Капитан корабля, которого нет
Я могла подняться на корабль, который официально не существовал, с задержанным, которому не доверяла, и командой, которая предпочла бы увидеть меня за бортом. Оба решения были плохими. Значит, оставалось выбрать то, где у меня сохранялось больше проверяемых фактов. Я поднялась на следующую ступень.
— Мара Тэрн, зафиксируйте: я поднимаюсь на судно добровольно, для сохранения свидетеля и вещественных доказательств после нападения на конвой. Капитан не удерживает меня силой. Вы это слышали?
Она моргнула.
— Слышала.
— Ровер?
— Слышал.
— Тогда наверх.
На палубе Мара сразу отдала распоряжения. Двое матросов оттолкнули трап, ещё двое начали выбирать швартовы. Я схватила её за локоть прежде, чем она ушла.
— Судно задержано. Я не разрешала отход.
— А я не разрешала стрелять в моего капитана, — ответила она. — Сегодня у всех трудный день.
— Если уйдёте из порта без оформления, я стану пособницей побега.
Мара посмотрела через плечо на дым у фургона.
— Похоже, вы уже выбрали компанию.
— Я выбрала цепочку доказательств. Это не одно и то же.
— Для виселицы разница утешительная.
Я отпустила её. Возразить было чем, но не сейчас. Вместо этого потребовала судовой журнал входов. Мара почти рассмеялась.
— Мы уходим под огнём.
— Именно поэтому я хочу запись. Кто поднялся после начала нападения?
Она секунду смотрела на меня, затем сорвала с крюка дощечку журнала и сунула ближайшему матросу.
— Записывай: капитан, следователь, хирург. Время — двенадцать ноль семь. И добавь, что следователь сама потребовала запись.
— Добавьте, — сказала я. — Потом будет меньше пространства для чужой версии событий.
Мара бросила на меня такой же жёсткий взгляд, как у трапа, но спорить с записью больше не стала. Практическое назначение моей требовательности она, по крайней мере, увидела. Ровер дошёл до колокола. Ладонь легла на тёмную бронзу. Он не ударил сразу.
— Эллина.
Это был первый раз, когда он назвал меня без должности.
— Что?
— До звона ещё можно сойти. После первого удара я не смогу остановить переход посередине.
Мара резко посмотрела на него, потом на меня. Причал был всего в нескольких шагах. Настоящие стражники уже теснили нападавших к стене; из-за складов бежало подкрепление. Я могла спуститься, предъявить сумку с поддельными печатями, потребовать закрыть все выходы и начать обычное расследование. Это перестало быть невозможным. Просто шанс сохранить Ровера в живых и под моей юрисдикцией становился хуже с каждой минутой.
— Если я сойду, вы останетесь у причала? — спросила я.
— Нет.
— Причина?
— Следующий приказ о переводе может оказаться лучше подготовлен. А колокол уже тянет маршрут.
Он не просил меня остаться и не говорил, что видел, как я поступлю. Это имело значение. Я посмотрела вниз на причал, затем на журнал, где матрос только что записал моё добровольное появление на борту.
— Тогда фиксируем второе решение. Я остаюсь на судне добровольно до возвращения в безопасную юрисдикцию или до возможности передать вас проверенному конвою. Это не согласие на неизвестные действия и не отказ от моего статуса следователя.
— Понял, — сказал Ровер.
Мара сухо добавила:
— Я тоже.
Теперь можно было переходить к опасной части без путаницы в полномочиях.
— Если останетесь, не отходите от грот-мачты до первого звона. И не касайтесь того, что покажется знакомым.
— Почему?
— Потому что маршрут подхватывает узнаваемое быстрее чужого.
— Это предупреждение основано на наблюдении или на том, что вы видели меня в другой ветви?
Он замер. Вопрос был не о любопытстве. Мне нужно было знать, не собирается ли он снова использовать свою будущую версию меня как инструкцию для нынешней.
— На общем правиле, — сказал Ровер. — Не на вашем варианте.
— Хорошо. Тогда выполняю.
За кормой на причал выбежали новые стражники. Я узнала форму маршальской службы. Один поднял рупор.
— «Слепой меридиан»! Оставаться у причала!
Мара выругалась.
— Поздно, — сказал Ровер.
