Обратный маршрут

Глава 4. Двое

Noize MC — «В темноте»

Новое досье было тоньше предыдущих. Я открыл его сразу, как только выехал из мёртвой тишины детского дома 412. На первой странице — фотография. Двое мальчиков. Одинаковые стрижки, одинаковые рубашки в клетку, одинаковые улыбки: щербинка между передними зубами. Близнецы. Десять лет. Я перевернул страницу. Никаких особых примет, никаких рекомендаций «направо» или «налево». Только два имени: Эдуард и Ян.

Я отложил папку и поехал, куда глаза глядят. Иногда, когда адрес не указан, маршрут прокладывает не навигатор, а чутьё. Так мне сказали на инструктаже, которого не было. Машина сама вырулила на трассу — ту самую, междугороднюю, с отбойниками и редкими фонарями. Время было неопределённое: не ночь и не день, предрассветная муть, когда мир кажется незаконченным наброском, а дороги особенно опасны для неопытных водителей. Я опустил стекло. Воздух пах озоном и мокрым асфальтом. Где-то вдали моргнули два жёлтых огня — и погасли. А потом я увидел их.

Они стояли на обочине. Двое. В одинаковых синих курточках с капюшонами, и держались за руки. Не плакали. Не махали. Просто стояли и смотрели на мою машину с тем особым детским нетерпением. Я притормозил, не доезжая метров десять. Они не двинулись с места. Тогда я вышел сам.

— Привет, — сказал я. — Вы кого-то ждёте?

Тот, что слева, моргнул первым. У него была родинка над правой бровью.

— Мы ждали машину. Вы нас отвезёте?

Голос спокойный, почти взрослый, но с той детской интонацией, когда конец фразы чуть задирается вверх — не вопрос, а надежда. Второй молчал. Он смотрел не на меня, а на машину, она ему нравилась.

— Конечно, — сказал я. — Садитесь.

Они залезли на заднее сиденье одновременно, как по команде. Одинаково пристегнулись. Одинаково сложили руки на коленях. В зеркале заднего вида я видел их лица — серьёзные, бледные, с одинаковыми тенями под глазами.

— Как вас зовут?

— Я Эдик, — сказал тот, что с родинкой. — А это Ян. Мы братья.

— Я понял. Куда едем?

— К родителям, — сказал Ян. Это были его первые слова. Голос тихий, но не робкий, как у человека, который привык, что за него говорит брат. — Мы ехали с ними в машине. А потом увидели два ярких огня. И вышли посмотреть. И они куда-то уехали.

— Ярких огня?

— Очень-очень яркие.

В салоне стало холодно. Я перевёл взгляд на навигатор — его экран был чёрным. Я посмотрел в зеркало. Эдик и Ян сидели смирно и смотрели в окно. Их лица были спокойны — неестественно спокойны для детей, которые не могут найти родителей.

— А куда вы ехали всей семьёй? — спросил я, просто чтобы не молчать.

— К бабушке, — сказал Эдик. — В деревню. Там речка и баня. Папа обещал научить меня нырять с мостика. Я уже пробовал в прошлом году, но у меня не получилось — я боялся, что вода в нос попадёт. А Ян сразу нырнул. Он вообще смелый. Я за него испугался, а он вынырнул и говорит: «Там холодно, но не страшно».

Ян ничего не сказал. Он по-прежнему смотрел в окно, но уголки его губ чуть дрогнули — то ли от воспоминания, то ли от гордости. Я вдруг вспомнил свое детство. Первая рыбалка с отцом. Мы сидели на мостике, я болтал ногами в воде и спрашивал, больно ли рыбам, когда их ловят. «Наверное, больно». Я сказал: «Тогда давай просто так посидим, без рыбы». И мы сидели. Просто сидели. Без рыбы. Без разговоров. Счастливые моменты моей жизни.

— А что вы любите делать вместе? — спросил я, прогоняя воспоминание.

