте и держала эту мысль.
В субботу он не вышел к завтраку.
Она с вечера, как и обещала, оставила шнур на столе у него в комнате. Из-за двери не доносилось ни стука клавиш, ни музыки, которую он обычно включал по выходным.
Тишина обернулась тревогой. Мария подошла к двери вплотную, боясь пропустить хоть какой-нибудь звук. Постучала.
— Томас?
Через долгие десять секунд она услышала шаги. Он открыл дверь, молча вернулся к кровати, лёг и взял книжку.
Она оглядела комнату.
Монитор смотрел на неё чёрным ящиком. Шнур лежал на столе там же, где она его оставила накануне, — смотанный, нетронутый, даже кольцо не размоталось.
Он не подключил его. Не потому, что не хотел, — хотел, ещё как. А потому, что подключить значило принять её условие, взять с её стола то, что она ему отмерила. На это он не пошёл. Лучше вообще ничего, чем так.
Непослушание она бы поняла. Это было холоднее непослушания, и от этого ей стало не по себе.
— Я приготовила завтрак. Сэндвичи с беконом и томатный сок, как ты любишь.
Она подождала ответа, на который не рассчитывала, и ушла на кухню.
Он пришёл минут через десять. Сел. Они ели молча, каждый о своём.
Он сказал дежурное спасибо, надел кроссовки и вышел на улицу.
Он побежал в сторону городского парка — сначала ровно, потом всё быстрее, будто от чего-то, — мимо одинаковых лужаек, мимо припаркованных машин, мимо школы. Вернулся только к обеду, мокрый насквозь и выжатый, и легче ему, судя по лицу, не стало.
В своей комнате он застал маму.
Она сидела за его столом перед включённым компьютером, обхватив голову руками. На экране была её рабочая программа, вокруг лежали бумаги и исписанные листы с расчётами.
Томас посмотрел на компьютер, потом под стол.
Она сама нашла розетку. Значит, вставала на колени и лезла туда с фонариком или на ощупь, между стеной и тумбой, где он сам всегда бился локтем.
Плечи у неё вздрагивали.
— Мам. Что-то случилось?
Мария вздрогнула, не оборачиваясь вытерла лицо ладонями и ответила дрожащим голосом:
— Да. Всё в полном порядке.
Из всего, что он держал в себе — злость, холод, обиду, — вдруг стало не на что опереться. Мать плакала за его столом. Вынести это он не смог.
Он подошёл. Слов не было — были только не те, и он не стал их искать.
— Ну хватит… — вышло сипло, по-детски. — Мам. Ну перестань.
Он обнял её со спины и стоял так, неловко, не зная, что ещё сделать.
— Это ты меня прости, — сказала Мария. Она держала его руку у себя на плече. — Я в последние дни вся на нервах, на меня столько всего свалилось. Я очень устала. Мне кажется, я никогда из этого не вынырну.
— Работа?
— Работа. Всю неделю не могу сдвинуться с мертвой точки. К понедельнику от меня ждут аналитику по операциям за прошлый год, а ни один наш отчёт для этого не годится. Я звонила компьютерщикам, Саймону и Джефу, оба сказали, что новый делать не меньше месяца.
— Они не программисты, мам. Саймон картриджи меняет и принтеры возит, а Джеф — это который вам провода под столами тянул. Откуда они знают, что можно, а что нельзя?
— А к кому мне обращаться? Других у нас нет.
— Да не важно, кого знать конкретно. — Он придвинул второй стул. — Можно спросить в интернете.
— В смысле?
— Долго объяснять. Там есть люди, которые это умеют. Попробуем?
— Пробовать можно что угодно. Я всё равно не успею.
Он сел за компьютер, посмотрел на её листы с расчётами и глубоко вдохнул.
— Расскажи в двух словах, что нужно.
Она рассказала: те же данные, что и в годовом отчёте, но по трём кускам года отдельно — до августа, когда сменился руководитель, потом до октября, когда поменяли ставки комиссии, и после. И отдельно по каждому отделу.
— Данные те же? В той же базе?
— Наверное.
Модем привычно заскрипел. Томас открыл Yahoo, набрал «форумы etrade отчёты обмен опытом», перебрал несколько ссылок и на одной задержался надолго, читая.