Он ударил в колокол. Звук оказался не громче обычного, но палуба под ногами дрогнула, как настил весов под внезапным грузом. Вода у борта побелела. Не вспенилась — именно побелела, будто море потеряло глубину и стало листом соли. Я схватилась за грот-мачту.
Второй удар пришёлся мне в зубы металлическим вкусом. Фонари на причале раздвоились. На мгновение я увидела за ними другие фонари — высокие, красные, стоящие там, где в нашем Астере был пустой мол. Мара крикнула что-то команде. Реплики утонули в третьем звоне. Корабль дёрнуло вперёд, хотя паруса оставались убраны. Я увидела берег через плечо Ровера. Сначала знакомую линию складов.
Потом она провалилась. Каменные корпуса исчезли, на их месте поднялась стена дыма. Башня Высокого реестра стояла без верхних этажей. Восточный мол был расколот пополам, а между его остатками лежали ржавые корпуса кораблей, которых я никогда не видела. «Слепой меридиан» всё ещё шёл вдоль Астера. Только этот Астер был разрушен так давно, что по стенам уже росла трава.
В моём городе этого не происходило. Я держалась за мачту и смотрела на место, которого не существовало.
Глава 5
Первым делом я проверила часы. Они шли. Это было глупо успокаивающим фактом, но фактом. Минутная стрелка пересекла отметку, секундная не дёргалась назад, заводной механизм не остановился. Если мы куда-то переместились, время не сочло нужным объяснять мне, куда именно. Вторым я посмотрела на Высокий реестр.
От башни осталась нижняя треть. Камень был чёрным от старого пожара, в оконных проёмах росли кусты, а через разрушенную крышу проходил луч дневного солнца. Так не выглядело место, уничтоженное сегодня утром. И уж точно не выглядело моим городом через несколько часов.
— Это не будущее, — сказал Ровер рядом.
Я повернулась к нему.
— Я не задавала вопрос.
— Но вы проверяете признаки времени.
Он верно определил метод, но это не давало ему права подставить вместо моих измерений собственное объяснение. Я оставила ему только ту часть, которую можно было подтвердить наблюдением.
— Я проверяю всё, что могу измерить. Разница существенная.
Он кивнул, принимая поправку. После ночи это уже казалось почти роскошью. Вокруг нас работала команда. Никто не смотрел на руины дольше необходимого. Мара распределяла людей по снастям, Ивен уводил вниз матроса с перевязанным плечом, хотя минуту назад на нём не было крови. На баке двое моряков забивали клинья в планширь, который успел посереть и растрескаться между двумя ударами колокола.
Я подошла ближе к борту. Вода была того же уровня, что в нашем порту. Прилив совпадал. Солнце стояло там, где должно было стоять около полудня. На разрушенном причале висела железная табличка со старым номером склада — тем же, что использовался у нас сейчас.
— Какая катастрофа произошла здесь? — спросила я.
Ровер провёл пальцами по соляной трещине у шеи.
— Пожар в Южном зерновом ряду девять лет назад дошёл до порохового склада.
Я помнила тот пожар. Два склада, три погибших, повреждённая насосная станция. Пороховой склад тогда успели отсечь каменными воротами.
— У нас ворота закрыли.
— Здесь — нет.
Разница в одном действии могла объяснять руины, но я не знала, что именно изменило решение людей девять лет назад. Ветка показывала результат, а не давала готовую причину.
— Почему?
— Не знаю.
Ответ прозвучал сразу. Я посмотрела на него внимательнее.
— Вы не видели причину?
— Я вижу маршрут, отдельные фрагменты и последствия. Не полную цепочку.
Вот это было достаточно точным описанием его способности, чтобы его можно было использовать как ограничение, а не как удобство.
— Значит, вы не знаете, что из увиденного станет нашим настоящим.
— Не знаю.
— И не знаете, станет ли вообще.
— Да.
Я запомнила это лучше любого успокаивающего заверения. Пока что значение было сугубо профессиональным: капитан вслух признал предел собственного знания. Корабль содрогнулся. Сверху посыпалась древесная труха. Мара выругалась и вскинула голову. На грот-мачте появилась новая белая полоса. Не трещина от нагрузки — дерево словно постарело по кругу. Один из матросов ткнул в него ножом, и лезвие вошло глубже, чем должно было.
— Ровер!
Он уже шёл к штурвалу.
— Сколько до выхода? — спросила Мара.
— Если линия не сместилась — один проход по внутреннему молу.
— А если сместилась?
Он не ответил ей сразу и посмотрел в сторону разрушенного маяка у входа в гавань. Там, где в нашем Астере стояла высокая белая башня, здесь из воды торчала её половина. Верхняя часть лежала поперёк прохода, как каменный вал. Между обломком и рифом оставалась щель, слишком узкая для нашего борта.
— Смещена, — сказал Ровер.
Мара резко выдохнула и начала отдавать команды. Паруса пошли вверх. Ветра почти не было, но ткань наполнилась странным боковым давлением, как будто море само тянуло судно к выходу. Я подошла к Роверу.
— Что случится, если мы останемся?
— Корабль продолжит принимать возраст этой ветви. Потом перестанет отличаться от местных обломков.
— Команда?
— Раны усилятся.
На баке матрос с новым порезом уже прижимал к щеке ткань, а Ивен заставлял другого сесть, хотя тот уверял, что может работать. Цена не была отвлечённой: она росла на палубе быстрее, чем мы обсуждали варианты.
— Я?
Он посмотрел на мою руку с пломбиром.
— Пока вы просто пассажир, цена меньше.
«Пока» мне не понравилось.
— Вы можете открыть другой маршрут?
— Не без якоря и времени.
Нового якоря у нас не было, а слово «время» на корабле, который старел на глазах, звучало как предложение заплатить тем же ресурсом, которого не хватало. Я исключила вариант и перешла к геометрии прохода.
— Можно обойти маяк?
— Осадка не позволит. Снаружи риф.
Я посмотрела на обломок. Камень был покрыт водорослями и ржавыми скобами. На нижней части сохранился инвентарный знак портовой службы. Инвентарный знак. Я достала зрительную трубку и навела её на обломок. Номер маяка совпадал с нашим настоящим. Но рядом под старой маркировкой стоял второй оттиск — серый, почти стёртый. Знак списания.
— В этой ветви маяк снят с реестра?
Ровер проследил за моим взглядом.
— После взрыва, вероятно.
— Вероятно — не ответ. Мара, есть шлюпка?
Она повернулась ко мне так резко, будто я предложила вплавь тащить корабль.
— Есть. Нет.
— Какой из ответов официальный?
— Тот, где я не выпускаю таможенного следователя к каменному обломку посреди чужого порта.
Ровер подошёл ближе.
— Что вы хотите сделать?
Я показала на знак списания.
— Нулевая печать не уничтожает предмет. Она отказывает ему в признании текущим реестром, если происхождение и статус не совпадают. В нашем Астере этот маяк действует. Здесь его списали. Если маршрут пытается протащить обломок как часть принимаемой линии, я могу оспорить принадлежность.
— Вы уверены? — спросила Мара.
— Нет.
Она коротко рассмеялась без веселья.
— Прекрасно.
— Но я знаю, что нулевая печать требует предмет, происхождение, массу или хотя бы идентификатор. Номер у нас есть. Статус здесь — списан. В нашем реестре такой обломок не существует как груз. Это лучше, чем ждать, пока у нас сгниёт мачта.
Ровер смотрел на маяк. Белые линии на его шее стали глубже.
— Если отзыв примет массу обломка, цена ляжет на вас.
— Я знаю правило.
— Вы не знаете цену для такого веса.
— Тогда назовите альтернативу.
Он молчал. Мне не нужно было угадывать, что означало его молчание. Достаточно того, что другой рабочей схемы он не предложил.
— Шлюпку не спускаем, — сказала я. — Подойдём на минимальную дистанцию. Мне нужна инвентарная цепь и физический контакт с частью конструкции, которая связана с обломком. Канат с металлическим крюком подойдёт, если он зацепится за скобу.
Мара уже перестала спорить и перешла к расчёту.
— Подойдём — нас понесёт на камень.
— Значит, нужен один заход.
— Один, — подтвердил Ровер. — После него линия закроется.
Одной моей печати было мало. Без манёвра Мары я не получила бы дистанцию, без Ровера — саму линию выхода; их навыки, в свою очередь, ничего не делали с чужой массой без моих полномочий. Этого было достаточно, чтобы действовать вместе, не придумывая доверия раньше срока.
