Квадрология симбиотической микологии. Третий мир запутоницы

Глава 1

«Квадрология симбиотической микологии»

Автор: Котляр Алексей Александрович

Глава 1. Граница между живым и мёртвым.

Небо, затянуто свинцовыми тучами, низко нависавшими над верхушками вековых елей, резкий ветер не просто гнал их рваными клочьями на восток — он срывал с хвои последние капли вчерашнего ливня. Воздух стал плотным, пахнущим прелой листвой, мокрой корой и озоновой свежестью, в этом ропоте старого бора уже отчетливо слышалась скорая гроза. Где-то вдалеке сухим треском раскололось небо, а первая тяжелая капля, сорвавшись с невидимой ветки, мертвым грузом ударила по замшелому валуну.

По узкой лесной тропе, извивающейся между горбатыми корнями и зарослями папоротника, тяжело ступал барон фон Голь. Для окрестных крестьян он был чудаковатым отшельником, но сам себя считал человеком точной науки и немного поэтом, которому лишь изредка изменяла муза. Его дорожный плащ из плотной шерсти давно утратил первоначальный цвет, напитавшись холодной влагой и облепив острые плечи. Высокие сапоги, некогда блестевшие сафьяном, превратились в бесформенные комья бурой грязи, барон скользил по глине, тяжело опираясь на кованую трость, бронзовый набалдашник которой отполирован до блеска от частых странствий.

В паре шагов позади, то и дело оскальзываясь и судорожно подбирая полы своего куцего сюртука, семенил молодой Петер. Юноша испуганно втягивал голову в плечи при каждом вздохе чащи, любой хрустнувший под его ногой валежник казался ему шагом крадущегося зверя, а шелест крыльев взлетающей сойки — взмахом разбойничьего клинка и каждую минуту спрашивал, не пора ли возвращаться.

— Барон, — голос помощника дрожал, срываясь на жалкий фальцет, едва очередной порыв ветра сотрясал крону старой березы.

— Не пора ли нам поворачивать? Посмотрите, как чернильно стало в низине! Если хлынет настоящий ливень, мы увязнем в этой трясине до рассвета, а здесь наверняка водятся волки...

Барон остановился так внезапно, что юноша едва не налетел на него, фон Голь медленно повернул голову. Под густыми, тронутыми сединой бровями блеснули внимательные, абсолютно спокойные глаза. Он чуть склонил голову к плечу, словно прислушиваясь не к мольбе слуги, а к самой буре, которая уже начинала пробовать струны леса первыми ледяными каплями дождя.

— Тише, Петер, — ровно произнес барон, перекрикивая нарастающий гул ветра.

— Вы мешаете мне слушать симфонию этого шторма, взгляните, какие линии, у этого поверженного молнией ясеня, разве можно уйти за мгновение до того, как оркестр грянет свою главную партию? Мы вернёмся только тогда, когда природа решит поставить точку, а пока она лишь берет драматическую паузу.

— Но, барон, уже темнеет, — пролепетал Петер, — И дождь вот‑вот начнётся….

— Еще немного, — глухо бормотал фон Голь себе под нос, вглядываясь в стремительно меркнущий сумрак бора сквозь залитые влагой линзы очков.

— Они должны быть где-то здесь, эти древние патриархи..., а у их ног я найду то, что ищу.

— Но господин барон, уже вечереет, и как же холодно... — пролепетал Петер, кутаясь в свой безнадежно промокший сюртук, по его бледному лицу скользили тени от раскачивающихся ветвей.

— И дождь… Слышите? Он уже целует листья, он вот-вот обрушится на нас всей своей тяжестью, да и кони намокнут.

— Именно поэтому мы обязаны поспешить, мой мальчик, — ученый обернулся, и в сумерках блеснула расой влажная седина его бороды.

— Величайшие тайны леса не терпят солнечного света, после грозового ливня плодовые тела покажутся охотнее, выталкиваемые на поверхность избытком влаги.

Фон Голь резко замер перед исполинским дубом, его морщинистый ствол был черен от времени, а узловатые корни, расползаясь по земле, напоминали скрюченные артритом пальцы древнего великана, намертво вцепившиеся в почву. Барон тяжело опустился прямо на мокрую хвою, затем на колени, отбросив трость, он с лихорадочной бережностью раздвинул изумрудный плюш мха и принялся осторожно копать землю задубевшими от холода пальцами, словно вскрывая хрупкую гробницу.

