Тень прошлого. 2 часть. Роман

Глава 5. Марк и банда

Ночь выдалась тяжёлой. Марк не спал. Он лежал на жёсткой скамье в коридоре, подложив под голову куртку, и смотрел в потолок. В ушах всё ещё звенел голос Никиты: «Я лучше умру, чем позволю тебе туда пойти». И голос доктора: «Ты дашь мне слово?».

Он дал слово. Но разве оно что-то значит, когда на кону жизнь младшего? Марк знал, что такое «лечить запущенную болезнь»: в двенадцать лет он чуть не умер от пневмонии, потому что отчим Валерий тянул до последнего. В итоге Марк потерял левое лёгкое, и астма стала его вечной спутницей. Теперь он смотрел на бледное лицо Никиты и спрашивал себя: «А что могут удалить при лейкозе? Селезёнку? Костный мозг? А если не начать лечение — что останется от брата?»

В три часа ночи, когда больница затихла, Марк понял, что его слово ничего не стоит. Через два дня у него не будет даже на базовое обследование. Двадцать одна тысяча рублей — смех, а не деньги. Если он не принесёт пятьсот тысяч, Никита умрёт. И тогда его слово, его честность, его обещание — всё это будет прахом.

Он встал, бесшумно надел куртку и вышел из больницы через чёрный ход.

Проспект Ильича оказался совсем близко — два квартала вниз по разбитому тротуару, мимо закрытых ларьков и грязных подворотен. Здесь пахло сыростью, дешёвым табаком и опасностью. На углу стоял большой ресторан с вывеской «Империя» — казино, которое все местные обходили за квартал.

Марк подошёл к парадному входу, но на пороге его встретили два крепких мужчины в чёрных куртках.

— Отвали, парень! — рявкнул один.

— Мне нужно к Генадию, — сказал Марк, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сын Валерия.

Охранники переглянулись, и один скрылся за дверью. Через минуту он вышел и махнул рукой:

— Проходи. Второй этаж.

Внутри было накурено до синевы. На первом этаже шумело казино: стучали кости, звенели фишки, за столами сидели хмурые люди. Марк проскользнул мимо столов, поднялся на второй этаж, где за большим столом сидели трое: здоровенный лысый, сутулый парень с паяльником, и сам Генадий — невысокий, плотный, с холодными серыми глазами.

Генадий узнал его сразу.

— О, гляди-ка, — усмехнулся он, откидываясь на спинку стула. — Сынок Валерин? Как там старый хрыч, сдох уже?

— Его убила жена, — сухо ответил Марк.

— Садись. Чай будешь?

— Я по делу, — Марк остался стоять. — Мне нужны деньги. Пятьсот тысяч. Сразу. Я верну с процентами.

Генадий медленно улыбнулся — улыбка не коснулась глаз.

— Пятьсот штук — не мелочь. А кто ты такой, чтобы я тебе их дал?

— Я отработаю, — сказал Марк. — Любую работу. Буду платить каждый месяц. Можете использовать меня как угодно.

Генадий закурил, выпуская дым в потолок.

— Отработаешь? С твоей астмой ты и мешок не поднимешь. Нет, парень, мне нужны живые работники. Но насчёт мальчика для битья — это интересная мысль.

Он переглянулся с лысым.

— Я помню, как Валерий заставил тебя подавать гостям. Когда тебе было лет восемь. Ты разбил бокалы, и он разрешил каждому из нас тебя отлупить. Ты не закричал. Я тогда подумал: «Крепкий орешек».

Генадий прищурился:

— Так и быть. Я дам тебе пятьсот. Но слушай условия. Ты работаешь охранником в моём казино и официантом. Зарплата — десять тысяч в месяц. Всё остальное идёт на погашение долга. Если опоздаешь с платежом — мы заберём твоего брата. Понял?

Марк похолодел, но выдавил:

— Понял.

— Четвёртое: никто не должен знать, что ты работаешь на меня. Молчок.