Мара развернула команду. Ровер встал к штурвалу. Я закрепила ремень пломбира на запястье и потребовала журнал инвентарных знаков, который оказался в капитанской рубке среди старых портовых справочников. Номер маяка нашёлся в астерской таблице: действующий, масса верхней секции приблизительно тридцать восемь тонн. Я сухо подумала, что всю жизнь считала тяжёлым грузом слонов и бронзовые колокола. Маяк просто расширил профессиональный кругозор.
«Слепой меридиан» пошёл к проходу. Корпус стонал на каждой волне. На фок-мачте лопнула одна снасть, и канат ударил по палубе. Матрос успел отскочить, но на его щеке тут же проступил длинный порез, края которого уже были тёмными, будто ране несколько дней.
Я увидела это и заставила себя не искать событие, которое «должно» произойти. Ивен уже сказал: след не обязывает настоящее повторяться.
— Крюк готов! — крикнула Мара.
Два матроса держали тяжёлый бросательный канат. На конце блестел железный крюк. Ровер подвёл судно ближе. Обломок маяка заполнил половину горизонта. Вода у камня закручивалась серыми воронками.
— Сейчас!
Крюк полетел и ударил по скобе. Первый раз соскочил. Корабль качнуло. Грот-мачта хрустнула так, что на палубе все одновременно подняли головы.
— Ещё раз! — крикнула Мара.
Второй бросок зацепился. Я встала у натянутого каната и коснулась металла пломбиром. Холод пришёл сразу. Нулевая печать не спрашивала, нравится ли мне решение. Она требовала формулу.
— Объект: верхняя секция маяка Астер, инвентарный номер семь-четыре, — сказала я вслух, чтобы все слышали основание. — Происхождение: неактуализированная ветвь. Статус в текущем Астере: отсутствует как отдельный груз. Принимающая сторона отказывается признавать перенос массы.
Пломбир дёрнулся в ладони. Белая линия побежала по крюку, канату и исчезла в воде. Боль пришла следом. Не порез и не удар. Ладонь будто приложили к раскалённой металлической пластине, только кожа оставалась белой. Я стиснула зубы и удержала пломбир.
— Эллина! — голос Ровера донёсся от штурвала.
— Не отвлекайте меня!
На матрице проступили цифры массы. Они росли слишком быстро: десять тонн, двадцать, тридцать... Я поняла ошибку. Реестр пытался считать не только верхнюю секцию, а весь связанный маячный узел.
— Мара! Ослабьте канат после размыкания, не раньше!
— Он уже режет планширь!
— Не раньше!
Тридцать восемь тонн. Цифры остановились. Я ударила нулевой матрицей по металлическому кольцу крепления.
— Отзыв принят.
Мир на мгновение стал белым. Канат провис. Не потому, что маяк исчез. Обломок остался там же. Но вода вокруг него изменила направление, будто маршрут перестал считать камень частью стены и увидел пространство между ним и нашим судном. Край секции дрогнул двойной тенью и сместился на несколько ярдов в сторону — не физически, а относительно той линии, по которой нас тянуло.
— Проход! — крикнул Ровер.
Он повернул штурвал. «Слепой меридиан» рванулся вперёд. В ту же секунду грот-мачта лопнула выше реи. Дерево рухнуло на правый борт. Мара успела увести людей, но снасти потянули верхушку за собой в воду. Судно накренилось. Я потеряла опору и ударилась плечом о палубу. Кто-то схватил меня за предплечье. Ровер. Он удержал меня, пока палуба не выровнялась, и сразу отпустил. Ни лишней секунды.
— Рука?
Я подняла ладонь. На коже от основания большого пальца до запястья проступал красный след в форме половины нулевой матрицы. Теперь боль стала обычной — жгучей и вполне земной.
— Работает, — сказала я.
— Это не ответ.
— Для следователя — достаточный.
Ивен уже шёл к нам с сумкой. Ровер открыл рот, остановился и отошёл, освобождая хирургу место. Я отметила это так же, как отмечала любую корректировку поведения после новой информации. Корабль вошёл в белую полосу у выхода из гавани.