— Что вы ищете, барон? — спросил Петер, сделал невольный шаг назад.

— То, что связывает всё живое, — ответил учёный, не поднимая головы, полностью поглощенный своим таинственным трудом, капли пота смешивались на его лбу с дождевой водой.

— Мицелий, невидимая сеть, которая простирается под нашими ногами и соединяет эти вековые деревья, лесные травы, сонных насекомых… и, смею предположить, через ту воду, что мы пьем, она касается и нас самих. Деревья обмениваются питательными веществами и сигналами об опасности за сотни шагов отсюда, это единый подземный разум чащи.

Петер недоверчиво нахмурился, поправляя промокший сюртук.

— Наука всегда звучит как опасное безумие или нелепая сказка, — тихо усмехнулся фон Голь, наконец извлекая из-под коры переплетение тонких белых нитей. Он поднес их к глазам, благоговейно рассматривая хрупкое кружево.

— Вот оно, — прошептал он, глядя на находку, — Это начало всего.

В этот момент первые капли дождя упали на листья, фон Голь поднялся, стряхнул землю с колен и посмотрел на небо. Задрав голову, он подставил разгоряченное лицо ледяным струям и посмотрел сквозь них на клубящиеся, гневные небеса.

— Пора возвращаться, — сказал он, и в его голосе слышалась усталость, смешанная с удовлетворением.

— Мы сегодня сделали первый шаг вперед, шаг через бездну человеческого невежества.

Петер шумно выдохнул, чувствуя, как огромный камень сваливается с его плеч. Страх перед темнотой и диким зверьем мгновенно уступил место простому желанию очутиться у жаркого камина. Стараясь ступать точно по следам наставника, чтобы не поскользнуться на размокшей глине, он поспешил за удаляющейся фигурой.

Оглядываясь по сторонам и прислушиваясь, Петер ускорял шаг, чтоб не попасть в смертельные пасти волков, оступившись наклонился вперед, ухватился левой рукой за отошедшую кору дерева. В этот момент кора стала издавать треск отходя от ствола большим куском. Петера перевесило, и кора потянула его за собой, упав на кусок коры, Петер с криками о помощи проскользил мимо барона, обогнав его на сто шагов.

Не обращая внимания на Петера, Барон шагал прочь по раскисающей тропе, даже не пытаясь прикрыться от ливня. Его плечи были расправлены, спина стала вновь прямой, а правую руку он судорожно сжимал у самого сердца, крепко прижимая к груди бесценную баночку с сокровищем.

Промокшая до нитки карета с грохотом остановилась у парадного крыльца, дом встретил их сухим, благословенным теплом натопленного камина и терпким ароматом старого воска для мебели.

Оставив Петера в прихожей отпаиваться горячим глинтвейном, барон фон Голь поднялся прямо в свой кабинет. Здесь царил тот упорядоченный хаос, который бывает лишь у истинных исследователей, тяжелые фолианты лежали стопками на полу, на массивном дубовом столе соседствовали астролябия, чучело головы кабана и человеческий череп, используемый как пресс-папье.

Фон Голь сбросил у двери на спинку кресла тяжелый, хлюпающий влагой плащ, с него закапали грязные капли дождя, собирающиеся в лужи. Зажег пару свечей в канделябре, поправив дрожащими пальцами фитили, чтобы разогнать по углам густые тени, на темной полировке стола он методично разложил свои трофеи, исписанные бисерным почерком полевые дневники, несколько быстрых набросков древесных корней, сделанных свинцовым карандашом, и ту самую стеклянную баночку. В ее мутноватом стекле пойманный мицелий казался теперь еще более хрупким и нездешним — словно замерзшее дыхание иного мира.

Выдвинув ящик стола, барон достал плотную гербовую бумагу, тяжелую чернильницу из вулканического стекла и заточил перочинным ножом новое гусиное перо. Обмакнув его так глубоко, что чернила почти коснулись пальцев, он склонился над листом, царапающий скрип пера о бумагу стал единственным звуком в повисшей тишине.

«Мой дорогой друг, — выводил он каллиграфическим, но торопливым почерком, обращаясь к коллеге в далекий Лейденский университет, за сотни миль от этого леса.

— Я пишу тебе это письмо подрагивающей рукой, ибо то, свидетелем чего мне довелось стать сегодня, сотрясает сами основы нашего скудного взгляда на природу.