— Молчок.

Генадий кивнул лысому, и тот достал из сейфа пачку купюр — двести тысяч. Положил на стол.

— Это задаток. Остальные получишь, когда принесёшь расписку. А пока я хочу увидеть твою решительность.

Он кивнул лысому, и тот не спеша расстегнул ремень, вытянул его из шлёвок и, размахнувшись, ударил Марка по спине. Марк сжал зубы, но не закричал. Второй удар — по боку, третий — по плечу. Он только часто задышал, сдерживая кашель, и стиснул кулаки до побелевших костяшек.

Генадий усмехнулся.

— Завтра в пять вечера приходи. И помни: если обманешь — не доживёшь до следующего дня.

Марк взял деньги, сунул во внутренний карман и вышел, стараясь не бежать. Только на улице он прислонился к стене, давая себе выдохнуть. В кармане лежали двести тысяч — и проклятие. Он посмотрел на больничные окна, где спал Никита, и прошептал:

— Прости, брат. У меня не было выбора.

Он вернулся в больницу незаметно, проскользнул в палату. Никита спал, повернувшись к стене. Марк сел на стул, положил голову на край койки и закрыл глаза.

В кармане лежали деньги. И в голове — только одна мысль: «Ты сделал это. Теперь живи с этим».

Глава 6. Цена лжи

Утро встретило Марка тупой, ноющей болью в спине и боку. Он открыл глаз и первым делом ощупал внутренний карман куртки — деньги были на месте. Двести тысяч. Плотная пачка грела грудь, как раскалённый уголь, и каждый вдох отдавался в мышцах, которые вчера так старательно обрабатывал ремень лысого.

Никита ещё спал. Марк бесшумно вышел в коридор, нашёл туалет и, оставшись один, стянул футболку. В мутном зеркале он увидел себя: худое тело, бледная кожа, и через плечо — три багровых полосы, уже начинавшие синеть, расходящиеся к лопаткам, как следы когтей. Он поморщился, опустил футболку и направился в ординаторскую.

Доктор Смирнов сидел за столом, допивая остывший кофе и просматривая бумаги. Увидев Марка на пороге, он поднял брови.

— Ты рано. Что-то случилось?

Марк зашёл, прикрыл за собой дверь и выложил на стол пачку денег. Банковские резинки туго стягивали купюры, пахло свежей типографской краской и потом.

— Вот, — сказал Марк, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Двести тысяч. Задаток. Остальные будут в ближайшие дни. Начинайте лечение.

Доктор Смирнов медленно положил чашку, снял очки и уставился на деньги. Потом перевёл взгляд на Марка. В этом взгляде не было радости — только настороженность и холод.

— Откуда, — спросил он тихо, — у тебя двести тысяч? Вчера у тебя не было ни копейки.

— Я нашёл работу, — сказал Марк, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Охранником в частной фирме. Дали аванс.

— Какой фирме? — доктор не отводил глаз. — Назови.

— Это неважно, — Марк отвёл взгляд. — Главное, деньги есть.

Смирнов встал, обошёл стол и приблизился к нему. Он был выше, старше и видел насквозь любую ложь — за двадцать лет работы он насмотрелся на родителей, приносящих «честно заработанные» деньги, купленные потом, кровью или чужой бедой.

— Ты дал мне слово, — сказал он, и в голосе зазвенел металл. — Ты поклялся, что не пойдёшь на проспект Ильича. А теперь ты стоишь передо мной с деньгами, которые пахнут казино и разбоем. Это же «Империя» Генадия! Ты был у него!

Марк побледнел, но промолчал.

— Ты нарушил слово, — продолжил доктор, и его голос дрогнул от гнева. — Ты обманул меня. Обманул брата. Я взялся помогать вам, потому что поверил в твою честность. А ты не просто переступил черту — ты в неё прыгнул. И знаешь, что самое страшное? — он шагнул ближе. — Ты принёс эти деньги в больницу. Если администрация узнает, что лечение оплачено криминалом, нас закроют. Меня уволят. А Никиту переведут в обычную палату без химии, и он умрёт. Ты об этом подумал?

