Обесчещенный, или Ход Мирантии

Глава 5. Мирантия

Еще до того, как открыть глаза, я почувствовала ломоту в спине. При всем при этом голове было удивительно удобно — мягко, как на подушке. Я шевельнулась, медленно выплывая из сна… и лишь тогда, с внезапным, сладким уколом смущения, осознала, что самым бесстыдным образом устроилась на плече своего спутника.

— Простите, лер.

Эларион сдержанно улыбнулся:

— Был рад оказать вам услугу, лера.

Левую щеку — ту самую, которой я только что прижималась к его плечу, — слегка покалывало. То ли от жесткого ворса мужского плаща, то ли от легкого онемения: все-таки на этой щеке я пролежала всю ночь. Я уже отстранилась, но меня до сих пор окутывал теплый, древесный аромат Элариона — запах его волос, его одежды. Он кружил голову, забивал дыхание, никак не желал рассеиваться.

За окнами кареты уже светало. Дождь закончился. Я было подумала вернуться на свой диванчик, но бархатное сиденье напротив потемнело от воды и, казалось, еще долго не просохнет. Почему-то я втайне этому радовалась.

Мой спутник, угрюмый и помятый, молча наблюдал за проплывающим снаружи пейзажем. Мы проезжали какую-то деревню. Вдоль дороги тянулись убогие дома с покосившимися ставнями. По двору бегали грязные мокрые курицы и чумазые ребятишки в лохмотьях. В лужах на обочине отражалась заря.

Я перевела взгляд на Элариона. Сегодня, в бледном утреннем свете, он выглядел еще более изможденным и осунувшимся. Его щеки запали, скулы заострились, неровно остриженные пряди торчали в разные стороны. Видно было, что ночь он провел беспокойно, так и не сомкнув глаз.

Время тянулось медленно, и лишь спустя несколько часов мы остановились у одинокого трактира на обочине. Я с удовольствием выбралась из кареты, чтобы размять гудящие ноги, да и в уборную хотелось уже давно. Можно было, конечно, справить свои дела и в лесу, но скольких людей загрызли медведи, когда они вот так совались в глухую чащу по нужде. Вспомнить хотя бы трагическую гибель графини Альбон, от которой остались только бархатные туфельки в примятой окровавленной траве.

Едва самая насущная проблема была решена, другая тут же дала о себе знать. В пустом животе проснулась болезненная резь. Однако таверна внутри выглядела такой грязной, что еда там не внушала никакого доверия: липкие столы, замызганные подносы, желтые от пятен фартуки подавальщиц. Я решила поберечь свой желудок и выбрала самое безопасное из того, что было предложено — кукурузную лепешку и чай. Но только не мясо, которое могло быть протухшим, и не пирожки с непонятной начинкой.

Эларион последовал моему примеру, а вот инквизиторы-тени заказали себе рагу с крольчатиной. Они устроились рядом с выходом и даже во время трапезы не снимали глубоких капюшонов.

Уже в дороге выяснилось, что мы с Эларионом поступили разумно, а наши конвоиры — неосмотрительно. Из окна кареты я видела, как один из этих мрачных магов то и дело сворачивал с дороги в лес, скрываясь среди раскидистых елей. Было удивительно вдруг осознать, что под зловещими инквизиторскими мантиями скрываются обычные люди, которых так же, как и простых смертных, может подвести желудок. Мой страх перед таинственными колдунами из ордена Безликих слегка притупился.

Следующая остановка была только вечером. К огромному облегчению моих затекших коленей я поняла, что эту ночь проведу не в тряской карете, а на постоялом дворе. После целого дня пути возможность вытянуться в кровати — пусть даже скрипучей, жесткой, с бугристым матрасом и не самым свежим постельным бельем — казалась истинной радостью.

Перед сном мы отужинали в трактире на первом этаже, и в этот раз я дала себе волю, хотя обычно старалась не загружать желудок на ночь. Но местная харчевня разительно отличалась от той дешевой придорожной едальни, попортившей здоровье нашему конвоиру. Здесь и пальцы не липли к столешнице, и пахло так, что слюнки текли.