Мы искали истину в движении небесных сфер, в преломлении света и тайнах кровообращения, полагая человека венцом творения. Но я нашел нечто куда более поразительное прямо у нас под ногами, под толщей дерна существует целая вселенная, о которой мы не знали ровным счетом ничего. Она безмолвна, невероятно терпелива и обладает титанической силой, это великая подземная империя грибов.

Она оплетает корни каждого дерева тончайшими белыми нитями, пронзает мертвую древесину и пробивается сквозь трещины в камне. Эта сеть связывает весь лес в единый разумный организм, в ней деревья обмениваются через нее углеродом и предупреждениями об опасности. Возможно, именно этот невидимый субстрат управляет великим балансом жизни на земле, он распределяет смерть и возрождение куда более тонко, справедливо и мудро, чем любые наши громоздкие теории о хищниках и жертвах или божественном провидении. Мы считали себя господами природы, изучая лишь то, что освещает солнце, а оказались всего лишь временными жильцами в доме, фундамент которого заложен кем-то иным задолго до появления первого человека. Я отправил тебе вместе с письмом фрагмент этой сети в спиртовом растворе, взгляни на него в свою линзу, старый товарищ, и скажи мне потом — разве это не напоминает тебе срез человеческого мозга?..»

Барон фон Голь остановился, отложил перо, которое оставило на последнем слове жирную кляксу, и прикрыл воспаленные от недосыпа глаза. Где-то внизу часы с кукушкой тяжело отсчитывали два удара пополуночи, за окном шумел нескончаемый осенний дождь, настойчиво смывая с остывающего мира всё лишнее, оставляя лишь первозданную суть. Фон Голь взял чистый лист промокательной бумаги, аккуратно приложил его к письму и запечатал конверт сургучом, крепко придавив тяжелым бронзовым оттиском в виде оскаленной волчьей пасти.

Ливень не унимался до самого рассвета, он с глухой яростью хлестал по черепице, превращая окрестные луга в сплошное бурое зеркало воды. Но к утру ненастье внезапно иссякло, оборвалось так же резко, как и началось.

Лес за окном стоял преображенный, умытый, пахнущий озоном, прелой листвой и свежим мокрым сеном. Тяжелые капли дрожали на глянцевых листьях папоротника, низкое темное небо цеплялось за верхушки елей, а сама чаща казалась притихшей и настороженной — словно зверь, переждавший грозу в норе и теперь осторожно высунувший нос наружу, чтобы вдохнуть переменившийся воздух.

В кабинете барона было сумрачно и тихо, поленья в широком каменном камине прогорели до алых углей, бросая на дубовые панели стен трепещущие багровые отсветы. Фон Голь сидел в глубоком вольтеровском кресле, поджав под себя босые ноги. В ладонях он бережно грел небольшую стеклянную баночку. Тонкие белые нити мицелия внутри плавали в желтоватом спиртовом растворе, за ночь они стали почти прозрачными, истончились до призрачного состояния, будто медленно растворялись в самом стекле, стремясь вырваться обратно во влажную темноту земли. Барон смотрел сквозь стекло на пламя догорающей свечи, и в глубине его зрачков отражались завораживающие, вечно меняющиеся переливы багровых углей.

Петер суетился у массивного письменного стола, стараясь производить как можно меньше шума, он усердно тёр ветошью по бронзовому пресс-папье, отирая чернильные пятна, заново очинял перья маленьким костяным ножичком и раскладывал плотные листы гербовой бумаги строгими стопками.

— Барон, — наконец не выдержал юноша, робко нарушив утреннюю тишину, его голос прозвучал слишком громко в утренней тишине комнаты.

— Может, стоит подождать, пока погода окончательно наладится? Земля после такого потопа превратилась в сплошную топь, кони переломают ноги, да и повозка увязнет по самые оси уже через милю.

Барон не ответил сразу, он смотрел на тлеющие угли в камине, прошла минута, прежде чем он моргнул, возвращаясь из глубин своего созерцания.

Барон поднялся — тяжело, со старческим кряхтением, опираясь о подлокотник кресла. Подошел к столу, взял исписанный полевой дневник и поднес его ближе к свету масляной лампы, пробежал глазами по ровным смазанным строкам, где говорилось о подземных вселенных и невидимых сетях. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх в мягкой, едва уловимой улыбке, он представил лица почтенных академиков, их надменный смех над «старческой фантазией» и сказками о грибных империях, ну и пусть считают меня выжившим из ума чудаком.

