Хромой шаг за спиной. Голоса из воды

Глава 1. 2 года без отражения

Трасса М54 сворачивала к Енисею, и запах тайги ворвался в салон через приоткрытое окно — хвоя, нагретая солнцем, сухая земля и чуть пригоревшая смола от недавнего лесного пожара где-то за перевалом. Июль. Жара. Иван Николаевич бросил взгляд на приборную панель: стрелка спидометра дрожала возле девяноста, а под ней, на приклеенном скотчем листке отрывного календаря, сегодняшнее число было перечёркнуто жирным крестом. Таких календарей в стопке, прихваченной резинкой, висело двенадцать. Обновлять их регулярно с некоторого времени стало для Ивана традицией. Ещё он вел учет дней в телефоне, но на бумаге было традиционней и надежней. Это было очень важно – не оставаться на одном месте больше 30 дней. Хотя по печальному опыту он знал, что лучше уезжать на 24-26 день, пока не начались симптомы...

Иван машинально потёр грудь — там, где под футболкой пряталась татуировка-оберег. Два года назад он сделал её сам – так было необходимо, по специальному ритуалу из этнографических записей. Когда проклятие только начало сжигать лёгкие, если он задерживался на месте дольше месяца, пришлось учиться выживать. Татуировки, защитные знаки мелом перед сном, амулеты на зеркале заднего вида — целый арсенал суеверий, в который он сам, преподаватель истории с научным складом ума, не верил до того самого дня.

«В Хакасии сейчас хороший сезон, тепло, можно проводить ритуалы хоть днем, хоть ночью и спать в машине в поле, — подумал Иван. — Но, черт возьми, я так соскучился по Красноярску. Заеду сюда хотя бы на три-четыре дня, они не сделают погоды»

Руль мелко вибрировал — механика, старушка красная «Киа Рио», подарок благодарной бизнесвумен из Самары, которую Иван избавил от целой армии чертей-трезвенников, поселившихся на пивном заводе и угрожавших перебить ее продукцию по всей сети. Да, то самое Жигулевское из Самары, ни какое-то там хмельное игристое. Иван не мог поставить под угрозу пивопромышленность страны и оставить без радости пятничного вечера сотни тысяч усталых работяг. Поэтому с чертями он тогда смог договориться, сторговался на регулярных субботних городских пробежках. С тех пор по набережным по выходным утром бегают всякие черти, а люди спокойно отдыхают в пятницу под бокал пенного (синька и алкоголь зло, автор не одобряет).

Тогда Иван и получил старенькую Кию, которая все-таки была гораздо крепче его предыдущей машины – ВАЗ 2109, в народе – девятки, оставшейся от деда.Иван погладил шершавый пластик и переключил передачу. На пассажирском сиденье, поджав одну лапу, дремал мопс Сократ. Тяжёлое, плотное тельце вздымалось с присвистом — брахицефал есть брахицефал. Он был чрезвычайно умный и эмпатичный пес, Иван его любил. Когда они подъезжали к городу, Сократ зевнул, показав розовый язык, и шевельнул ухом. В голове Ивана отчётливо раздалось:

«Мы будем через час, если пробок не будет на Котельникова. Мало ли, вдруг опять переход подземный строят посреди поля».

— Ага, чтоб зайцев не давили на трассе.

«Хорошо зайцы бюджету обходятся – в сотни миллионов. Слушай, Ваня, а может они там золото Колчака ищут?»

Иван усмехнулся – мопс потихоньку осваивал профессиональный исторический юмор. Сократ, тем временем, продолжал:

«Только не вздумай опять заселяться в эту убитую гостиницу на окраине. Тот прошлый раз с клопами мне всю психику сломал. А я, между прочим, существо впечатлительное».

— Денег нет на «Мариотт», — буркнул Иван. — Да и кто нас туда пустит с собакой.

«Я не собака. Я — личность. Кстати, смотри, что там за пух летит, уже тополя что ли облетели?»

Иван выглянул в окно — по обочине, кружась в тёплом воздухе, плыли белые хлопья тополиного пуха. Их было так много, что местами они скапливались в сугробы, напоминая не то снег посреди лета, не то декорации к дешёвому фильму ужасов.

«Тополя, — ментально констатировал Сократ. — В суровом сибирском климате отлично растут только они – остальные деревья не выдерживают эмоциональных качелей погоды. И это настоящий ад для аллергиков. А ещё они горят как порох. Пожарные, наверное, в ужасе. Иван, я чихать хочу, соплями».