— Мы любим строить, — сказал Ян. Он оживился, повернулся ко мне. — Из стульев и одеял. Мы строим крепость в гостиной. Папа говорит, что это единственная крепость, которую он не может взять штурмом.

— Потому что мама нас охраняет, — добавил Эдик. — Она садится у входа и говорит: «Пароль». А папа не знает пароль. Он всегда говорит: «Открой, я куплю мороженое». А мама говорит: «Пароль — это не мороженое». И мы смеёмся, а папа стоит и делает вид, что сердится.

Я слушал их и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Не фантомная боль. Живая. Такая, какой не должно быть после смерти. Я тряхнул головой. Воспоминания — опасная штука для таксиста. Они привязывают к жизни, а привязываться мне теперь было нельзя. Так говорил директор. Кажется, говорил. Или я сам это придумал.

— А у вас есть дети? — спросил Эдик.

— Да. У меня дочка. Но она уже достаточно взрослая. Или хочет так считать.

— Они строят крепости?

— Нет. Они строят свою жизнь. Это сложнее. Хотя и очень похоже.

Он задумался на секунду, потом сказал:

— Мы тоже хотим строить. Когда вырастем. Мы будем архитекторами. Или изобретателями. Или космонавтами. Ян ещё не решил.

— Я решил, — тихо сказал Ян. — Я буду врачом. Как мама.

В салоне повисла тишина. Не та, что была раньше, — лёгкая, почти уютная. Нет, теперь она была плотной, как вата. Я посмотрел на навигатор. На чёрном экране загорелась надпись: «Маршрут построен. Конечная точка: пункт приёма».

Пункт приёма. Просто пункт. Как сортировочный центр на почте. Только посылки не возвращают. Я сжал руль. Костяшки побелели. В голове зазвучала фраза из инструктажа, которого не было: «Ты не спасатель. Ты — таксист. Твоё дело — довезти, а не решать». Но кто это сказал? Директор? Да. И ещё он сказал: «Сложности тебя никогда не пугали». И я согласился. Идиот.

— Почему мы едем так медленно? — спросил Эдик.

Я очнулся. Машина действительно ползла — я бессознательно сбросил скорость почти до нуля. Потому что каждая секунда в пути приближала меня к моменту, когда я должен буду высадить их у ворот, за которыми — покой. Вечный. Необратимый. И никаких крепостей из одеял.

— Пробки, — соврал я. — Тут всегда пробки.

Ян посмотрел на меня в зеркало. В его взгляде не было укора — только тихое, внимательное изучение. Так дети смотрят на взрослых, когда чувствуют, что взрослый врёт, но не хотят его обидеть. Они одновременно смотрели в окна машины, потом друг на друга – я понимал, что они не видят других машин, но лучшей отговороки у меня просто не было.

— А у вас есть брат? — спросил он.

— Нет. Я один.

— Это грустно. У нас всегда есть с кем играть. Даже если мы ссоримся — это ненадолго. Самая долгая ссора была из-за машинки. Эдик сказал, что это его машинка, а я сказал, что моя. Мы не разговаривали целый час. А потом мама сказала: «Это общая машинка». И мы сразу помирились, потому что оказалось, что мы оба правы. Он замолчал. А потом добавил — тихо, почти шёпотом:

— Я хочу к маме.

Вот он. Момент. Та секунда, когда блок спадает и душа начинает понимать. Я видел это в зеркале: лицо Яна изменилось. Не сильно — всего лишь дрогнули губы, всего лишь расширились зрачки. Но я знал это выражение.

— Мы скоро приедем? — спросил Эдик. Он пока не чувствовал. Он был старшим — на четыре минуты, как выяснилось позже, — и его блок держался дольше.

— Почти.

— А почему вы повернули обратно?

Потому что я развернул машину. Я сделал это резко, не думая, как тогда, с банкиром. Только теперь навигатор не кричал — он молчал. Экран погас. Машина ехала обратно — туда, где стояли на обочине два мальчика в одинаковых синих курточках.