Он положил письмо поверх чистого листа, и громко в голос барон произнес:

— Истина редко рождается в парадных залах университетов под аплодисменты коллег, — усмехнулся и повернулся к окну.

Она всегда прячется там, куда благопристойная наука боится опустить взгляд — в первородном мраке, в промозглой влаге гниющего дерева, в абсолютной, звенящей тишине корней, и если для того, чтобы коснуться ее, придется прослыть безумцем или фантазером поэтом, значит, такова цена подлинного знания.

— Петер, — голос барона снова стал твердым и ясным.

— Просушите мой походный сюртук, мы выезжаем через час. Нужно успеть утром на почту, пока письма не отправились на пересылку, передайте это конюху, пусть отправляется немедленно.

— А затем принесите мне свежий кофе со свиными сардельками и теплым хлебом, и в дорогу собери что-то съестное нам предстоит долгий путь. Ещё в баре поищи настойку на шнапсе с вишнёвыми ягодами и мятой, перелей в дорожную флягу, но не как в прошлый раз, налей дополна.

Он подошел к столу и осторожно накрыл стеклянную баночку тяжелой крышкой из кипарисового дерева. Затем так же бережно переложил хрупкое сокровище в небольшую шкатулку мореного дуба, плотно обитую изнутри потертым багровым бархатом, тихо щелкнула массивная медная застёжка, отрезая подземный свет от мира людей.

— Мы пойдем к старой водяной мельнице у Кривого оврага, — продолжил фон Голь, возвращаясь к креслу за тростью. Голос его звучал азартно, как у охотника, напавшего на свежий след матерого зверя.

— Говорят, там под изъеденным сыростью камнем фундамента всегда стоит ледяная вода, а балки гниют уже третье столетие. Если моя теория о подземных реках жизни верна, если грибница действительно ищет для себя старые раны земли, то именно там, во влажной древесной тьме, должна скрываться гигантская материнская грибница, настоящий мозг этого леса.

Петер тяжело вздохнул, глядя на безнадежно раскисшие за окном дороги, он открыл было рот, чтобы напомнить об ознобе, терзающем его кости со вчерашнего вечера, но вовремя осекся. Юноша знал, когда сухопарый, одержимый наукой барон произносил слово «теория» с такой стальной уверенностью, любые возражения становились пустой тратой кислорода. Спорить было бесполезно, да и попросту небезопасно — однажды Петер попытался возразить насчет необходимости препарировать гадюку прямо в столовой, и барон три дня смотрел сквозь него, словно через грязное стекло.

Поэтому помощник лишь молча кивнул, плотнее закутываясь в шерстяной плед, и поплелся в прихожую готовить тяжелые непромокаемые сапоги, запасы для похода и фонарь. Фон Голь же остался стоять посреди комнаты, прислушиваясь к глухому ворчанию пробуждающегося леса, он чувствовал незримые нити, тянущиеся от его сердца вниз, сквозь толстые дубовые перекрытия, сквозь пласты глины и чернозема — туда, где во влажной темноте миллионы лет вершится подлинная, терпеливая жизнь.

Путь до старой мельницы отнял у них почти половину короткого осеннего дня, размытая дорога превратилась в вязкую западню, жирная, черная земля чавкала и нехотя отпускала сапоги при каждом шаге, словно пытаясь стянуть их с ног. Серое небо сочилось мелкой водяной пылью, а полу голые ветви деревьев беспрестанно роняли ледяные слезы, стекающие за шиворот. Воздух стал настолько плотным и промозглым, что его, казалось, можно было резать ножом — густой, пахнущий озоном, мокрым мхом и холодной речной тиной.

Мельница выросла из тумана внезапно, она стояла на самом берегу бурлящего, пенившегося ручья — мрачная, покосившаяся деревянная громада. Ее обветшалые крылья давно замерли в вечном полуобороте к небу, скособочившись под тяжестью времени и сырости, напоминая перебитые кости гигантской птицы.

— Здесь, — глухо произнес барон, останавливаясь у замшелой каменной стены, он глубоко, с видимым наслаждением втянул ноздрями воздух.

— Чувствуешь? — спросил фон Голь, поворачивая голову к помощнику, его глаза лихорадочно блестели.