Марк стоял, не поднимая глаз. В груди разрастался горячий ком стыда.

— Я… я не подумал, — прошептал он.

— А надо было, — жёстко сказал Смирнов. — Я врач. Я давал клятву — лечить, не причиняя вреда. И я нарушаю её, если закрываю глаза на то, откуда взялись эти деньги. Ты заставляешь меня лгать вместе с тобой.

Он замолчал, тяжело дыша. Тишину нарушало только тиканье настенных часов.

И вдруг он заметил, что Марк стоит странно — чуть склонившись набок, придерживая рукой бок. И лицо его было бледнее обычного, а под глазами залегли тени.

— Ты что, заболел? — спросил Смирнов, нахмурившись. — Сними куртку.

— Всё нормально, — Марк сделал шаг назад.

— Я сказал — сними.

Марк медленно расстегнул молнию, стянул куртку, потом — с усилием — футболку. И Смирнов увидел. Три длинных, багрово-синих полосы, пересекающих спину и бок, уже начавшие превращаться в сплошной синяк. Кожа вокруг них была вздутой, горячей.

Доктор ахнул. Он подошёл, взял Марка за плечо, развернул, рассматривая повреждения, и лицо его изменилось. Гнев уступил место чему-то другому — смеси ужаса и глубокой, мучительной боли.

— Это ремень, — констатировал он тихо. — Тебя били ремнём. Это вчера? За эти деньги?

Марк молчал, глядя в пол.

— Зачем ты это сделал, дурак? — голос доктора охрип. — Ради лечения? Ты мог погибнуть там. Они могли тебя покалечить, убить! Ты понимаешь, что твой брат остался бы один?

— Я понимаю, — ответил Марк, и голос его был тих, но твёрд. — Но если бы я не пришёл, он бы умер. А так у него есть шанс. Пусть битый, пусть продажный, пусть лгун — но живой. Это моя единственная правда.

Смирнов отшатнулся, как от удара. Он смотрел на мальчишку — тощего, избитого, с глазами, в которых горела безумная, нечеловеческая любовь, — и чувствовал, как его гнев тает, уступая место чему-то огромному, что сжимает горло.

— Ты идиот, — прошептал он. — Ты самый безрассудный, самый глупый человек, которого я встречал. Ты нарушил все правила, всю мораль — и ради чего? Ради того, чтобы я мог смотреть на тебя с презрением… и одновременно преклоняться перед тобой.

Он замолчал. Потом выдохнул, тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками.

— Я возьму эти деньги, — сказал он через минуту. — Но только потому, что иначе Никита действительно умрёт. Я начну лечение сегодня же. Я оформлю всё так, будто деньги поступили от благотворительного фонда. И я сделаю это вопреки своей клятве, потому что твоя любовь к брату сильнее моих правил. Но запомни, Марк: если ты ещё раз сунешься туда, я не стану тебя лечить. Я вылечу Никиту, а тебя отправлю в полицию. Ты меня понял?

— Понял, — сказал Марк. — Спасибо.

— Не благодари, — буркнул доктор, но в голосе уже не было злости. — Иди к брату. И не смей ему ничего говорить. А у тебя самого — астма и побои. Сегодня же получишь уколы и мази. Живым ты мне нужен.

Марк кивнул, натянул футболку, застегнул куртку и вышел. В коридоре он на мгновение привалился к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Он сделал это. Деньги приняты, лечение начнётся.

Он вошёл в палату, стараясь улыбнуться. Никита уже проснулся, сидел на кровати, и его взгляд сразу упал на брата.

— Ты где был? — спросил он. — Ты не ночевал здесь.

— Ходил в кафе, — Марк сел на стул и неловко снял куртку, чтобы не задеть больную спину. Но Никита заметил гримасу.