— Я отвезу вас туда, где вы сели, — сказал я.

— Но там нет родителей, — сказал Ян. Его голос дрогнул впервые.

— Знаю. Но вам туда надо.

Я остановил машину на том же месте. Та же обочина. Тот же мокрый асфальт. Те же два жёлтых огня вдали — теперь я знал, что это не фары. Это глаза. Чьи-то глаза, которые ждут.

— Почему? — спросил Эдик. — Почему нам туда надо?

Я заглушил двигатель и повернулся к ним. Они сидели на заднем сиденье — два маленьких силуэта в одинаковых курточках, — и смотрели на меня с тем доверием, с каким дети смотрят на взрослых, не зная, что взрослые тоже ничего не понимают.

— Потому что вам ещё рано уезжать, — сказал я. — Понимаете? Рано. Там, куда я должен вас отвезти, нет бабушки. Нет речки. Нет крепости из одеял. Там вообще ничего нет. Только покой. А покой — это не для вас. Покой — это для тех, кто уже всё сделал. А вы ещё не ныряли с мостика.

Глаза Эдика наполнились слезами — впервые за всю поездку.

— Но мы не можем найти родителей…

— Они найдут вас. Не сейчас. Но когда-нибудь — найдут. А пока вам нужно просто подождать. Здесь. На этом месте. И когда вы их увидите — а вы увидите, — вы сразу поймёте, что это они. И тогда можно будет ехать. А сейчас — нет. Сейчас я вас не повезу.

Ян молча смотрел на меня. В его глазах не было слёз. Было что-то другое — понимание, слишком взрослое для десяти лет.

— Вы тоже не можете найти своих родителей? — спросил он.

Вопрос ударил под дых. Я открыл рот, но ответа не было. Мои родители были где-то далеко — впереди или позади, я не знал. Я вообще ничего не знал. Сейчас я был просто таксист. Первый день на работе. Без инструктажа. С фантомными болями и папкой досье, в которой значилось «Срочно».

— Не могу, — сказал я. — Пока не могу. Но я ищу.

Я тряхнул головой. Воспоминания накатывали волнами — слишком много для одной поездки. Я посмотрел на близнецов. Они стояли у машины, держась за руки, и ждали.

— Пойдём, Эдик, — сказал Ян. — Нам сюда.

Эдик колебался. Он смотрел то на меня, то на брата, то на два жёлтых огня вдали. Потом вытер слёзы рукавом — одним движением, по-мальчишечьи, — и кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не довезли.

Я не нашёлся, что ответить. Они пошли — две маленькие фигурки в одинаковых курточках, взявшись за руки, — туда, где моргали два жёлтых огня. Я смотрел им вслед, пока они не растворились в предрассветной мути. Не в темноте. Именно в свете. Странном, неярком, но свете. А потом огни моргнули в последний раз и погасли.

Я сидел в машине и курил. То есть пытался курить — забыл, что мёртвые не курят. Сигарета тлела, но дыма не было, только запах озона и детских курточек, который ещё держался в салоне — едва уловимый, как воспоминание о стиральном порошке из далёкого детства. Навигатор ожил. На экране загорелась надпись: «Маршрут не завершён. Пассажиры не доставлены. Ожидайте вызова к директору».

— Да пошёл ты, — сказал я навигатору.

Экран моргнул и погас. А я сидел и смотрел на дорогу. На трассу, по которой ехала машина. Семья из четырёх человек. Папа за рулём. Мама рядом. Двое мальчиков сзади — Эдик и Ян. Одинаковые стрижки. Одинаковые рубашки. Одинаковые мечты. И два ярких огня впереди.

Я завёл двигатель. Пора было возвращаться. Директор ждал. И у него наверняка были вопросы. Но впервые с момента смерти мне было плевать. Потому что там, на обочине, остались двое детей, которым я не дал уехать в покой. И пусть это будет моим первым выговором. Или последним. Или единственным поступком, который что-то значит.