— Атмосфера тяжелая, спрессованная веками, пахнет грибной мякотью, прелью и мокрым деревом, дыши глубже, Петер, это запах самой тайны.

Петер послушно кивнул, хотя кадык на его шее судорожно дернулся, ему отчаянно хотелось крикнуть, что он чувствует лишь только пронизывающий холод, пробирающийся сквозь шерстяную одежду, мелкую дрожь в коленях и первобытный страх перед этим гниющим исполином, но вместо слов юноша лишь сильнее натянул промокший капюшон на брови и поежился.

— Хлебни настойки, полегчает, ты же взял, как я просил — озорно сказал барон, глядя на Петера.

Барон же опустился на одно колено прямо в раскисшую грязь, ничуть не заботясь о сохранности своего дорожного костюма. Приложив сухую ладонь к пористому известняку фундамента, он закрыл глаза, словно прикладывая ухо к груди спящего великана. Старая кладка едва заметно вибрировала — то ли от гула несущейся воды внизу, то ли от скрытой внутри нее титанической работы невидимой жизни. Фон Гольц достал из-за пояса узкий садовый нож с костяной рукояткой и аккуратно поддел им кусок отставшей штукатурки, под ней обнажилась темная, влажная древесина балки, сплошь затянутая пушистой шубой серебристо-серой плесени.

— Мы копнем здесь, — решительно заявил барон, поднимаясь и отряхивая ладони.

— Прямо у основания, если моя догадка верна, эта стена для леса — всё равно что надгробие, под которым бьется огромное сердце. Нам понадобится твой фонарь и совок, нам копать придётся гораздо глубже, чем у старого дуба.

Барон кинул под ноги большой кусок оторванной коры, опустился на колени прямо на кору и колени выдавили жирную, чавкающую грязь у самого основания фундамента. Не обращая внимания на ледяной туман от воды, моментально пропитавшую сукно его брюк, он начал осторожно, почти блаженно разгребать сырую землю.

Через несколько минут напряженных поисков под слоем перегноя блеснуло то, ради чего они проделали этот путь. Толстые, упругие белые нити, толщиной с суровую нитку, уходили глубоко во влажный мрак, сплетаясь между собой в тугой жгут, они пульсировали едва заметной внутренней жизнью, переплетаясь и ветвясь, словно корни некоего исполинского, невидимого дерева, опутавшего собою всю мельницу.

— Вот она… — прошептал фон Голь, и голос его дрогнул от волнительного трепета, влага оседала бисером на его седой бороде.

— Настоящая паутина мира, смотрите, Петер — это не скопище разрозненных грибов, прячущихся по темным углам. Это единое, колоссальное существо, живущее своей тайной жизнью под нашими ногами, оно дышит этой почвой.

Он замер, боясь потревожить хрупкую архитектуру подземного гиганта. Затем медленно достал из внутреннего кармана плаща походную чернильницу-непроливайку и тонкое перо. Склонившись так низко, что кончик носа едва не касался земли, барон принялся делать быстрый набросок на плотном листе бумаги, который прижал к колену. Его рука летала над листом, стараясь передать не только правильную форму узловатых переплетений, но и само ощущение скрытого напряжения, исходящего от этой живой паутины.

Не отрывая взгляда от находки, он бросил через плечо:

— Запиши, Петер, ровным почерком, без помарок. «Мицелий — это не просто грибница, питающая плодовые тела для размножения, это подлинная память почвы. Он незримыми каналами хранит историю этого места, помнит до последней капли, где падал дождь сорок лет назад, чувствует вибрацию земли там, где прошел осторожный зверь, знает точное место, где упало семя ели еще до рождения твоего деда. Этот лес принадлежит ему куда больше, чем нам. Он пронизывает его насквозь и знает каждый его вздох лучше, чем любой самый опытный охотник со всеми своими капканами и ружьями».

Петер судорожно сглотнул, макнул перо в чернила и склонился над своим блокнотом. Его собственный мелкий почерк казался жалким и ничтожным рядом с той бездной, которую только что открыл ему старый ученый. Пока юноша выводил буквы, барон бережно прикрыл найденную сеть куском влажного мха, возвращая подземному существу его законный полумрак.

Петер старательно выводил букву за буквой, хотя окоченевшие пальцы едва слушались и мелко дрожали от пронизывающего холода, а чернила то и дело пытались замерзнуть на кончике пера.