— Смотри, — сказал он наконец. — Твои цифры лежат в базе, к которой Excel сам подключаться не умеет. Тут человек написал штуку, что-то вроде собственного коннектора, и готов поделиться ею со всеми желающими. Я ему написал.
— Ты написал незнакомому человеку.
— Ну да.
— В субботу.
— Ну да, — сказал Томас. — Пойдём чаю попьём.
Они не успели дойти до кухни. Компьютер коротко звякнул.
От: thunder@yahoo.com Тема: Коннектор к OracleDB Вложение: oracle_dbc.zip
Привет, бро!
Лови аттач. Пользуйся на здоровье :) Надеюсь, как настраивать, объяснять не надо :)
Thunder.
Мария прочитала это дважды.
— Он что, просто взял и отдал?
— Ага.
— А ему за это что?
Томас пожал плечами. Вопрос показался ему странным, и он не нашёлся, что ответить.
Настройка заняла у него пару минут.
— Логин у тебя «m.summers». Пароль?
— Постой. А это законно?
— Мам, ты под этим логином и так заходишь в ту же базу с работы. Системе без разницы, с какого компьютера. И подключение только на чтение, мы ничего не испортим.
— Ладно. «Thomas24091984».
Он застыл на секунду.
— Моё имя и мой день рождения. — Он фыркнул. — Мам, это худший пароль на свете. Его любой угадает за минуту.
— Какой есть.
Объяснять, почему именно худший, он не стал — но по лицу было видно, что он мог бы прочитать ей целую лекцию и что ему стоит большого труда не начинать это. А она смутилась: и оттого, что попалась, и оттого, что паролем у неё стояли его имя и день рождения, — а он теперь это знал.
Через несколько секунд таблица начала заполняться строками, и строки всё шли и шли. Томас собрал сводную таблицу и стал её настраивать. Мария, ещё не видя ни одного описания, безошибочно назвала ему нужные поля для фильтров.
— Слушай, а ты быстро схватываешь, — сказал Томас, и в голосе мелькнуло что-то вроде уважения. Потом не удержался: — А Саймон с Джефом, значит, месяц.
Он расставил поля по столбцам и строкам, и на экране появились цифры годового отчёта — те самые, что лежали у неё на столе распечатанными.
Он показал ей подготовленные фильтры — по датам, по отделам, по людям, по типам операций — и уступил место.
Прошло полчаса, которых она не заметила.
Нужные отчёты она сделала за несколько минут и не смогла остановиться. Она сравнивала свои сделки с чужими и с фирмой в целом. Она смотрела, откуда на самом деле пришла прибыль, и обнаруживала, что это совсем не те направления, о которых все говорят на планёрках.
После азиатского кризиса и августовского обвала весь рынок ломанулся в интернет-компании, и её фирма вместе со всеми — это было видно в таблице невооружённым взглядом. Но из тех же цифр выходило и другое: по новым, никому не известным компаниям сектора доля чисто спекулятивных сделок была на порядок выше, чем по крупным. Люди покупали не бизнес, а движение цены.
Она отфильтровала один только этот сектор и развернула его по компаниям. Потом взяла карандаш и на обороте распечатки выписала в столбик всё, что там было.
Вычеркнула тех, у кого под акцией не стояло ничего, кроме обещаний. Вычеркнутых оказалось много.
Осталось четыре имени: Amazon, Microsoft, Dell, AOL.
Она посмотрела на список, потом на вычеркнутое — и провела по вычеркнутому ещё одну черту, поперёк, чтобы наверняка.
Мария откинулась на спинку стула.
В понедельник это надо нести руководству. Все последние месяцы фирма только и обсуждает, куда перекладываться, и она принесёт им готовый ответ.
Или не в понедельник.
Мысль пришла сама, спокойная и деловая, как все её рабочие мысли: сначала закрыть собственные позиции, а потом уже нести. Разница в два дня. Никто не заметит и никому ей не повредит.
Она отодвинула эту мысль в сторону — не отбросила, а именно отодвинула, чтобы вернуться позже, — и оглянулась.
Томас всё это время сидел рядом и смотрел на неё, чуть улыбаясь.
Она вдруг поняла, что выпала из времени и не знает, сколько его прошло. И что у неё в руках оказалось то, чего у неё никогда не было: свободные выходные и слишком много сил.
А ещё она поняла, что всё, что она сейчас делала, лежит за границей, которую она за сорок лет ни разу не переходила и о существовании которой не подозревала.
А для него никакой границы нет.
Она не стала прятать от него слёзы радости. Он не стал делать вид, что не заметил.
Ближе к вечеру они сидели в плетёных креслах на заднем дворе. У неё был бокал красного, у него кола.
— У меня к тебе много вопросов, — сказала Мария.
— А я думал, один.
— Может, и один. А может, миллион. Скажи: это всегда так просто?
— Во-первых, не просто. Во-вторых, не всегда. — Он подумал. — Иногда я неделями ищу ответ и не нахожу. Тогда я всё равно где-нибудь пишу, что мне нужно, — вдруг кто-то знает и захочет рассказать. Сегодня нам повезло, готовое лежало.
— Я это как-то иначе себе представляла. Провода, связь между машинами. Как телефон.
— Это да. — Он повертел банку в руках, поскрёб ногтем этикетку и покосился на мать. — Только не смейся.
Мария изобразила, что запирает рот на замок.
— Я как будто спрашиваю мудрую сову из сказки. Она знает всё на свете и отвечает. Хочешь книгу — вот книга, хочешь решить задачу — вот решение, хочешь поговорить — пожалуйста. И как в сказке: чтобы получить, надо очень точно знать, чего ты хочешь, и правильно спросить.
— Сова, — повторила Мария.
— Ага. Только она с каждым днём знает всё больше. Даже если я брошу школу и буду только читать всё, что появляется в интернете, я всё равно не буду успевать за новым.
— А ты чего хочешь? — спросила Мария. — Не сегодня. Вообще.
Томас подумал дольше, чем она ожидала, и ответил, глядя не на неё, а на банку в руках:
— Чтобы спрашивать было проще. Сейчас необходимо знать что спросить, где спросить, и уметь искать, и ещё повезти должно. А надо, чтобы просто спросил — и всё, и получил ответ.
Он сказал это и как будто застеснялся, что сказал.
— И это всё, чего ты хочешь?
— Ещё теперь я хочу когда-нибудь увидеть thunder’а. — Он допил колу. — Просто посмотреть, какой он. Мне показалось, что мы с ним очень похоже понимаем, куда и как должен развиваться интернет.
Мария тоже подумала о человеке по имени thunder, которого никто из них никогда не видел и который в субботу утром отдал незнакомому мальчику то, на что потратил, наверное, месяц. И о том, что сын, выбирая компьютер, выбрал не машину, а людей за такими же машинами.
Она не стала это произносить. Она вообще ничего больше не сказала в тот вечер, и они так и просидели во дворе почти до полуночи.
В комнате у Томаса всё это время работал компьютер. Выключить его сразу никому в голову не пришло.
В понедельник она закрыла свои позиции — как раз на тех направлениях, которые ведущие аналитики считали самыми перспективными.
В фирме за такое увольняли в тот же день. Два года назад так уволили человека из соседнего отдела, и Мария тогда сказала, что правильно сделали.
В среду она отнесла аналитику руководству, и там ей были очень благодарны.
Через полтора года рынок сделал ровно то, что она увидела в ту субботу, и её список спас ей и её клиентам очень много денег.
Насчёт AOL она ошибалась.
Через два года она ушла из фирмы и основала собственный фонд. Фонд участвовал почти во всех крупных интернет-прорывах следующих двадцати лет — иногда рано, иногда слишком рано, но почти всегда раньше остальных, потому что у неё была карта, которой не было ни у кого: она знала, куда всё это идёт, ещё до того, как это становилось очевидным для всех.
Знакомым она объясняла свой уход усталостью и желанием работать на себя.
О субботнем дне она не рассказывала никому и никогда — ни про сову, ни про человека, отдавшего задаром незнакомому ребёнку свою работу, ни про то, что после этого дня уверовала во что-то, чему у неё не было названия.
И про понедельник тоже не рассказывала. Особенно Томасу.
Глава 3. 2034 год
Мысль была стройная, и Зои додумывала её с удовольствием.