— Только не размазывай их по сиденью, умоляю.

«Поздно, я уже. И вообще, почему мы опять едем в Красноярск? Ты же говорил, что проклятие не пускает тебя в родные места особенно сурово. Везде по 30 дней, а тут уже через неделю-две как туберкулезник становишься».

Иван замолчал и задумался. Почти два года он избегал Красноярска — не потому, что проклятие запрещало возвращаться, а потому что боялся. Боялся встретить старых знакомых, бывших коллег, ту самую ученицу, которая периодически писала ему сообщения с вопросами по истории. Боялся не увидеть мать — она умерла два года назад, но её могила была здесь, на Бадалыкском кладбище. Он так и не пришёл попрощаться по-человечески. Не смог – не пустило проклятие, как раз к этому времени вышел срок.

— Надо, — сказал он наконец. — Нужно кое-что проверить. И просто… Я соскучился по природе и по Столбам. Хочу погулять здесь и немного отвлечься.

«Опять физнагрузки...» – Сократ сокрушенно вздохнул всем своим жирным тельцем.

Иван усмехнулся, потянулся к магнитоле. Только хотел включить подкаст про новые антибиотики, как лапа Сократа уже нажала на сенсорный экран, переключая на свежий выпуск «Трукрайм. Уральский маньяк». Мопс довольно причмокнул и улёгся обратно, а ведущий в колонках начал смачно пересказывать подробности расчленёнки убийцы, который действовал в Челябинске в 90-е.

— Вечно ты за своё, — покачал головой Иван.

Солнце клонилось к закату, когда «Киа» вкатилась в Красноярск. Родные улицы, панельные пятиэтажки, тополиный пух — сейчас он летел сплошной пеленой, забиваясь в решётку радиатора. Иван проехал мимо школы, где когда-то преподавал историю, и почувствовал противный укол в груди. Не сердце — проклятие. Оно всегда напоминало о себе в знакомых местах, словно проверяло на прочность: «Ну что, отдохнул? Вспомнил, кто ты есть? А теперь уезжай, пока не поздно».Он не знал точно его механизм, да и некому было объяснить. Знал только, что если провести в одном городе больше тридцати дней — начинается кашель, сначала сухой, затем с кровью. Если не уехать на сороковой — лёгкие отказывают. Он проверял на себе дважды, оба раза едва не умер. С тех пор строго следил за календарями. Месяц — максимум. Лучше меньше на случай форс-мажора.

Два года он мотался по стране — от Калининграда до Владивостока, от Архангельска до Дагестана. Зарабатывал по-разному: в осенне-весеннее время онлайн-репетиторством: в машине возил складной фон и дешёвый пиджачок для видеозвонков. Иногда подрабатывал грузчиком в портовых городах или на стройках — ему было только 30, здоровье пока позволяло, да и физкультуру он не забывал. Под вздохи Сократа каждое утро он делал зарядку – приседал, отжимался, стоял в планке. Даже если они ночевали в машине в поле. Дисциплина помогала сохранить трезвую голову и избежать сумасшествия. Иногда деньги (точнее всякие драгоценности, которые можно было обменять в ломбарде) доставались от благодарных клиентов – и не всегда это были люди.Ел Иван что придётся: в придорожных гостиницах, сникерсы, газировку (новые вкусы — маленькая слабость, которую он себе позволял), гречку из котелка на газовой горелке, изредка позволял себе готовить, если снимал квартиру. Спал в дешёвых гостиницах, на заправках в машине, а иногда и в лесу под тентом — если нечисть давала покой.

Нечисть. Он научился её видеть в первую неделю после проклятия. Сначала это были тени на периферии зрения — мыши, которые ходили на двух лапах, старухи без лиц у обочин. Иван думал, что сходит с ума. Он почти дошел до психиатра, но потом силуэты стали отчетливыми и начали с ними взаимодействовать: лешие, кикиморы, духи дорог и перекрёстков. И оказалось, что часто с ними даже проще договориться, чем с некоторыми людьми.

— Мы всего на три дня, — сказал Иван сам себе и мопсу, сворачивая на парковку.

«Я слышал. Колбасу не забудь».