Я вспомнил, как однажды дочь спросила меня: «Папа, а что будет, когда ты умрёшь?» Я ответил что-то глупое — про то, что я буду смотреть на неё с облаков. Она нахмурилась и сказала: «С облаков неудобно смотреть, они же двигаются. Ты лучше будь ветром. Ветер всегда рядом». Я засмеялся тогда. А теперь сидел в машине на пустой трассе, с погасшим навигатором и пустой папкой, и чувствовал этот самый ветер. Он дул в открытое окно. Пах озоном. И я подумал: может быть, именно так и становятся ветром. Не по приказу. Не по инструкции. А потому что кто-то должен.

Машина тронулась. Счётчик километража сделал очередной круг. В бардачке лежала пустая папка без пометок «доставлен». А в голове звучали слова Яна — тихие, экономные: «Вы тоже не можете найти своих родителей?». Я нажал на газ. Впереди был офис директора. И разговор, который мне предстояло выдержать.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога была пуста. Только два огня вдали — теперь уже позади — мигнули и погасли. И я мог поклясться, что услышал, как где-то далеко, на самой границе слышимости, два детских голоса сказали хором: «Спасибо, что не довезли».

Я улыбнулся. Впервые за всё время после смерти. Не иронично. Не через силу. По-настоящему. А потом нажал на газ и поехал к директору. Разговор обещал быть долгим. Но теперь мне было, что ему сказать.

Глава 5. Договор

Moby — «Porcelain»

Я ехал к директору долго. Навигатор молчал, дорога пустовала, и только счётчик километража нехотя наматывал круги, как будто тоже не хотел возвращаться. В салоне ещё ощущалось детское присутствие, или мне это мерещилось. В зеркале заднего вида было пусто. Только два жёлтых огня позади мигнули и погасли, как напоминание.

Офис вырос из предрассветной мглы внезапно — серое здание без вывески, с одним горящим окном на третьем этаже. Я припарковался у входа. Машина заглохла сама, будто выдохнула. Я посидел ещё минуту, глядя на свои руки. Они лежали на руле — спокойные, чужие. Так, наверное, выглядит человек, который сделал три ошибки подряд и не жалеет ни об одной.

В кабинете директора ничего не изменилось. Тот же дубовый стол. Тот же запах казённой мебели. Тот же он — массивный, в мятом пиджаке, с волосатыми пальцами, сложенными на столешнице. Только теперь он не улыбался. И это было хуже всего.

— Садись, — сказал он, не поднимая глаз.

Я сел. Стул подо мной скрипнул — жалобно, как перед допросом.

— Ну, рассказывай.

— Что рассказывать?, - я старался быть невозмутимым, но имел очевидно виноватый вид, как и подобает хорошему подчиненному.

— Всё. Ты же у нас кандидат наук. Экономических. Должен уметь формулировать.

Он впервые поднял глаза. В них было то, чего я не видел раньше. Не гнев — усталость пополам с любопытством. Так смотрят на стажёра, который наломал дров, но не струсил.

— Я отвёз банкира, — начал я. — Не туда, куда велело досье. Развернул машину.

— Знаю. Дальше.

— Потом был Градов. Я не довёз его до Руднёвки. Повёз в другое место.

— Знаю. Дальше.

— Близнецов я вообще не повёз. Оставил на обочине.

— Я в курсе.

Он откинулся в кресле. Кресло заскрипело, на этот раз зло, как старая дверь.

— Первое дело, — начал он, загибая палец. — Банкир. Ты должен был довезти его до пункта приёма. Вместо этого устроил сеанс психоанализа, сломал маршрут и высадил человека в чистом поле. Красиво? Красиво. По инструкции? Нет.

Второй палец.