Бедняга инквизитор, кстати, не оправился даже к сумеркам и сразу же, едва скатившись с седла, поднялся по лестнице в свои покои. Его так очевидно шатало из стороны в сторону, что несведущему он показался бы пьяным. Что касается его напарника, тот не выказывал никаких признаков недомогания и держался как всегда — мрачно и отстраненно.

Все мужчины, не считая кучера — старик устроился на конюшне, — ночевали в одной комнате, а я — в другой. Сон сморил меня раньше, чем я успела оглядеться и в полной мере оценить убогость своих покоев.

И хотя постоялая кровать была ужасной, проснулась я отдохнувшей и полной сил, с ясной головой и без ломоты во всем теле. Готовая к новому дню пути, я быстро оделась, умылась в тазу с холодной водой и спустилась во двор, где меня уже ждал экипаж.

Утро выдалось свежим, с тонким запахом влажной земли и конского пота. Я залезла в кузов, привычно устроилась рядом с Эларионом и только тогда заметила странность: карета уже собиралась тронуться, а второго инквизитора нигде не было.

— Мы продолжим путь без моего собрата, — раздался глухой голос из‑под капюшона, и я вздрогнула — настолько не ожидала услышать ответ на свою невысказанную мысль.

— Неужели ему так худо? — спросила я, прильнув к окну.

— Он присоединится к нам, как только будет в состоянии, — нехотя, после недолгой паузы ответил инквизитор-тени.

Мне вдруг стало страшно за безликого страдальца. В наших краях нередко умирали от отравлений, а я владела целительским даром и могла ему помочь. С этой мыслью я решительно распахнула дверцу и выбралась наружу.

Королевский маг что-то говорил, но я уже поднималась на крыльцо постоялого двора.

Скрипучая входная дверь, сумрачный холл, винтовая лестница на второй этаж. Нужная спальня.

Второй инквизитор лежал на постели, накрытый до пояса одеялом. Черная дорожная мантия висела на спинке стула. Капюшон больше не прятал его лицо. Я подошла ближе — и невольно вскрикнула от увиденного.

Глава 6. Мирантия

Нет, взгляду моему открылся не оголенный череп с глазницами, горящими зловещим потусторонним светом, и не лик призрака с туманными чертами. На постели лежал самый обычный человек — на удивление очень молодой, почти юный. Казалось, он совсем недавно покинул стены Цитадели, где готовят будущих инквизиторов.

Темноволосый парень — худощавый, даже красивый. Но разглядеть эту красоту было нелегко, ведь его лицо сплошь покрывал узор татуировок. Паутина из ломаных линий и таинственных символов начиналась на лбу, у самой границы роста волос, сползала по щекам и сходилась на подбородке, будто стянутая в узел. Но сильнее всего меня поразили губы: короткие вертикальные штрихи на них выглядели как грубые стежки нити, зашившей рот.

Из‑под этой маски, нарисованной поверх кожи, на меня смотрели затуманенные жаром серые глаза. Беднягу лихорадило. На его татуированном лице блестели капли пота, а дыхание было тяжелым и неровным. Один в этой затхлой комнате, брошенный без помощи, он бы вряд ли смог присоединиться к нам позже, как уверял его напарник. Он бы уже ни к кому не присоединился. Никогда.

Я устроилась на кровати рядом с больным и со вздохом опустила руку на его лоб — обжигающе горячий.

Никто в Даэлморе не знал истинную силу моего целительского дара. Я скрывала ее ото всех, потому что один из законов королевства мог сломать мою жизнь.

Третья заповедь Аскезы гласила, что целитель пятого, высшего, уровня должен полностью, без остатка посвятить себя служению другим. Жить при храме. Не иметь ни семьи, ни детей, никаких личных вещей, кроме мыла и зубной палочки. Ему запрещено думать о себе. Его путь — путь самоотречения и бескорыстной помощи.

Но, спасая чужие жизни, мы тратим собственное здоровье и укорачиваем свой век. К тридцати годам высшие целители выглядят стариками, а к сорока их уже заворачивают в саван. Они жертвуют собой и умирают молодыми.

Я к этому не готова. В свое время отец помог мне обмануть волшебный кристалл, который выявляет уровень магии, и теперь для всех я — лекарка первого уровня, не способная вылечить ничего серьезнее насморка.