Гостиница называлась «Таёжная», хотя ни тайги, ни даже берёзовой рощи вокруг не было — один голый пустырь с битым кирпичом, ржавым забором и вездесущим тополиным пухом, который забивался в каждую щель. В номере на втором этаже пахло хлоркой и сигаретами. Иван скинул рюкзак, осмотрел кровать — простыни вроде чистые, но мятые. Сократ, выбравшись из переноски (он заходил в нее для приличия при заселении в гостиницу), обошёл комнату по периметру, принюхался к плинтусам, затем остановился посередине коричневого ковролина, поднял морду и выдал ментально, с усталой обречённостью:

«Этот ковролин старый, пыльный. И дышать тяжело — я же брахицефал. Ты бы сам тут полежал, Иван Николаевич».

— Потерпи, — Иван бросил на пол старую футболку. — Можешь на ней спать.

«Унизительно. Но колбасу я всё равно требую. И вообще, когда ты уже снимешь нормальную квартиру? Спрашиваю как друг».

Игнорируя дальнейшие претензии, Иван достал ноутбук, подключил складной фон — дешёвый зелёный экран на прищепках, без которого ученики вечно отвлекались на хаотичный фон за спиной. Доставал из рюкзака пиджачок, мятый, но чистый, накинул поверх футболки. Через десять минут должен был начаться онлайн-урок для двоих десятиклассников из Подмосковья. История России, XIX век, золотодобыча на Урале и в Сибири.

«Золото, — подумал Иван. — Вечно оно к крови ведёт».

Он включил камеру, поправил волосы — вечно лохматые кудри не лезли ни в какой гель, щетина на щеках отросла за два дня, побриться с утра он опять забыл. Глаза — голубые, бледные — смотрели на собственное отражение в экране, но и там, в пикселях, лицо казалось чужим. Или это проклятие уже научилось влиять на цифру? Он понял, что проклят, когда перестал отражаться в зеркале. Но не во всех, в конкретном, которое ждало его, завернутое в тряпку в бардачке машины. Старое бронзовое зеркало с китайскими драконами и скифскими зверями. Он не смотрел в него уже неделю — боялся. В последний раз отражение не просто отсутствовало, он увидел какую-то жуткую тень вдали. Он знал, что проклятие не снимется, пока он не вернёт артефакт на место. Но курган, где он взял находку и совершил самую серьезную ошибку в своей жизни, был засыпан строительной дорогой ещё полтора года назад.

«Начинай урок, — ментально подбодрил Сократ, укладываясь на футболку. — А я вздремну. Если что — разбуди, когда будет колбаса. И перестань думать об этом зеркале, всё равно ничего не изменится до Хакасии».

Иван кивнул и щёлкнул кнопкой подключения.

— Добрый вечер, Денис и Алина. Тема сегодня — золотая лихорадка в Сибири. Начнём с того, что в 1890х годах на приисках…

Он говорил легко, с привычной интонацией учителя, который любит свой предмет. Но краем глаза поглядывал на прикнопленный к панели календарь — завтра нужно будет поставить очередной крест. Время не ждало. Через три дня — Хакасия. Там, где он взял зеркало, где взял взятку, где началось это бесконечное изгнание.

— …именно поэтому артели часто убивали друг друга за самородки. Вопросы?

Вопросов не было и урок закончился. Иван вздохнул свободнее, откинулся на спинку стула, заскрипевшую пружиной. Пора было ужинать.Он порылся в рюкзаке — нашёл полбатона (вчерашнего, но ещё мягкого), палку «Докторской» колбасы, которую прихватил в супермаркете на трассе, и кусок сыра, слегка подтаявший в дороге. Отрезал ножом два толстых ломтя колбасы, сыр потоньше, сложил их на хрустящей корочке. В гостиничном номере запахло чем-то заводским и уютным — варёная колбаса пахла именно так, как он помнил из детства, без всякой копчёности, просто молочной свежестью и маслом. Он достал и масло, маленькую прямоугольную пачку.

Сократ тут же проснулся и уставился на бутерброд немигающим взглядом.

«Ты это… дай»

Иван усмехнулся, отрезал пару тонких кружков колбасы, завернул в сыр и протянул мопсу. Тот проглотил, даже не прожевав.

«Мало. Я требую добавки. Я существо внушительное, мне нужно питаться за двоих. Ну… почти».

— Ты на себя посмотри, — сказал Иван, жуя свой бутерброд. — Ты уже как бочонок. Будешь много есть — лопнешь.