— Градов. В досье было написано «направо». Ты его столько раз развернул, что он до сих пор, наверное, не понимает, где находится. А он, между прочим, был рекомендован к зачислению. Рекомендация, чтобы ты понимал, анализировали его поведение за несколько лет, готовилась минимум три года. Ты её сжёг за сорок минут.

Третий палец.

— Близнецы. По бумагам — доставить в пункт приёма в приоритетном порядке. Дети. Чистые души. Им было положено покой и забвение. Ты оставил их на обочине наедине с двумя жёлтыми огнями. Ты вообще понимаешь, что они теперь будут там стоять не день и не два? Что им теперь не найти покоя, потому что ты им сказал «ждите родителей»? Родители их давно уже прошли круг и ушли. А дети остались. Из-за тебя.

Он замолчал. Я смотрел в стол. Возразить было нечего. Всё, что он говорил, было правдой.

— Ты нарушил инструкцию, многократно, — подытожил он. — По-хорошему, тебя надо развоплотить.

— Что значит — развоплотить?

— Это значит — стереть. Полностью. Без перерождений. Без собак, без венгерских крестьян, без биологических роботов. Просто — в ничто. В то самое великое ничто, которое ты так поэтично описывал в своих первых мыслях после смерти.

В кабинете стало тихо. Я слышал, как где-то за стеной гудит вентиляция — ровно, бесконечно, как дыхание большого здания.

— Но я не буду этого делать, — сказал директор. И впервые за весь разговор улыбнулся.

Я поднял голову.

— Почему?, – я был удивлен. Да, я бы даже сказал, что ошарашен

— Потому что ты прошёл проверку.

— Какую проверку?

Он встал из-за стола, подошёл к окну и, сложив руки за спиной, уставился в него будто там расстилается бескрайние просторы в предрассветном тумане. Фактически я видел, что там была просто серая стена. Даже не так, там не было ничего.

— Ты думаешь, мы тут идиоты? Думаешь, мы не знали, что таксист с неотработанными фантомными болями и незакрытой прижизненной недосказанностью начнёт импровизировать? Знали. Поэтому и послали тебя на эти три дела. Это был тест.

— Тест на что?

— На человечность.

Он повернулся ко мне. Лицо его больше не было ни злым, ни усталым. Оно было спокойным, как у врача, который сообщает диагноз.

— Ты не следовал инструкциям. Ты спорил с маршрутом. Ты оставил детей на обочине, потому что посчитал, что им рано. Ты сломал систему. Но, и это главное, ты ни разу не поступил как сволочь. Банкир получил шанс на прощание. Градов получил свою нору. Близнецы получили надежду. Ты не был послушным, на это и был расчет. Понимаешь?

Я молчал.

— Поэтому я предлагаю тебе остаться. Не стажёром. Полноценным сотрудником. Своя смена, свой маршрут, своя «Импала». Зарплата? — не спрашивай, здесь нет денег. Выходные по согласованию. Работа нервная, но, как ты уже понял, бывают и хорошие смены.

Он сделал паузу.

— Подумай. Не каждому дают такое предложение.

Я молчал. И в этой тишине, пока директор ждал моего ответа, я успел прокрутить в голове всё, что он предлагал. Своя смена. Своя машина. Своя фуражка с чёрным козырьком. Никаких тебе проблем, никаких пробок, никаких утренних подъёмов под ненавистный будильник. Работа, в которой, как выяснилось, я уже почти разобрался. И, главное, никакой ответственности. Везёшь душу из точки А в точку Б. Не нравится — не смотришь в зеркало. Устал — остановился на обочине, покурил (мысленно), поехал дальше. Соблазн был. Ещё какой.

Но именно это меня и остановило. Потому что остаться здесь означало признать: всё, что было там, закончилось. Глупость, конечно. Но из таких глупостей и состоит жизнь, которую я не готов был списать.