Лихорадка отступила. С каждой секундой лоб под моей ладонью становился все более влажным и прохладным. Дыхание больного выровнялось, взгляд прояснился. Этот мужчина, молодой парень, так пугавший меня поначалу своим глубоким инквизиторским капюшоном, смотрел мне в глаза с тихой благодарностью.

— Да хранит вас Свет, лера…— хрипло прошептал он. — Отныне я ваш должник.

Я улыбнулась ему, больше не чувствуя и тени былого страха.

Спустя несколько минут спасенный мной мужчина окончательно пришел в себя, смог встать на ноги, и мы вместе спустились во двор, где скучали наши спутники. Инквизитор, который хотел бросить своего напарника, уставился на нас, как мне показалось, с изумлением. Хотя я могла и ошибаться, ведь его лицо привычно пряталось в тени.

— Тучи на горизонте совсем сгустились, — произнес он глухим, мертвенным голосом, которому мог бы позавидовать злой дух. — Надо поторопиться. Монастырь Великой Аскезы стоит на горе, и к нему ведет одна‑единственная дорога. Когда ее размывает дождем, ни один экипаж не может проехать. Чтобы вам не пришлось месить грязь ногами, прошу, лера, садитесь в карету. Пожалейте свои красивые туфельки.

Я подняла взгляд к небу. Впереди оно и правда было черным-пречерным. И путь наш лежал прямо в эту зловещую черноту, в самое сердце поднимающейся бури.

И хотя на мне были вовсе не тонкие летние туфельки, а добротные кожаные ботинки, я все же поспешила занять свое место в экипаже.

К моему удивлению, темноволосый инквизитор опередил меня и галантно распахнул передо мной дверцу. Я даже опешила. Никогда не видела, чтобы маги из ордена Безликих проявляли подобную предупредительность.

Челюсть моя едва не упала, когда он, ко всему прочему, подал мне руку в красной перчатке, помогая подняться по ступенькам. А потом, когда я уже уселась, аккуратно поправил мои длинные юбки, чтобы их не прищемило дверцей.

— Что вы с ним сделали? — с усмешкой спросил Эларион, когда экипаж тронулся с места. — Кажется, вы испортили слугу Тени.

Я вспомнила молодое лицо, затянутое татуировками, и подумала, что в этом возрасте юноши обычно ищут любви. Но для колдунов из ордена Безликих единственное дозволенное чувство — это чувство долга.

Всю оставшуюся дорогу молодой инквизитор ехал рядом с моим окном, но мне уже было не до него. Всякий раз, исцелив кого-то, я расплачивалась за это болью и слабостью. Вот и сейчас виски ломило так, что темнело в глазах. Каждый толчок кареты отдавался в голове вспышкой сильнейшей мигрени.

Поднялся ветер. Дождь забарабанил по крыше, и вскоре на соседний диванчик снова начало капать. Карета медленно карабкалась в гору. Колеса вязли, лошади хрипели, и в этих звуках отчетливо слышалось, как тяжело дается им подъем. Кучер подгонял животных короткими, рубленными выкриками. Раз за разом свистела плеть на фоне грозы.

Последние метры до монастыря Эларион сидел, уставившись перед собой застывшим, неживым взглядом.

Меня уже начало мутить, когда из темноты выплыла суровая каменная громада. Массивные стены. Утопленные в них узкие окна-бойницы. Высокие мрачные башни с треугольными крышами. За воротами — кладбище с мокрыми надгробьями, вспыхивающими в свете молний.

Это место выглядело как тюрьма.

Глава 7. Эларион

Последние дни он был как в тумане. Словно застрял внутри кошмарного сна, каждую секунду надеясь на спасительное пробуждение. Но оно не наступало. Он захлебывался в помоях своей новой реальности и не мог поверить, что это теперь его жизнь, что отныне она выглядит именно так.

Рухнуть с вершины на самое дно…

Еще недавно перед ним лебезили, ему с почтением кланялись, вежливо улыбались, а сегодня эти же люди зубоскалят над его падением, смакуют подробности его позора, радуются тому, что он унижен. Проклятые лицемеры.