Всё, что люди придумывают, рано или поздно уходит в одном из двух направлений. Либо в политику — то есть к тому, чтобы одни люди могли что-нибудь сделать с другими. Либо в прогресс — то есть к тому, чтобы люди в принципе могли больше, чем вчера. Третьего направления нет. Изредка кто-нибудь один делает что-то только для себя, ни к чему не относящееся и никому не нужное, — но и это в конце концов утекает либо туда, либо сюда. Само по себе не остаётся ничего.
Кроме воды.
Вода остаётся, потому что её нельзя вписать в отчёт за месяц и потому что Ари всё равно не придёт.
Это тоже показалось ей логичным. Дальше надо было объяснить про воду, и она стала объяснять, и объяснение было длинное и очень убедительное, только в нём почему-то участвовал коридор второго этажа, а по коридору нельзя было идти быстрее, чем читается вслух, иначе сбивался счёт. Счёт вела не она. Считали за неё, и считали неправильно, и это было хуже всего — что неправильно, а поправить нельзя, потому что она в коридоре, а они нет.
Потом стало важно, что двадцать восемь.
Потом — что надо успеть до того, как приедет мама, хотя мама умерла, и Зои во сне об этом помнила и всё равно торопилась.
Потом свет.
Она полежала с открытыми глазами.
Половина шестого. За окном ещё темно, но темнота уже другая, разбавленная.
Мысль, с которой всё началось, была умная — Зои это отчётливо помнила. Она помнила ощущение, с каким её додумывала: так бывает, когда сходится длинный расчёт. И не могла вспомнить ни одного её слова.
Что-то про два направления. Про то, что всё утекает.
Она попробовала восстановить картину и поймала себя на том, что уже думает про сегодняшний день, а про направления думать перестала, и перехода между этими двумя мыслями не было никакого — просто одна кончилась, а другая шла, и, наверное, шла уже давно.
Двадцать восемь ей будет в мае.
Она не знала, откуда это взялось.
Зои откинула одеяло и пошла в душ.
Машина забрала её без десяти семь и повезла сама.
Руль убирался в панель, но Зои его не убирала: держаться за руль было не обязательно, а не держаться за что-нибудь она не умела. Ари когда-то сказал, что это единственное, что в ней есть от прошлого века. Она тогда обиделась, а теперь думала, что он был прав, только имел в виду что-то другое.
Город в этот час выглядел прилично. По обочинам стояли машины, ждавшие своих людей; люди выходили из подъездов и садились, и всё это происходило почти без звука.
На перекрёстке у выезда на трассу висел щит — из тех, что подстраиваются под взгляд. Зои посмотрела на него, и щит показал ей клинику: пожилая женщина сидит в кресле и улыбается, потому что теперь она снова всё помнит. Зои отвела глаза, и щит стал показывать что-то другое тому, кто ехал сзади.
Матери это уже не помогло бы. Матери не стало, когда таких клиник ещё не было, а были обещания, что они вот-вот появятся.
Половину пути Зои пыталась понять, почему ей это неприятно.
Не от щита. От того, что он угадал.
На парковке она посидела в машине ещё минуту.
Завтра в это время в зале будут стоять двадцать три человека, из них четверо из фонда, и им покажут, как испытуемый передаёт системе мысль, а система эту мысль показывает на экране. На один такой обмен уходит четверть часа.
Четверть часа. Намного меньше времени уйдет, чтобы написать информацию от руки и передать бумажку.
Зои взяла сумку и направилась к входу.
В холле было людно и говорили громче обычного. Так говорят, когда все делают вид, что ничего особенного не происходит, а происходит.
Стефан собрал их в девять, чтобы прочитать отчёт за месяц вслух. Он всегда читал вслух, считая, что так цифры доходят лучше.
Среднее время законченного обмена — четырнадцать минут сорок секунд. В прошлом месяце было двадцать две.
Доля обменов, доведённых до конца без повторной калибровки, — шестьдесят один процент. Было сорок.
Точность распознавания переданного образа — семьдесят четыре.
Стефан дочитал и обвёл всех глазами, ожидая чего-то вроде удовлетворения. Кто-то похлопал. Нора сказала, что за месяц минус семь минут — это очень прилично, и была права.