Я не мог остаться ещё и потому, что здесь я был бы просто таксистом. А там я был отцом. Не идеальным. Не самым внимательным. Но отцом. И пока есть хотя бы призрачный шанс вернуться, я должен его использовать. Не потому что я герой. Не потому что я сильный. А потому что я не досмотрел своё кино. И хочу узнать, чем оно закончится.

Я поднял глаза на директора.

— Не буду думать, — сказал я. — Я не останусь.

Он не удивился. Просто кивнул, как будто ждал именно этого.

— У меня одно желание, — продолжал я. — Я хочу вернуться.

— Обратно.

— Да.

Он вернулся за стол, сел, откинулся. Посмотрел на меня долго, изучающе.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что ты умер. По-настоящему. Не в коме. Не в реанимации. Тебя закопали. Или кремировали — не помню, там уточнять надо. Твоё тело больше не пригодно. А новое тебе никто не даст. Ты не Божий сын, мы это уже проходили.

Он помолчал.

— Но… есть один вариант.

Я ждал.

— Вернуться можно. Только не в своё тело. И не насовсем. Командировка. Одно задание. Выполнишь — получишь второй шанс. Не выполнишь — вернёшься сюда, и уже без претензий.

— Что за задание?

Он выдвинул ящик стола, достал тонкую папку и подвинул её ко мне. Я открыл. Внутри — фотография. Молодая женщина, лет тридцати пяти. Светлые волосы, усталые глаза, лёгкая улыбка — не для камеры, а для кого-то рядом.

— Её зовут Лена. Лена Морозова. Земля, Москва, наши дни. То есть твои. Живёт одна, работает медсестрой в хосписе. Детей нет. Родители умерли. Три месяца назад потеряла мужа. После его смерти она продолжает работать, но…

Он сделал паузу.

— Она собирается умереть.

— Как?

— Решила все закончить. Она не оставила записки, но мы знаем. Таблетки. Накопила. Скорее всего, выберет ночь. Одну из ближайших. Твоя задача — не дать ей этого сделать.

Я молчал.

— Ты должен будешь появиться рядом с ней. Не в своём теле — в теле человека, который только что умер. Свежий труп, если говорить прямо. Мужчина. Примерно твой возраст. Сердечный приступ. У него ещё есть несколько часов, прежде чем тело окончательно остынет. Ты войдёшь в него и проведёшь в нём ровно столько, сколько потребуется, чтобы спасти Лену.

— Как я её спасу?

— Это уже твоя забота. Можешь просто поговорить. Можешь помешать. Можешь вызвать кого-то. Но учти: она не знает тебя. Ты для неё — чужой человек. И всё, что ты скажешь или сделаешь, должно прозвучать так, чтобы она передумала. Чтобы она выбрала жить.

— И всё?

— Нет. Главное условие: ты не должен ей лгать.

Я поднял на него глаза.

— Что это значит?

— Это значит, что если ты ей скажешь «всё будет хорошо» — это должно быть правдой. Если пообещаешь, что её жизнь наладится, — ты должен будешь это обеспечить. Ты не сможешь притворяться. Не сможешь изображать из себя кого-то, кем не являешься. Ты будешь в чужом теле, но с твоей душой. И если ты ей соврёшь — задание провалено. Она это почувствует. И тогда — всё.

— Почему именно она? — спросил я.

— Потому что она тоже была на твоём маршруте. В тот день, когда ты умер, она как раз выходила из хосписа после ночной смены. Если бы ты не умер в этот момент, ты бы, возможно, проехал мимо неё. Или даже подвёз бы. Но ты умер. И теперь её судьба — в твоей компенсации.

Я закрыл папку.

— И что будет, если я справлюсь?

— Тогда решим. Возможно, вернёшься. Возможно, получишь ещё одно задание. Возможно, окажется, что жизнь — это тоже командировка, только длинная. Не спрашивай сейчас. Сначала — она.

Я кивнул.

— Согласен.

Директор улыбнулся — на этот раз по-настоящему, тепло.

— Я знал, что ты согласишься. Ты, из тех, кто до последнего верит, что смерть — это недоразумение. Не конец, не начало конца, а может быть конец начала.