— Сними куртку, — вдруг сказал он.

— Зачем? Там холодно.

— Сними, я сказал!

Марк вздохнул, понимая, что не отвертеться. Он снял куртку, и футболка на спине чётко обрисовала рельеф ушибов. Никита вскрикнул:

— Что это?! Марк, что это?!

— Не кричи, — Марк приложил палец к губам. — Это просто… старшеклассники. Из местных. Я ходил в кафе за углом, а там они шли мимо. Нагрубили, я ответил, ну и… получил. Ерунда, заживёт.

Никита смотрел на него недоверчиво, и в его глазах стояли слёзы.

— Ты врёшь, — сказал он. — Ты туда ходил? К Генадию?

— Нет, — Марк покачал головой. — Клянусь. Это просто уличные драчуны. Я больше туда не пойду. Обещаю.

— А на проспект? — голос Никиты дрогнул.

— Ни ногой, — Марк взял его за руку и сжал. — Честное братское. Слышишь?

Никита долго смотрел на него, пытаясь найти ложь, но Марк выдержал взгляд. Он уже научился врать — ради брата, ради спасения. Он знал, что это неправильно, но иного выхода не было.

— Ладно, — выдохнул Никита. — Верю. Но если узнаю…

— Не узнаешь, — перебил Марк, улыбнувшись. — Просто лечись, брат. Лечись и выздоравливай.

Он отвернулся, чтобы Никита не увидел его слёз, и начал поправлять одеяло. В кармане лежали остальные деньги, которые он получит завтра, и проклятие, которое он нёс на своих плечах. Но Никита улыбнулся в ответ, и это было дороже всего на свете.

Глава 7. Исповедь

Лечение началось. Никите поставили первую капельницу, и он уснул — бледный, но с лёгкой улыбкой на губах. Марк сидел рядом, держал его за руку и смотрел, как прозрачная жидкость медленно вливается в вену. Двести тысяч уже ушли на счета больницы, оставшиеся триста ждали своей очереди — их нужно было забрать сегодня вечером у Генадия.

Но внутри Марка всё кипело. Он не мог больше молчать. Ложь, которой он кормил брата, уже сжигала его изнутри хуже, чем удары ремнём. Он встал, осторожно высвободил руку, поправил одеяло и вышел в коридор.

Доктор Смирнов сидел в ординаторской, заполняя карту. Увидев Марка, он поднял голову:

— Что-то с Никитой?

— Нет, — Марк прикрыл дверь. — С ним всё хорошо. Доктор… можно с вами поговорить?

— Садись.

Марк опустился на стул, но не расслабленно — весь сжался, как пружина. Он смотрел в стол, теребя край куртки, и молчал так долго, что Смирнов уже хотел что-то сказать, но Марк заговорил первым:

— Я должен вам рассказать правду. Всю правду. Потому что я больше не могу врать. Не вам. Не Никите. Я думал, что будет просто. Возьму деньги, вылечу брата, потом найду работу, отдам долг. И всё. Как в кино. А на самом деле…

Он замолчал, сглотнул ком в горле и продолжил:

— Генадий дал мне двести тысяч. Задаток. Остальные триста он отдаст сегодня вечером. Я подпишу расписку на пятьсот тысяч с пятьюдесятью процентами годовых. Это значит, что через год я должен буду ему семьсот пятьдесят тысяч. Если я опоздаю с платежом, он заберёт Никиту. Заставит отрабатывать. Вы понимаете? Ему плевать на меня. Ему нужен рычаг. И этот рычаг — мой брат.

Доктор Смирнов побледнел, но промолчал.

— Я думал, что просто буду работать, — продолжал Марк, и голос его дрожал. — Курьером, грузчиком. А он сказал: «Ты дохлый, с твоей астмой ты и мешок не поднимешь. Будешь охранником в моём казино и официантом». Моя зарплата — десять тысяч в месяц. Всё остальное уходит на погашение долга. Десять тысяч! Я должен ему семьсот пятьдесят — а жить мне на десять. Я не расплачусь никогда. Даже за пять лет я выплачу только проценты, а основной долг останется. И это будет длиться всю жизнь.

Он поднял глаза, и в них стояли слёзы — не детские, не слабые, а злые, горькие слёзы отчаяния.

— А ещё он сказал, что если я буду плохо работать или опоздаю — меня могут наказать. Ремнём. Как вчера. И это будет не раз. Я вчера не закричал, потому что привык. Но когда я представляю, что Никита узнает… или что они тронут его… я лучше умру. Но я не могу умереть, потому что тогда он останется один. И я не знаю, что делать. Я не вижу выхода.

Смирнов слушал не перебивая. В комнате было тихо — только часы тикали да где-то в коридоре шаркала уборщица. Он снял очки, положил их на стол и долго смотрел на Марка — на этого тощего, избитого, загнанного в угол пацана.

— Ты пришёл сказать мне это, — наконец произнёс он медленно, — потому что хотел быть честным. Хотя бы передо мной.

— И то, и другое, — признался Марк. — Но в основном — первое. Я устал врать. Я врал Никите про старшеклассников, врал вам про работу… Я не хочу больше быть лгуном. Даже если меня убьют завтра, я хочу, чтобы хоть кто-то знал правду.

Смирнов встал, подошёл к окну, посмотрел на серое утро. Потом повернулся к Марку.

— Ты думаешь, что заслуживаешь наказания?

— Да, — твёрдо сказал Марк. — Я обещал вам и Никите, что не пойду. А пошёл. Я думал, что смогу контролировать ситуацию. А теперь я — их собственность. Я боюсь, что не выберусь.

— Ты уже втянул его, — жёстко сказал Смирнов, но в голосе не было злости — только горечь. — Но не потому, что ты злой или глупый. А потому, что ты любишь его так, что готов разменять себя на монеты. И я не оправдываю тебя. Но я могу понять. И я не презираю тебя, Марк. Я боюсь за тебя. Боюсь, что ты сломаешься. Что твоя астма сдаст, что они тебя убьют — и тогда Никита останется один.

Марк молчал, по его щеке скатилась слеза.

— Думал, — прошептал он. — Но по-другому не получается. Если я остановлюсь сейчас — он умрёт. А если продолжу — может, выживем оба. Или я умру, а он выживет. Мне всё равно, лишь бы он жил.

Смирнов подошёл к нему, положил руку на плечо — чуть выше синяков.

— Ты не заслуживаешь побоев, — сказал он твёрдо. — Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то тебя спас. Но я врач, я не могу вытащить тебя из этой ямы. Я могу только лечить твоего брата. Но если ты хочешь быть честным — будь честным до конца. Скажи Никите правду.

— Нет! — Марк резко поднял голову. — Если он узнает, он откажется от лечения. Пусть думает, что я просто работаю. Пусть живёт с этой ложью, но живёт. Я сам виноват — мне и расхлёбывать.

Смирнов покачал головой, но спорить не стал.

— Тогда хотя бы обещай мне одно, — сказал он. — Если станет совсем невмоготу, если они перейдут грань — ты придёшь ко мне. Или в полицию. Ты не один.

Марк поднял на него глаза — заплаканные, красные, но снова твёрдые.

— Обещаю, — сказал он, хотя оба знали, что это обещание он, скорее всего, нарушит.

Глава 8. Следы на дороге

Прошло семь месяцев.

Семь долгих месяцев, как Марк и Никита исчезли из Москвы, оставив после себя только записку, старый шарф и память, которая жила в сердцах сотен людей. Город не забыл их. Он не мог забыть.

В школе №217 на стене по-прежнему висел портрет троих — Марка, Никиты и Даши. К нему каждый день приносили живые цветы. Ученики, которые когда-то приходили в кабинет №217 за помощью, теперь сами стали волонтёрами. Организация жила, росла, помогала новым детям. Но в воздухе висела тихая тоска — тоска по тем, кто ушёл.

Серёжа, тот самый мальчик, которого Марк спас от отца, теперь учился в девятом классе. Он вытянулся, окреп, но в его глазах всегда горел тот же огонь, что и у Марка. Каждый день после уроков он заходил в кабинет №217, садился за стол и смотрел на шарф, висящий на стуле. Он знал, что братья живы. Он чувствовал это.

Но никто не знал, где они.

Детектив Влад сидел в своём кабинете, заваленном картами, фотографиями и распечатками. Он не спал уже третьи сутки. Семь месяцев назад он взялся за это дело не ради денег — он взялся потому, что поверил в того мальчика с одним глазом, который пришёл к нему и сказал: «Я не дам детям страдать». Влад не мог забыть его взгляд.

Он перебирал улики. Последняя зацепка была в небольшом посёлке в Тверской области. Местный фермер видел двух парней, похожих по описанию: один с повязкой на глазу, другой — беловолосый. Они шли по трассе, не останавливаясь. Фермер предложил подвезти их, но они отказались: «Мы идём своим путём».

Влад выехал туда на следующий день. Он опросил фермера, показал фотографии. Тот подтвердил: это они. Но дальше след терялся. Камеры на трассе не зафиксировали их, никто больше их не видел. Как будто они растворились в воздухе.

Влад сидел в машине, глядя на карту. Он обвёл красным маркером все места, где их видели за последние полгода: Рязань, Владимир, Кострома, Тверь. Они двигались хаотично, но всегда на северо-запад. Как будто шли к какой-то цели.

Он позвонил директрисе Антонине Петровне. Та ответила после первого гудка.

— Влад, есть новости?

— Пока нет, — честно сказал он. — Но я знаю, что они живы. Их видели в Тверской области. Они идут пешком.

— Может, они ищут мать? — предположила директриса.

— Я проверял, — сказал Влад. — Елена Андреева выехала из России в 2000 году. Последний раз её видели в Германии. Но след обрывается.

— Они безумцы, — тихо сказала Антонина Петровна. — Но они выживут.

— Я не сдамся, — сказал Влад. — Я найду их.

Глава 9. Первый рабочий день

За окнами больничной палаты медленно угасал серый, тусклый день. Пахло лекарствами, стерильным бельём и той особенной больничной тоской, которая, кажется, пропитывает сами стены. Марк сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как по мокрому асфальту шлёпают редкие прохожие. Пальцы нервно теребили край куртки. Внутри всё сжалось в тугой комок: через час он должен быть в «Империи». Первый рабочий день. Первое унижение. Первая плата за жизнь брата.

Но его не выпускал тот самый брат. Сегодня Марк должен подписать расписку и получить вторую часть средств. Если он не появится, всё будет зря. Надо было убедить Никиту.

Никита лежал на койке, прикрыв глаза, но не спал. Он давно научился читать брата по едва заметным движениям: по тому, как Марк слишком часто сглатывал, как его плечи были неестественно напряжены, как он то и дело касался внутреннего кармана, где лежали проклятые деньги. Никита перевернул страницу книги, но ни одного слова не дошло до его сознания.

— Брат, — наконец выдавил Марк, не оборачиваясь. Голос звучал натужно-бодро, фальшиво. — Могу я просто выйти на улицу? Ты сегодня меня даже из палаты не выпускаешь. Подышать?

Никита медленно закрыл книгу и положил на тумбочку.

— Зная тебя, я бы держал тебя рядом даже в туалет за руку, — сказал он тихо, но в голосе зазвенел металл. — Ты думаешь, я не вижу? Ты весь день как на иголках.

— Мне просто нужен воздух, — Марк наконец повернулся. — Я больше не могу сидеть в этих стенах. Я захлёбываюсь здесь.