Ему захотелось изо всех сил ударить кулаком по дверце кареты, которая везла его в монастырь, но он уже и так отбил все руки в темнице. Костяшки пальцев до сих пор саднили, когда невольно терлись о грубую ткань рукавов плаща.

Большую часть дороги Эларион думал о своей жене. Как могла она поверить в столь гнусную клевету? И даже сло́ва не позволила сказать в свое оправдание. Вместо того чтобы прийти к нему и поговорить наедине, она прислала в его покои стражников с мечами. Его, изможденного, не спавшего двое суток, выдернули прямо из постели — он едва успел натянуть на себя штаны. Растрепанного, босого притащили в холодный зал, набитый падальщиками, уже предвкушающими кровь.

И там, на суде, Валеста слушала не его, а эту лживую девку, которую он впервые в жизни видел. Найти бы того, кто ей заплатил, и свернуть его поганую шею!

Эларион раздраженно передернул плечами.

Их браку с Валестой уже двенадцать лет. Неужели за все эти годы она так и не узнала собственного супруга, не поняла, что он не способен надругаться над беззащитной девой?

Да, виделись они нечасто, общались мало — большую часть времени Эларион проводил в военных походах. Но он был верен своей жене, старался быть для нее хорошим мужем. Даже когда лекари запретили Валесте любовную близость, он покорно терпел лишения вместе с ней, а не бежал задирать юбки на служанках. Нельзя — значит нельзя. Значит, он будет обходиться малым, усмирять желания плоти, терпеливо ждать, пока здоровье супруги поправится и она сможет его порадовать. В конце концов, он не калека безрукий. Каждый мужчина знает, как снять напряжение, когда под боком нет теплых женских прелестей.

Втайне Эларион надеялся, что лечение Валесты связано с желанием стать матерью, и однажды она подарит ему малыша.

«Уже не подарит», — мрачно подумал он, потирая черную метку на запястье — ту, что исключала для него любую возможность побега.

Нет. Он не смирится. Сбежит — найдет способ. Заставит Валесту его выслушать. Откроет ей глаза. Вернет себе честь и достоинство. Снова вскарабкается на самый верх, даже если сейчас будущее кажется безнадежным.

Он выглянул в окно: черные тени инквизиторов маячили рядом, сливаясь с дождливым мраком. Пока эти стервятники держатся поблизости, ничего не выйдет. Придется попытать удачу уже в монастыре, когда сильнейшие маги королевства вернутся во дворец. Стены штольской обители его не удержат. Его не удержит и вся армия Даэлмора, стоит лишь избавиться от ненавистной зачарованной печати. Будь он проклят, если позволит превратить себя в смирна.

Когда сквозь завесу дождя проступили очертания зубчатых монастырских стен, Эларион ощутил ледяную дрожь, ползущую вниз по позвоночнику. Вот оно — место, где его собираются похоронить заживо. Могила для его молодости.

На высокой караульной башне, освещенной огнями, мелькнул темный силуэт. Путников заметили. Дозорный ударил в колокол, и по окрестностям разнесся гулкий, металлически-дребезжащий звон. Двойные, скрипящие ворота в крепостной стене разомкнулись ровно настолько, чтобы пропустить карету. Тяжело покачиваясь, экипаж въехал во двор.

Стоило вылезти наружу, как ноги по щиколотку ушли в размокшую землю. Краем глаза Эларион заметил, как его спутница запоздало подбирает юбки и что ее подол весь в грязи.

«Итак, я здесь», — с этой мыслью он поднял взгляд на темные окна‑щели, усыпавшие главный фасад. Безмолвная громада монастыря нависала над ним, готовая раздавить.

Все вокруг казалось нереальным, будто бесконечным продолжением одного и того же затянувшегося сна.

Этот грязный двор.

Этот нестихающий дождь.

Эти люди, степенно идущие им навстречу.

Смирны.

При взгляде на них Элариона охватило глубокое чувство отторжения. На незнакомцах были длинные балахоны из грубой коричневой ткани, перехваченные бечевкой. Мужчины не пытались укрыться от ливня, позволяя воде стекать по лицу, словно принимали непогоду как наказание. Эларион не мог представить себя одним из них — такой же молчаливой, безликой тенью.

— Приказом королевы мы привезли вам насильника и прелюбодея, — громко объявил инквизитор, сидя на лошади.