Он встал и протянул мне руку. Я пожал её. Рука у него была горячая. Очень горячая — как у человека с температурой. Или как у того, кто недавно держал в руках что-то живое.

— И можно вопрос? — сказал я уже у двери.

— Валяй.

— Откуда вы взялись? Ну, вы. Вы. Только по-настоящему.

Он улыбнулся. Но глаза стали серьёзными.

— Это долгая история. И скучная. Такие, как я, не рождаются и не умирают. Они назначаются. Или просыпаются. Смотря с какой стороны посмотреть.

— Вы не ответили.

— Я ответил. Просто ты ещё не готов услышать ответ.

Он подошёл ближе, положил мне руку на плечо. Жар от его ладони растёкся по телу, как кипяток.

— Когда вернёшься, — сказал он, — спроси ещё раз. Может быть, тогда я скажу. А может быть, ты уже сам поймёшь.

Он слегка подтолкнул меня к двери. И я пошёл. Сначала по коридору. Потом по лестнице. Потом через вестибюль. И с каждым шагом свет вокруг меня становился ярче, а звуки громче. Я слышал, как где-то гудит город. Как шумят машины. Как хлопает дверь подъезда. Как капает вода из крана. Как кто-то дышит — ровно, глубоко, во сне. Потом я будто слышал звук от трения воздуха, будто несешься с огромной скоростью, но при этом стоишь на месте. Мне начало щипать глаза и я зажмурился.

А потом я открыл глаза.

Я лежал на асфальте. Ночной город обступил меня со всех сторон. Мимо проехала машина, обдав лицо брызгами. Я пошевелил пальцами. Они были холодные. Не мои. Я сел, опираясь на руки, и посмотрел на себя. Чужое тело. Чужая куртка. Чужой телефон в кармане.

Я поднял голову. Над подъездом горел фонарь. На третьем этаже светилось окно. За стеклом двигалась тень — женская, тонкая. Она то появлялась, то исчезала, как будто ходила по комнате из угла в угол. Ходила кругами.

Лена.

Я встал. Ноги держали. Холодный воздух обжёг лёгкие. Впервые за долгое время я чувствовал по-настоящему. Запахи, звуки, тяжесть тела, биение чужого сердца. Оно стучало глухо, с перебоями. Это было сердце человека, который только что умер.

Я взглянул на окно ещё раз. Тень остановилась. Потом свет погас.

Я сделал шаг к подъезду. Потом ещё один. И ещё.

Маршрут начался.

ЧАСТЬ 2. ЧУЖОЕ СЕРДЦЕ. Глава 6. До того как

Noize MC — Ругань из-за стены

— Пап, а ты всегда будешь со мной ходить?

Мы шли через двор. Вечер, тополиный пух, жёлтый свет из окон. Асе было пять. Она держала меня за руку не потому, что боялась машин, а потому, что хотела идти рядом.

— Конечно, — ответил я.

— А когда я вырасту?

— Тем более.

— А когда у меня будут свои дети?

— Тогда я буду ходить с ними.

Она засмеялась. Так, как умеют смеяться только пятилетние девочки: будто внутри у неё звенели маленькие колокольчики. Мы шли мимо палисадника, мимо облезлых берёз, мимо соседского кота, который лениво разлёгся на лавочке. Я думал: вот оно, счастье. Простое, дворовое, ничем не примечательное. И оно у меня есть.

Её звали Ася. Анастасия, если полностью. Но дома только Ася, Аська, Асюта. Имя придумала жена. Она вообще любила придумывать: имена, планы на лето, названия для несуществующих книг. Когда Ася только родилась, жена сказала: «Пусть будет Ася. Мягкое имя — мягкая судьба». Я не стал спорить. Мне нравилось, как она это говорит. Как она вообще всё говорила: будто нанизывала слова на нитку, не спеша, с расстановкой.