На этот раз я была готова к двоению света. Руины Астера наложились на целые башни, травяные стены — на мокрые склады, разбитый мол — на наш действующий причал. Два города несколько секунд занимали одно место. Потом остался один. Наш. Башня Высокого реестра была цела. На Южном зерновом ряду грузчики ругались из-за опрокинутой тележки. Над внешним молом летали чайки, как будто за его пределами не существовало другой версии этого же берега.
Я выдохнула только тогда, когда часы на башне пробили половину первого. Мы отсутствовали меньше двадцати минут. Мара начала считать повреждения. Верхняя часть грот-мачты была потеряна. Две снасти требовали замены. На носу дерево покрылось сетью новых соляных прожилок. Ивен перевязал мою ладонь и велел не пользоваться пломбиром хотя бы несколько часов.
— Это не обсуждение, — добавил он.
— Вы хирург на задержанном судне.
— А вы пациентка на этом же судне.
Мне нечем было ответить, не опускаясь до должностного ребячества, поэтому я промолчала. Ровер подошёл позже, когда Мара уже отправила людей разбирать снасти.
— Можно посмотреть повязку?
Вопрос был настолько прямым, что я на секунду удивилась.
— Зачем?
— Хочу понять, насколько быстро идёт соль.
— Это можно сделать словами. Жжения меньше. Пальцы двигаются. Белых прожилок нет.
Он кивнул и не потянулся к руке. Хорошо. Я собиралась спросить, что именно привело нас в разрушенный Астер, когда с кормы позвали Мару. На палубе стоял ящик. Я сразу проверила место: между двумя бочками с пресной водой, где до перехода было пусто. Доска под ним была сухой. Канатов, которыми его могли закрепить, не было.
— Кто принял груз? — спросила я.
Никто не ответил. Мара посмотрела на команду.
— Я не приказывала ничего брать.
— Я тоже, — сказал Ровер.
Я обошла ящик, не касаясь. На боковой стенке имелась оружейная маркировка Астера, но не нынешняя. Под знаком арсенала стоял год изготовления. Через девять лет. Ниже шла строка назначения: «Мобилизационный резерв. Северная кампания». Я подняла глаза на Ровера.
— У нас нет Северной кампании.
— Сейчас — нет.
— Не заканчивайте за настоящее.
Он замолчал. Я снова посмотрела на ящик. Пломбы были целы, масса указана, оружейный код настоящий по форме. Если груз стабилизируют в нашем порту, кто-то получит оружие из войны, которой здесь ещё нет и которая не обязана случиться. После этой мысли ожог в ладони показался почти простым. Мы вернулись в Астер с доказательством, которого не брали. И оно было изготовлено для войны через девять лет.
Глава 6
К вечеру я успела установить три вещи. Будущий оружейный ящик весил сто девяносто четыре портовых фунта, его пломбы не принадлежали ни одному действующему складу Астера, а моя правая ладонь плохо сгибалась после нулевого отзыва. Ивен начал именно с ладони. Я бы начала с ящика, но пациентам редко разрешают определять порядок медицинского осмотра.
Он заново перевязал кисть в лазарете «Слепого меридиана» и велел не пользоваться пломбиром до утра. Кожа под бинтом оставалась красной, рисунок половины матрицы проступал даже через мазь, но белых соляных прожилок не было. Это отличало мой ожог от того, что происходило с Ровером и кораблём, и пока я не понимала, радоваться разнице или просто занести её в отдельную графу.
— Если начнёт неметь большой палец, зовите меня, — сказал Ивен.
— Если начнёт неметь, я сама замечу.
— Ваш талант к наблюдениям не заменяет врача.
— А ваш талант к распоряжениям не делает меня послушнее.
Он посмотрел на меня поверх очков, затем молча положил рядом запасную повязку. На этом спор закончился в пользу человека, у которого имелись мазь и иглы. На палубе к тому времени уже знали, что город считает нас беглецами. Сигнал пришёл не письмом, а тремя красными фонарями на башне портового маршала. Первый означал задержанное судно, покинувшее место досмотра. Второй — вооружённое сопротивление при исполнении. Третий зажгли через минуту после первых двух: содействие должностного лица.
Я стояла у кормового релинга и считала интервалы между вспышками, когда рядом остановилась Мара.
— Теперь вы официально с нами, — сказала она.
— Официально я пока только человек, чьё имя поставили под чужой формулировкой.
— Удобная разница.