Эларион поморщился и сжал кулаки.

Какое унижение!

Вот кто он теперь для всех. Насильник. Прелюбодей.

Ему захотелось защитить себя, закричать, что это ложь, подлая клевета, но… кто ему поверит? Приговор уже вынесен. То, что о нем говорят, важнее правды.

Один из смирнов — низкий и худой — посмотрел на Элариона с презрением, так, словно тот был отбросом общества. Второй — повыше и поплотнее — с оскорбительным любопытством, будто жаждал услышать все сочные, грязные подробности.

Ни тот, ни другой не сказали ни слова — молча поманили нежданных гостей за собой в монастырь.

И едва они переступили порог, их настиг крик боли, принесенный эхом из глубин мрачных коридоров.

Эларион остановился.

— Что это? — вздрогнула Мирантия, главная фрейлина его жены и ее двоюродная сестра.

Худой, невысокий смирн повернулся к ней и объяснил спокойно, даже равнодушно:

— Этой ночью наш брат Артис оступился. И сейчас старший благочéстий* помогает ему искупить свой грех.

Как только он договорил, крик раздался опять — пронзительный, леденящий душу. От этого звука кровь стыла в жилах.

— Но что… что с ним делают? — пробормотала Мирантия, прижимая ладонь к груди. — Почему он так… так кричит? За какой проступок его столь жестоко наказывают?

Элариону тоже было очень интересно это узнать. Он внимательно посмотрел на смирна.

— Это не наказание, — возразил тот. — А благо. Мы помогаем нашему брату бороться с искушениями. Плоть слаба. Так легко встать на путь порока. Наш долг — быть рядом: направлять, наставлять, оберегать.

— Не понимаю, — нахмурилась Мирантия.

Эларион тоже не до конца понимал, о чем говорит этот фанатик, но уже начинал догадываться.

— Брат Артис рукоблудил в помывальной, — с глумливой ухмылкой бросил другой смирн, тот самый, что недавно разглядывал Элариона с неприятным любопытством. — Было поздно. Он думал, что никто не прознает о его грехе. Но его поймали.

— Руко… — Мирантия захлопала глазами.

Тут до нее дошло, и она покраснела, опустив взгляд.

Они двинулись дальше — к узкой винтовой лестнице за колоннами. В голове Элариона бесконечно крутилась одна и та же мысль: «Бежать, бежать, бежать». За спиной тяжело звучали шаги инквизиторов. Он безотчетно потер черную магическую метку на своем запястье.

— Куда вы нас ведете? — спросила Мирантия.

— В кабинет настоятеля, — ответил их провожатый.

Спустя несколько минут они поднялись достаточно высоко, чтобы крики оступившегося брата Артиса больше не доносились до них, а еще через некоторое время остановились напротив массивной двери с арочным сводом.

Худой смирн вошел первым, чтобы доложить о гостях, затем вернулся в коридор за своими спутниками.

Комната, куда их пригласили, кричала о роскоши, словно находилась в королевском дворце, а не в стенах мужского монастыря. Тяжелый стол из драгоценных пород дерева. Бархатное кресло, достойное задницы монарха. Высокие шкафы с книгами в дорогих обложках из телячьей кожи.

Хозяин кабинета — упитанный, цветущий мужчина — ничем не напоминал адепта Аскезы, избравшего путь лишений. Его круглые красные щеки говорили о том, что он каждый день хорошо и обильно кушает. Вместо балахона из грубой коричневой мешковины на нем была алая атласная мантия, приятная телу. На жирных коротких пальцах блестели кольца с рубинами и алмазами.

— Ваша Скромность, я унесу грязную посуду?

Помимо настоятеля, в комнате находилась красивая белокурая девушка в традиционном наряде прислуги. Сейчас, с позволения хозяина, она убирала со стола тарелки с куриными костями и остатками пирога.

Эларион вскинул брови, удивленный присутствием женщины в закрытом мужском монастыре. И это была не какая‑то чопорная старая дама с давно высохшими прелестями, а пышущая здоровьем молодая особа, чье платье буквально трещало на груди.

Мирантия смотрела на нее во все глаза, тоже обескураженная увиденным.