«А кто тогда включает тебе трукрайм, когда ты засыпаешь? Ладно, убедил, давай ещё маленький кусочек. Малюсенький. Размером с мысль».

Иван сдался, отломил ещё горбушку с сыром. Налил в кружку заварку из термоса — чай давно остыл до тёплого, но под бутерброд был само то.

«Чай. Сладкий. А я воду пью. Потому что со мной никто не делится».

— Мопсам нельзя чай, — назидательно сказал Иван.

«А если я не только мопс?.. Ладно, давай хотя бы на кончик языка капни».

Иван закатил глаза, макнул палец в чай и поднёс к мопсу. Тот шумно облизал и чихнул.

«Фу. Слишком сладко. Не-не, я лучше колбасу».

Доев бутерброд, Иван вытер руки о штаны, снова откинулся на стул и прикрыл глаза. Завтра он пойдёт на Столбы. Просто погуляет, вспомнит детство, поставит свечку в часовне, если она ещё там. А послезавтра — Хакасия. Место, где он был проклят.Сократ во сне завозился, лизнул лапу и ментально, сквозь дрёму, выдал:

«Колбаса… И чтобы без тополиного пуха…»

Иван улыбнулся.

— Спи, чудище. Завтра будет трудный день.

Глава 2. Запретная зона

Утро выдалось солнечным и прохладным – идеальное время для лесной прогулки. Иван заварил чай, сделал несколько бутербродов с колбасой и сыром, взял сникерс, спички, моток веревки на всякий случай.

Сократ сидел на полу и нагло смотрел вверх.

«Ты меня берёшь?»

Иван вздохнул, посмотрел на мопса, потом на рюкзак.

— У меня есть выбор? — спросил он сам у себя. — Полезай. Только без твоих «я не собака, я личность». Зона заповедная, с собаками нельзя, так что как услышишь людей – из рюкзака не выглядывай.

Мопс нехотя шагнул внутрь, устроился на мягкой куртке, высунул морду наружу для обзора.

— Будешь пищать — высажу.

«Я не пищу. Я выражаю недовольство с достоинством. Кстати, а суть походов? Забраться повыше и скушать всё, что взял. Я прав?»

— Прав, — буркнул Иван, застёгивая рюкзак. — Бутерброды мои, так что не надейся.

«Поделишься. Ты же добрый».

Иван вышел на улицу. Гостиница «Таёжная» осталась позади — серая коробка с облупившейся штукатуркой. Он двинулся через микрорайон. Раньше здесь, на правобережье Красноярска, стояли сплошные бараки — наследие стремительной индустриализации, когда на берег Енисея съезжались рабочие со всего Союза, и их надо было быстро расселить. Часть бараков снесли ещё в восьмидесятые и построили панельки. Но кое-где остались и старые, покосившиеся дома с резными наличниками и железными печными трубами. Они напоминали о времени, когда здесь пахло углём и мазутом, а по улицам ходили будущие строители коммунизма. Теперь бараки стояли с заколоченными окнами, доживая свой век среди новостроек.

До Столбов было минут пять на машине, но Иван решил пройтись пешком.

Троп на верх было две. Одна — асфальтированная, широкая, для туристов с колясками, для служебного транспорта и просто для тех, кто хочет идти толпой. Другая — лесная, грунтовая, петляющая между соснами. Иван, не раздумывая, свернул на вторую. Он давно перестал бояться клещей — прививки, спреи, да и проклятие почему-то делало его непривлекательным для насекомых. Брезговали что ли? А в лесу хотя бы не было машин, да и людей было меньше.

Солнце пробивалось сквозь кроны. Пахло хвоей и нагретой землёй. Сократ из рюкзака комментировал:

«Город позади. Слава богу. Там даже колбасного ларька не видно».

— На Столбы идём. Это скалы такие.

«Я мопс. Моя задача — есть, спать и нажимать на кнопки магнитолы. Скалы — это твоя история».

Через полчаса они вышли на первый кордон. Здесь стояла небольшая деревянная церквушка — уютная, с зелёной крышей и нарядным крылечком. Дверь была открыта. Иван знал, что внутрь можно заходить без платков, а девушкам разрешалось быть в брюках — местные батюшки давно поняли, что в юбках по Столбам не лазают. Иван перекрестился на маковку, но заходить не стал.

Рядом с церковью, под навесом, висели мемориальные таблички. Имена тех, кто погиб на Столбах и в окрестных горах: сорвались со скал, попали под камнепад. Иван привычно остановился, пробежал глазами знакомые фамилии. Сердце ёкнуло — новых имён прибавилось. За два года, что он не был в Красноярске, список вырос на пять или шесть строчек. «Ребята, — подумал он, — зачем вы лезете без подготовки?»

«Иван, — ментально зашипел Сократ. — Ты чего встал? Там… тянет чем-то. Нехорошим. Уходим».

Из рюкзака послышалось отчётливое чавканье. Мопс, заметив, что Иван отвлёкся, добрался до бокового кармана и уже уничтожал один из бутербродов. С хрустом, с причмокиванием — сгонял стресс.

— Ты что творишь? — Иван сунул руку в рюкзак, но было поздно. Бутерброда не существовало. Только крошки на куртке.

«Я избавился от лишнего груза. Так идти легче».

— Ах ты паразит.

«Сам ты паразит. И не ругайся у церкви».

Иван выругался про себя и зашагал дальше. Лес становился гуще. Сухостой — стволы лежат крест-накрест, кое-где на коре красноватые подтёки, будто смола кровоточит. Мопс притих, только иногда фыркал, улавливая странные запахи.

За полтора часа они дошли до Первого столба почти без остановок. Иван старался не высовываться, прятал рюкзак с мопсом за спину, когда мимо проходили редкие туристы. Нельзя привлекать внимание — собака в заповедной зоне строго запрещена. Штраф, а денег и так в обрез.

Когда скала показалась из-за сосен — массивный серый монолит, покрытый лишайниками, — Иван перевёл дух. В детстве он лазил по ней без страховки, цепляясь за щербинки. Сейчас полезть боялся. Возраст, да и проклятие не давало лишнего риска.

Он обошёл Первый столб по тропе и увидел указатель: «Манская баба — 3 км. Тропа закрыта из-за сухостоя и опасности падения деревьев». Иван заколебался на секунду. Закрыто — значит, не ходи. Но память детства толкала вперёд — на Манской бабе он был всего раз, с отцом, лет в двенадцать. Хотелось посмотреть, та ли она ещё.

— Стой, — сказал он сам себе. — Сначала сделаем, что надо.

Иван отошёл от указателя в сторону, где под старой кривой сосной лежал плоский камень. Место было глухое, туристы сюда почти не заглядывали. Он присел на корточки, достал из рюкзака бутерброд — тот самый, с сыром, который берег на обед. Развернул салфетку, положил на камень.

— Хозяин леса, — сказал он негромко, — прими угощение. Не дай заблудиться, не дай пропасть.

«Ты что, серьёзно? — мопс вытянул шею из рюкзака. — Это же еда! А если он не придёт?»

— Это подношение. Леший или дух скал — не знаю, кто здесь главный. Но лучше задобрить, чем потом жалеть.

Иван поправил камень, чтобы бутерброд не упал, поднялся и, не оглядываясь, шагнул за оградительную ленту указателя. Было очень много сухостоя, они дошли до Манской бабы и даже забрались наверх под крики Сократа, полюбовались видами зеленого моря тайги. Солнце перевалило полдень и начало падать на западе – пора было возвращаться.

На обратном пути лес стал ещё мрачнее. Сосны росли криво, ветви тянулись книзу, словно просили о чём-то. Тишина сгустилась до звона в ушах. Иван ступал осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки — каждый треск казался неестественно громким. Воздух сделался тяжёлым, пахло не хвоей, а сырой землёй и чем-то сладковатым, похожим на падаль где-то далеко. На стволах он заметил странные метки — не топоры, не затески туристов. Глубокие продольные царапины, словно кто-то огромный и когтистый точил когти о кору. Или водил по ней костлявой рукой. Иван поёжился. Сократ в рюкзаке замер и перестал дышать.

Трава на тропе была примятой, но не людьми — широкой полосой, будто что-то тяжёлое волочилось по земле. Никаких следов обуви — только эта борозда, уходящая вглубь леса. Иван прибавил шаг, стараясь не думать о том, что именно могло оставить такую полосу. Время от времени до Ивана доносился глухой шëпот. Теперь он был ближе, отчётливее, но слов разобрать не получалось. Язык был незнакомым, гортанным, с долгими шипящими. Мопс тихо заскулил.