— Очень. Поэтому я хочу знать, кто именно её поставил.
Мара скрестила руки. На рукаве у неё темнело пятно смолы после ремонта снастей. За её спиной команда снимала обломки грот-мачты и перебрасывала нагрузку на уцелевшие реи. Никто не стоял без дела ради нашего разговора. Это мне нравилось больше, чем её тон.
— Высадим вас у Рыбного мола, — сказала она. — Там нет реестровой цепи. Через десять минут будете на берегу.
— И будущий ящик останется у вас.
— Он пришёл на наш корабль.
— Он стал доказательством в моём деле раньше, чем вы решили, что дело вам мешает.
Мара перестала смотреть на порт и повернулась ко мне полностью.
— Моей команде мешают не ваши бумаги. Моей команде мешают люди, которые сегодня дважды пытались забрать капитана, а теперь могут объявить законной целью любое судно рядом с нами. Вы привели это сюда.
— Нет. Это уже было здесь. Я просто оставила запись.
— От записи пули мягче не становятся.
Возразить было невозможно, потому что одна из пуль всё ещё лежала в доказательственном конверте у меня в кармане. Я не собиралась доказывать Маре, что закон важнее её людей. Закон, который не умел учитывать живых людей, в лучшем случае нуждался в ремонте.
— Кто из команды сейчас может сойти на берег без задержания? — спросила я.
Вопрос сменил направление разговора. Мара чуть прищурилась.
— Двое. Ивен и мальчишка-камбузник. Остальные были в порту на прошлых рейсах под чужими именами или сейчас попадут под дело о нападении.
— Чужие имена подтверждены документами?
— Вы всерьёз собираетесь проверять это сейчас?
— Да. Потому что если я остаюсь, мне нужно знать, за кого именно я принимаю ответственность и в каких пределах.
Мара коротко усмехнулась, но уже без прежнего презрения.
— Это к капитану.
Ровер стоял у штурманского стола под навесом. Перед ним лежали два журнала: обычный судовой и узкий, обтянутый серой кожей, которого я раньше не видела. Колокол у мачты молчал. Даже отсюда я замечала, что соль вдоль бронзового крепления стала толще после перехода.
— Я собирался уйти до следующего приливного окна, — сказал Ровер, когда Мара изложила моё требование. — На восточный рейд. Там сложнее подойти незаметно.
— Вы собирались уйти, не спросив меня.
— Вы задержали судно. После сегодняшнего нападения ваши полномочия на причале не защищают ни вас, ни нас.
— Это не ответ на формулировку.
Он выдержал мой взгляд.
— Да. Я собирался уйти без вашего согласия.
Вот теперь было с чем работать.
— Тогда я не останусь на условиях, которые вы меняете в одиночку.
Мара опёрлась ладонями о край стола.
— А я не оставлю вас на борту, если вы можете в любой момент потребовать, чтобы мы легли под портовые цепи и ждали ещё одну расстрельную команду.
— Поэтому нужен договор.
Ровер посмотрел на бинт на моей руке, затем на журналы.
— Какой?
— Письменный. На один цикл расследования. С точными правами доступа, условиями отхода, обязанностью сохранять груз и правилами помощи раненым. Без передачи капитанской власти мне и без права капитана решать за меня, куда я иду.
Мара фыркнула.
— Вы хотите оформить бегство.
— Я хочу оформить ответственность. Бегство у вас уже есть.
Сухая фраза сработала лучше, чем длинное объяснение. Мара отодвинула мне чистый лист. Писать левой рукой было медленно, поэтому первую редакцию я диктовала, а она записывала своим крупным, наклонным почерком. Это тоже оказалось полезно: человек, который вслух повторяет условие, реже потом утверждает, что понял его иначе.
— Пункт первый, — сказала я. — «Старший следователь Эллина Марель остаётся на борту добровольно для сохранения доказательств и установления угрозы порту. Её присутствие не означает отказа от должности, признания вины или передачи личных решений капитану».
Мара остановила перо.
— Последнее обязательно?
— Да.
Ровер не вмешался.
— Пункт второй. Капитан сохраняет навигационную и морскую власть только там, где решение необходимо для безопасности судна. Он обязан сообщать мне известный риск до действия, если время позволяет. Увиденная им вероятная ветвь не считается моим распоряжением, согласием или обязательством.