Зои смотрела в стол.
Семьдесят четыре процента означало, что каждый четвёртый образ приходит не тем, что отправляли. Четырнадцать минут означало, что за то же время можно написать записку от руки, дойти до соседнего корпуса и вручить её лично. Ещё это означало, что завтра двадцать три человека будут вежливо смотреть, как взрослые люди четверть часа передают друг другу одно слово.
— Я доделала вторую развязку, — сказала она. — Если поставить её сегодня, к завтрашнему дню будет намного быстрее.
В рабочих материалах она называлась развязкой Тэлбот — первая, ещё прошлогодняя, тоже, и Зои до сих пор не привыкла видеть свою фамилию набранной в один ряд с обозначениями узлов.
— Или не будет ничего, — сказал Стефан. — Зои, у нас показ. Ставить накануне показа мы ничего не будем.
Он был прав, и она это знала ещё до того, как открыла рот.
— Кто приедет?
— Четверо от фонда. — Стефан помолчал. — И она сама.
По комнате прошло движение. Нора беззвучно присвистнула.
Джем пришёл к одиннадцати, как обычно, поздоровался со всеми за руку, как обычно, и, пока ему раскладывали сетку, рассказывал про соседа, который завёл собаку и не выгуливает её.
Он участвовал в опытах четвёртый год. Он знал процедуру лучше половины сотрудников и однажды даже поправил Нору, когда та перепутала порядок калибровки. Платили ему за сеанс, и это была половина его дохода; вторую половину он получал за то, что раз в месяц сдавал свои показатели ещё в двух местах в городе. Таких, как он, брали охотно и держались за них.
Сетку положили ему на голову и промазали контакты. Джем закрыл глаза.
В соседней комнате Зои открыла монитор оператора.
Сначала информацию передавали ему. Вопрос кодировался и уходил стимуляцией — не словами, а последовательностью, которую он за четыре года научился разбирать примерно как человек разбирает почерк плохо пишущего знакомого. Вопрос был выбран заранее и был дурацкий: «что вы ели утром».
Джем усмехнулся, не открывая глаз. Значит, дошло.
Дальше он должен был держать ответ.
Это самая долгая часть. Система не берёт мысль целиком — она набирает её по кусочку, из повторов, отбрасывая всё, что не повторяется. Джем держал, система набирала. На экране у Зои кандидаты выстраивались столбиком и медленно менялись местами.
Через четыре минуты наверху стояло «хлеб» с уверенностью двадцать один процент, и рядом «хлев», «крем», «слева» — с примерно такой же.
Через девять — «хлеб» с сорока процентами.
Через тринадцать минут двадцать секунд система выдала: хлеб.
Стефан хлопнул в ладоши один раз. Нора записала время. Джем открыл глаза и сказал, что вообще-то ещё был кофе, но кофе он держать не стал, потому что просили одно.
Все засмеялись. Смеялись с облегчением: завтра сработает.
Зои осталась закрывать журнал.
Когда сеанс заканчивается, оператор чистит остаток — всё, что система набрала, но не признала. Обычно это мусор: обрывки, полуслоги, шум от мышц лица, случайные всплески. Мусор сбрасывают в архив и не смотрят.
Она посмотрела.
В отброшенном лежало то же, что всегда: части слов, куски ничего. Но одна строчка повторялась. Не два и не три раза — она повторялась двести с чем-то раз за тринадцать минут, ровно, как пульс, всё время, пока Джем держал свой хлеб.
Зои выделила её и прочитала.
Это было имя. Женское, короткое, из тех, что встречаются часто.
Она сидела и смотрела на это имя, и ей было понятно только одно: сознательно Джем его не передавал. Он передавал хлеб. Он старался и передал.
За стеной он как раз рассказывал Стефану про соседскую собаку.
Зои закрыла окно, потом открыла снова.
Спрашивать было нельзя. Не потому, что запрещено, — про это в правилах ничего не было, потому что никому не приходило в голову, что такое может понадобиться. Спрашивать было нельзя просто так. Вернее вопрос про имя нельзя было задать просто так без причины.
Она выделила строчку и отправила её в архив вместе со всем остальным мусором.
Потом переписала в свой блокнот время: тринадцать минут двадцать секунд.
И под ним — двести с лишним повторов.
К семи корпус опустел.
Нора зашла попрощаться и спросила, подвезти ли. Зои сказала, что посидит ещё немного. Нора посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно, но ничего не сказала: за три года она усвоила, что «немного» у Зои означает до полуночи, и что переубеждать бесполезно.
Стефан уходил последним. В дверях он обернулся:
— Завтра в девять. Выспись.
— Обязательно.
Она дождалась, пока хлопнет дверь на лестнице, и ещё минут десять сидела просто так, слушая, как гудит вентиляция.
Потом запустила установку второй развязки.
Это заняло час двадцать. Она делала это спокойно и аккуратно, как делают вещь, которую уже решили сделать, и никакого волнения не испытывала. Волнение началось потом, когда всё установилось и надо было решать, на ком проверять.
На Джеме — нельзя. Джем придёт завтра к одиннадцати, и до этого код должен быть либо возвращен в исходное состояние, либо проверен, а проверять на человеке, который тебе доверяет, код, поставленный вопреки прямому запрету, — это уже не про сроки, а про то, кто ты и какие у тебя принцыпы.
Оставалась она.
Была ещё одна сложность, и Зои знала, что именно она и есть самая большая проблема.
В любом сеансе между по обе стороны сидит человек. Испытуемый держит мысль, система набирает, оператор смотрит на кандидатов, выбирает и вручную набирает ответ, ответ кодируется и уходит обратно. Оператор — это не только руки. Оператор — это пауза. Пока он читает и думает, что ответить, ничего не происходит.
Сегодня оператора не было.
Она могла бы сделать несколько обменов вслепую, сама себе набирая ответы, — и получить те же четырнадцать минут, только с бо́льшим позором.
Или замкнуть контур: разрешить системе отвечать самой.
Зои сходила на кухню и выпила воды.
Технически это была одна строчка в настройке сеанса. Никакого запрета на неё не существовало — просто до сих пор ни у кого не было причины её трогать.
Она вернулась и поменяла строчку.
Сетку она надевала сама и провозилась дольше, чем рассчитывала. Передние контакты легли хорошо. До задних дотянуться было сложнее — она прижимала их вслепую, на ощупь, и в какой-то момент поняла, что делает это хуже, чем сделала бы Нора, и что это придётся учесть при дальнейшем разборе.
Гель был холодный.
Она поставила завершение сеанса на тридцать минут и проверила дважды.
Потом взяла лист бумаги, написала на нём время начала — 22:41 — и положила лист на стол, чтобы потом сразу было видно, если что.
Села в кресло. Джемово, другого в комнате не было.
Закрыла глаза и запустила.
Первое, что она почувствовала, — насколько тихо.
Она приготовилась ждать. Ждать не пришлось.
Она подумала вопрос — и ответ уже был. Не пришёл, не появился, а был: как бывает со словом, которое вертелось на языке и наконец нашлось, только находить не требовалось.
Она спросила ещё. Потом ещё. Потом дала задачу — из тех, что считаются часами, — и посмотрела на ответ, и ответ был верный, и она это откуда-то знала.
Она засмеялась. Кажется, вслух.
Потом стало трудно различать.
Вопрос и не-вопрос перестали отличаться. Всё, что у неё возникало в голове, уходило одинаково: и то, что она хотела спросить, и то, что просто подумалось, и то, о чём она никогда не спросила бы никого и вслух не сказала бы даже себе. Ей отвечали на всё. Ей отвечали быстрее, чем она успевала пожалеть.
Она подумала: стоп.
Ничего не остановилось. Мысль «стоп» ушла туда же, куда и все остальные, была принята и обработана, и следом уже шла другая мысль, и Зои поняла, что остановить это можно было бы, если бы у неё было чем. А нечем, потому что то, чем она хотела остановить, и было тем, что нужно остановить.
Она еще раз подумала: стоп. Стоп. Стоп.
Дальше время испортилось.
Она бы сказала — растянулось, но это неверно. Оно просто перестало иметь отношение к делу. Что-то заняло очень много времени, а что-то не заняло никакого, и это было не про долго и коротко.