И тут из-за поворота вышли двое. Мужчины лет пятидесяти в камуфляжных жилетках, с жезлами и рациями. Лесники. Лица загорелые, обветренные, глаза… Ивану на секунду показалось, что глаза у них черны — но это просто тень от козырьков.

— Здравия желаем, — сказал первый, повыше. — С собачкой гуляете, гражданин?

Иван выдохнул. Сократ втянул голову в рюкзак, но рюкзак-то был сверху открыт.

— Да, понимаю, нарушение. Но он все время в рюкзаке. Он очень боится оставаться один. Я вообще местный, историк, но последние годы в разъездах по работе.

— Местный? — второй лесник был пониже. — А документы есть?

Иван полез в карман за паспортом. Показал прописку — красноярскую, старую, ещё до проклятия.

— Иван Николаевич? — первый почесал затылок. — А я тебя помню. Ты в школе историю вёл? Моя дочь у тебя училась. Анисимова Настя.

Иван напряг память. Настя Анисимова — отличница, рыжая, любила древние цивилизации. Он кивнул с облегчением:

— Да, точно. Вы, значит, отец Насти? Приятно познакомиться. — Он пожал руку леснику. — А я вот теперь онлайн преподаю, путешествую.

— Хорошее дело, — лесник улыбнулся, но взгляд упал на рюкзак. — Но с животным всё равно нельзя. Формально — штраф.

— Может, договоримся? — осторожно спросил Иван. — Мопс старый, он в рюкзаке, не бегает.

Второй лесник хмыкнул и поднял глаза к небу:

— Гроза надвигается. Смотри, как почернело. Сейчас как хлынет — не успеешь до города добежать.

И вправду — с запада наползали сизые тучи, быстрые, тяжёлые. Иван почувствовал запах озона. Где-то далеко грохнуло.

— Ладно, — первый лесник махнул рукой. — Идите с нами в избу, переждёте. Там и поговорим насчёт штрафа. Или не поговорим, если поведёшь себя хорошо.

«Ура! Крыша над головой! И, возможно, колбаса!» — ментально заорал Сократ.

— Спасибо, — искренне сказал Иван. — Выручили.

Лесники развернулись и зашагали по тропе в сторону, куда Иван и не думал сворачивать — вглубь леса, где из-за сухостоя не было даже намёка на тропинку. Иван заколебался на миг, но громыхнуло снова, ближе, и он пошёл следом.

Рюкзак с мопсом оттягивал плечи. Сократ тяжело дышал.

«Иван, — прошептал мопс ментально, чтобы лесники не услышали. — Лес нездоровый, шёпот странный. И эти дядьки… глаза у них какие-то… неживые, что ли?»

— Просто устали, — отрезал Иван, хотя внутри похолодел. Он и сам заметил: взгляд лесников был пустоват, словно они смотрели сквозь мир, а не на него. Словно… словно они уже не совсем здесь.

Но гроза приближалась. И выбора не было.

Они свернули в заросли ольхи, и вскоре показалась избушка — рубленая, из толстых брёвен. Печная труба дымила, хотя на улице было тепло. На крыльце стояло ведро с мутной водой, и на срубе висели мокрые тряпки.

— Заходи, Иван Николаевич, — лесник открыл дверь. — Чай пить будешь?

— Буду, — ответил Иван и перешагнул порог. Сократ притих и даже перестал жевать.

За их спинами лес шептал. А гроза становилась всё ближе.

Глава 3. Тук-тук, кто там?

Изба внутри оказалась больше, чем казалась снаружи. Посередине стояла широкая печь, побелённая известью, вдоль стен — грубые лавки и стол из неструганых досок. В углу — железная кровать с горой одеял, на стене — календарь с видами Столбов, выцветший и порванный по краям. Пахло дымом, сушёными травами и чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли старой портянкой.

— Располагайся, — сказал первый лесник, которого звали Сергеичем (как он представился по дороге). — Сейчас чайник поставлю.

Второй, молчаливый, с хитрыми глазами, по кличке Кедр, принялся нарезать хлеб и сало. Иван скинул рюкзак на лавку, Сократ тут же выскочил наружу, отряхнулся и начал обнюхивать углы.

«Пахнет… странно, — ментально прокомментировал мопс. — Вроде бы жильё, а вроде и нет. Как в музее. Или в склепе. Дядьки пахнут людьми, но очень слабо. Словно их тут давно не мыли, а они привыкли».