Когда они наконец тронулись в обратный путь, небо над лесом неохотно начало расступаться, оно словно разжимало стиснутые кулаки туч, позволяя дню родиться заново после сырого, промозглого утра. Первые робкие лучи октябрьского солнца — бледные и ломкие от недавнего дождя — пробились сквозь мокрую кисею ветвей. Свет упал на глухую чащу, и мир мгновенно преобразился, каждая капля влаги на глянцевых листьях превратилась в крошечную линзу, вспыхивающую жидким золотом, а паутина между стволами заткана чистейшим серебром.

Воздух заметно потеплел, сбросив с себя утреннюю зябкую оцепенелость. Он стал легким и плотным, наполнился смесью дышащего северного леса перед долгой зимой, тяжёлый смолистый дух вековых сосен, свежая мускусная нота прелой листвы под ногами, глубокий орехово-древесный аромат коры и едва уловимая дрожжевая сладость грибницы, притаившейся во мху, лес пах щедро, пьяняще, обещая покой.

— Тормози, Петер, давай устроим пикник, погода-то какая! — воскликнул барон, натягивая поводья так, что его гнедой мерин недовольно всхрапнул и забил копытом по усыпанной хвоей земле.

Барон раскинул руки в стороны, запрокинув голову, словно хотел обнять этот золотой, дышащий влагой лес, словно хочет забрать себе всю эту первобытную, дикую красоту. На его лице, обычно жёстком и сосредоточенном, проступило почти мальчишеское, беззащитное умиление.

Петер, промокший и продрогший за долгие часы пути, лишь устало кивнул. Его движения были торопливыми, но точными — многолетняя привычка служить господину. Он соскочил с козёл и стал доставать плетёную корзину с вкусностями, что успел тайком набрать на хозяйской кухне ещё до рассвета, пока старый повар дремал у тёплой печи, плед укрывавший поклажу, был ещё сухим.

— Так поглядим, что ты припас для нас, — добродушно пророкотал барон.

Откинув плед, он извлёк из корзины видавший виды дубовый поднос, припасённый им ещё с прошлого охотничьего похода — тёмный, иссечённый мелкими царапинами, впитавший запахи костра и можжевельника.

— Итак... свиная грудинка под пряными травами. Смотри, как жир лоснится, янтарь, да и только! Лучок целыми головками, переложен маринованным чесночком — остринка нам сейчас в самый раз будет. Булка хлеба, ноздреватая, ещё тёплая, корочка хрустит... А где настойка?

Голос барона чуть дрогнул, потеряв недавнюю расслабленность, взгляд его, только что блуждавший по вершинам елей, внезапно стал колючим и острым, впиваясь в лицо слуги. Петер замер с половинкой ржаной краюхи в руке, его пальцы побелели, сжимая хлеб, а румянец, вызванный тёплым солнцем, мгновенно схлынул с щёк, уступив место испуганной бледности. Корзина жалобно скрипнула, когда он резко наклонился, чтобы заглянуть под остатки провизии.

— Ваша светлость... Я же своими руками... Клянусь могилой матушки, я укладывал её первым делом, вон ту плоскую фляжку, обернутую кожей...

Он судорожно зашарил среди салфеток, перекладывая яблоки и куски пирога. Барон молчал, тяжело дыша терпким лесным воздухом, тишину нарушало теперь только далёкое хлопотание встревоженной сороки да тяжёлое сопение Петера. Отсутствие маленькой плоской фляги вдруг показалось обоим событием катастрофическим, нарушающим гармонию этого идеального утра. Наконец рука наткнулась на холодный металл глубоко на самом дне, заваленное мешочками со специями, фляжка была на месте.

Лицо барона медленно разгладилось, уголки губ поползли вверх, возвращая лицу прежнюю лучезарность.

— Нашлась, бестия, — выдохнул он, подняв над головой холодный сосуд.

— У меня уж сердце в пятки ушло, думал, придётся возвращаться в усадьбу несолоно хлебавши, опозоренным перед бароном.

Щелчок серебряной пробки прозвучал в лесной тишине праздничным выстрелом. Барон плеснул тягучий напиток в крышку-стопку, цвет как густая кровь, аромат напоминал праздник весны, протянул её Петеру, затем налил себе. Поднёс стопку к самому носу, прикрыл глаза, втягивая густой виршевый аромат, настоянный на вишне из своего сада, мяте и меду, и торжественно провозгласил: