Упорова Топь: Сквозь миры

25 сентября

9:00 по МСК

Впервые за долгое время лёг спать трезвым и не подхватился среди ночи в холодном поту от навязчивого сна о той аварии. Вообще ничего не снилось — своего рода прогресс: можно сказать, состояние улучшается. Поднялся в семь утра, что для меня тоже в последний год необычно. Настроение бодрое. Позавтракал с аппетитом.

Оделся в старые изношенные джинсы, вязаный свитер, достал из шкафа осеннюю куртку, которую не надевал лет пять, — страшноватая, как раз для походов да деревенских поездок. Собрал рюкзак — дневник, две шариковых ручки, бутылка воды, бумажные платки. Пойду обуваться.

10:05

Сел в маршрутку до Куксино. Сейчас туда только они и ходят — каждые полчаса от центрального брянского рынка. Во времена, когда Дмитрий Гайво написал свою эпохальную статью, ходили автобусы с автовокзала, но их отменили. Народу в маршрутке не то чтоб много — будний день всё-таки. Зато в выходные, наверное, не протолкнёшься.

Около 10:40 (пишу поздно вечером)

Домчались с ветерком. Конечная остановка уже не там, где в девяностые, а в центре Куксино — возле рынка и академгородка. Ранним утром небо хмурилось, но теперь распогодилось, даже стало припекать — отголосок бабьего лета. Я снял свитер и засунул в рюкзак, а куртку застёгивать не стал.

Путь до Упоровой Топи спрашивать не пришлось — Дмитрий Гайво описал достаточно точно. По главной улице посёлка я вышел на асфальтированную дорогу, что вскоре привела к повороту в Горницы — тут мне помогла прибитая к столбу дощечка с корявой надписью. Улица по краю оврага спустилась в зелёную низинку, где паслась одинокая корова — долго провожала меня взглядом. Дальше я взбирался на холм по бетонке мимо убранных полей, ангаров да сосновых перелесков. Дорогу подлатали: в девяностые была грунтовка — теперь бетонка.

То, что осталось от церкви, сейчас в том же виде, что и в год визита Гайво, за исключением крыши — за тридцать лет она сгнила и провалилась. Кругом жухлый репейник, напротив начинается вереница домов. Людей не видать.

По крутой грунтовой улице я спустился на дно оврага, пересёк ручей по мостику из двух перекошенных плит. Пойма за десятки лет не заросла — Дмитрий Гайво словно вот только что сфотографировал. Видать, до сих пор сюда выгоняют лошадей, коров, коз.

У одного из домов на завалинке тётка и дядька. Сидят курят. Издалека было слышно, как они о чём-то спорили на повышенных тонах. Заметили меня — смолкли, стали пялиться. В деревнях всегда так, особенно в глухих, куда посторонний не заглянет без определённой цели.

Я поравнялся с парой — оба насквозь пропитые, тощие как спички, зубов не хватает. Поздоровался — они кивнули в унисон.

— Не подскажете, где тут дом… — Я запнулся. Нужно было заранее продумать, как изъясняться.

— Домов тут немного, — прохрипела тётка. — Какой нужон-то?

Я набрал воздуха в лёгкие и объяснил:

— В общем, старый дом. Там когда-то жила пара, у них был внук Тимофей. Его вместе с напарником по газете искали недавно.

Мужик с бабою переглянулись, и лица их выражали что-то вроде: а не дурачок ли вот этот вот пришлый? Мужик прошамкал беззубой бородёнкой:

— Слушай, а Тимофейку-то маленького я помню! И правда — приезжал к бабке с дедом, бегал тут с пистолетиком игрушечным. Правда, давно, годов с двадцать тому. Уж взрослый, поди. А потом бабка с дедом померли — родня приезжать-то и перестали. Егорыч и Семёновна — помнишь, Зинк?

— Помню-помню, — кивнула Зинка. — Тимофейку тож помню. А дом тот сгорел.

— Когда сгорел? — спросил я.

— Када, Гришк? — обратилась Зинка за помощью зала.

— Ды-ы-ы-ы-ы… Лет с десять как…

— Ага, точно, лет с десять как, — часто закивала Зинка.

— То есть с год назад Тимофей сюда не приезжал с другом в бабкин дом?

— Не помню такого, — брякнул Гришка.

— И я не помню, — брякнула Зинка. — Дык в какой же бабкин дом он приедет, если дом-то сгорел?! — Она хлопнула себя по костлявой коленке.

— Сгорел, сгорел, — подтвердил Гришка. — Полыхнул — и нету. Фьють — и усё, поминай как звали!

Я тогда подумал, что парочка путает Тимофея, Андрюхиного приятеля, и его бабку да деда с другой семьёй. Или Тимоха главреду наврал и приезжать сюда даже не собирался.

И тут меня осенило: действительно, наверное, этих двоих не нашли потому, что отправились они в другое место. Возможно, даже из города не выезжали, а, например, зависли у дружка-маргинала (чёрт их знает, с кем они якшались), тот их грохнул, расчленил, фрагменты в разных местах закопал.

— А где дом тот стоял? — спросил я.

— Во-о-о-он тама, — махнул рукой Гришка. — До конца улицы шуруй — да и выйдешь, куды надобно табе.

— Токо не найдёшь ты тама ничего, — добавила Зинка. — Лет-то порядочно прошло, дом сгорел подчистую — местушко бурьяном и заросло.

Я поблагодарил, но всё же решил дойти и посмотреть. Не зря ведь приехал.

Вдоль реки шла улочка — узкая, сырая, несмотря на сухую погоду.

— Хто таков, соткудова будете, вьюноша? — окликнули меня. — Зачем пожаловали?

У опрятного синего дома с резными наличниками стоял, руки в боки, старик в панаме. Улыбался дружелюбно, но за улыбкой скрывалась настороженность.

Я повторил ему всё. А он мне повторил всё, что ранее поведала алкоголическая парочка: мол, Тимофейку помнит маленьким, бабка его с дедом давно померли, дом лет десять как сгорел, о недавнем визите взрослого Тимофея ничего не знает. Во мне крепло подозрение, что напарники обманули главреда и никуда не поехали. Что с ними произошло и куда подевались — вопрос второй, с Упоровой Топью никак не связанный.

Я попросил показать место. Данилыч — так зовут старика — охотно согласился: вышел в калитку и пошаркал дальше по переулку. Дорожка становилась всё запущеннее, ближе к концу по моим кроссовкам хлестала влажная гусиная трава — здесь она росла уже не только меж колей, но и на них.

— Вот этот дом, — объявил Данилыч, встал напротив заросшего бурьяном участка. Там чуть вздымался холмик, а из него торчал обгорелый бревенчатый угол.

— Да уж, приезжать этим двоим точно было некуда… — произнёс я вслух и спросил у собеседника ещё раз для верности: — Выходит, и никаких следственных мероприятий тут с год назад не проводилось?

— Слушай, золотой мой, — принялся уверять Данилыч, тыча себя пальцем в грудь, — я тут уж тридцать с гаком лет живу. Никуда, считай, не езжу. Деревня маленькая. Если б кипеж какой начался, уж мимо меня оно б точно не прошло. Тут у нас как: один чихнёт — остальные знают. Ты вот приехал — неделю наперёд судачить будем. А если б целая, как ты говоришь, делегация ментов тут шныряла да вынюхивала — вся деревня б на ушах стояла да вспоминали бы потом годами.

Мы двинулись обратно. Чтобы поддержать разговор, я рассказал Данилычу про статью Дмитрия Гайво в газете. Про ведьму Борисовну, про её сына Митьку-арестанта, про высосанный досуха труп. Спросил, на самом ли деле это было. Тут уж дед на меня посмотрел не как на чудака, а как на круглого идиота.

— Ну ты в такое сам-то веришь, сынок? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Ты вот мне про каких-то людей рассказываешь, — продолжал Данилыч, — я тут сколько лет живу, а слыхом про таковских не слыхивал. Мёртвый мужик… кровь выпили… Ну скажешь тоже! Дурь какая, прости господи. У меня внучка таким баловалась, разве что когда кроха совсем была.

— Чем баловалась? Вампиризмом? — неудачно пошутил я.

— Ай, да ну тебя! — добродушно махнул рукой дед. — Ты б лучше квартиру свою пропёрданную бросил да с городу к нам жить переехал. Тут воздух свежий, природа, простор, птицы. В хорошем месте дурные мысли сами из головы уходят.

Я попрощался.

— А то приезжай как-нибудь с ночёвкой! — пригласил Данилыч.

Я поблагодарил и отправился своей дорогой. На часах было около полудня — не ожидал, что путешествие окажется таким нелепым и так быстро оборвётся. Потому решил сделать крюк — прогуляться до остановки другим путём, мимо той самой рощицы, где Дмитрий Гайво якобы наткнулся на колдовские амулеты. Что-то мне подсказывало: Гайво этот — то ещё брехло такой же выдумщик, как Тимофей. Что ж, вот и проверим. Если там сохранилась переправа в Паниковец, то до Куксино пойду через него. А не сохранилась — вернусь, как пришёл, через Упорову Топь и Горницы.

На вершине подъёма дорогу с обеих сторон обступило кладбище — каждая его половина уходит глубоко в лес. Сотни и сотни могил. Вот она где по-настоящему, Упорова Топь — поколения, поколения, поколения жителей.

Среди надгробий, оград и деревьев мелькнуло белое: появилось, задержалось и затерялось. Кусок материи, вроде простыни. Стало как-то не по себе, засосало под ложечкой.

Я ускорил шаг, миновал кладбище и вскоре оказался у развилки. Влево дорога вдоль перелеска, вправо — пьяно петляя, надвое разрезает вспаханное поле. Если верить Дмитрию Гайво, то мне направо.

Шагал около трёх километров. Колея накатанная, но ни одного прохожего, автомобиля или сельхозмашины не повстречал. Местами в поле виднелись островки зелени, но пока ни один не напоминал рощицу, где могло бы разместиться небольшое кладбище, — а ведь именно так описывал место Дмитрий Гайво, так оно выглядело и на фотографии.

Поле пошло под уклон, вдалеке показались крыши. Паниковец. Вспаханная земля сменилась жиденьким репьём, и я оказался у речки — той самой, Волосовка называется. Только никакой переправы там уже нет. На берегу тропинка обрывается. На той стороне виднеется её продолжение, но тем отрезком давно не пользовались — кривая колея заросла крапивой мне по грудь. Видать, никто тут не бывает, кроме работников агрохолдинга в посевную и уборочную. В Паниковец им не нужно, так что хлипкий настил естественным образом разрушился, а восстанавливать его некому и незачем.

Я огляделся. Рощица всё-таки существует — пышная шапка зелени посреди поля. Очертания её за годы, конечно, не могли не поменяться, но отдалённо она похожа на островок деревьев, что на последней фотографии в давнем репортаже.

Двинулся туда. С дороги поле кажется ровным, как поверхность стола, на самом же деле я то нырял в нераспаханные ложбины и почти терял лесок из виду — только макушки торчали над краем, — то выныривал — и деревья вставали в полный рост. Поначалу думалось, до рощи рукой подать, но она словно то приближалась, то отдалялась. Временами её окутывало розоватое марево — наверное, от распаренной за погожий день земли.

Когда приблизился, навалилась слабость, как перед тошнотой. Захотелось воды. Я остановился, достал из рюкзака пол-литровую бутылочку, раскупорил, присосался, не заметил, как в пару глотков вылакал больше половины. Зря: надо экономить — в Куксино прежней дорогой возвращаться, а это неблизко.

В рощице под берёзами и осинами прохладно — на деревьях ещё много листвы, солнечный свет сквозь неё едва просачивается.

Сколько я протопал в совокупности? Километров восемь, не меньше. И то — если по карте провести несколько прямых линий. А если учитывать все изгибы, спуски и подъёмы, то на добрую десятку потянет. И обратно столько же отмахать придётся. С непривычки меня одолела усталость, а организму стало не до ходьбы — он всеми силами осваивал воду, которую только что получил.

Я уселся на поваленный ствол у края рощицы, лицом к полю. Воздух над вздыбленными коричневыми комьями дрожал и искажался, как в тридцатиградусную жару. Я смахнул со лба крупные капли прохладного пота. Вот что значит год просидеть дома с дурными мыслями и вредными привычками. Я пристроил локоть на колено, уткнулся подбородком в ладонь, глаза сами собой закрылись.

Проснулся. Руки и ноги сомлели, спина ныла от скрюченного положения. Подняться удалось не сразу — задница прикипела к бревну, голова закружилась.

По полю вальяжно расхаживали грачи, дальний его край подёрнулся голубоватой дымкой — приближался вечер. Около семи стемнеет, надо бы поторопиться. Бродить по безлюдью в одиночку ощупью — не больно-то стремлюсь я к таким приключениям.

За спиной шорох. Я обернулся, стал шарить взглядом по рощице. На другом краю меж деревьев мелькнуло белое — складка одежды. Я вскочил. Меня преследуют? Ведь такую же складку белой ткани я заметил на кладбище в Упоровой Топи! Или померещилось? Оба раза? В каком вообще состоянии моя психика?.. Сумасшедший ведь не понимает, что у него нелады с башкой, а у меня все предпосылки в наличии… Чудится, будто я наконец пошёл на поправку, а на самом деле стало только хуже?.. Как с ядовитыми грибами — съешь, сначала скрутит, потом вроде отпустит, а потом вдруг умираешь…

Вот опять мелькнуло!

На кой чёрт я вообще попёрся в эту рощу? А, на ведьмины цацки поглядеть приспичило — те, про которые Дмитрий Гайво писал в статье.

Вот же они, штучки эти, повсюду, привязаны шерстяными нитками к веточкам, стебелькам, корневым отросткам. Синяя тряпица… высушенная лапа животного — кошки или собаки… испачканная землёй рюмка — похоже, украдена с могилы… сплетённый из соломы человечек… гусиное перо… деревянный ножик… спичечный коробок… Всё это не могло провисеть столько лет и сохраниться. Экспозицию кто-то обновляет.

Я накинул на плечи рюкзак, вынырнул из рощицы, сбивчивым шагом заторопился к дороге на Упорову Топь.

Впереди у края ложбины фигура — тоненькая женская, в свободном белом платье, чёрном платке. Незнакомка стояла ко мне спиной, затем исчезла в ложбине, словно в люк нырнула. В такой же одежде похоронили Лилю. Похоронами занимались родители, меня от этих дел отстранили, пустили только проститься. У гроба её многочисленные родственники осуждали меня безмолвно, полосовали косыми взглядами. Личико у неё было как у фарфоровой куколки: повреждения замазали — не придерёшься. Уголки губ приподнялись — она словно улыбалась. Вот только кому? Точно не мне. Не знаю, зачем они её так нарядили — не то платье, не то туника с юбкой — столько ткани и оборок, что не разберёшь… белые одежды и чёрный кружевной платок…

А я точно был на её похоронах? Или всё-таки в больнице лежал? Сам ведь в начале дневника писал, что лечился на стационаре в то время… но похороны почему-то хорошо помню — в моём воспоминании (возможно, ложном) Лиля одета точно как та незнакомка.

Через поле я шёл по своим старым следам, а они проходили у края той ложбины. Я заглянул. Женщины в белом там не оказалось, зато лицом в луже лежал мужчина в брюках, туфлях и бесформенной куртке. Моим первым порывом было помочь — я как-то не подумал, что человеку, который неподвижно лежит лицом в воде, помощь уже, скорее всего, не нужна.

По пыльной траве и колючему кустарнику я спустился. Мужчина — старше средних лет, одутловатый, с плешью. Рядом раскрытая тряпичная сумка. Из неё выглядывает ополовиненная трёхлитровая банка с мутно-коричневой жижей. Я наклонился, откупорил. Понюхал — прослезился. Из банки тянуло спиртом вперемешку с какой-то едкой дрянью.

Я достал мобильник. Сети нет. Но не беда: говорят, в 112 можно дозвониться и без покрытия…

Набрал. Глухо. Даже не тишина — просто голое ничего, пустота. Дозвон оборвался — я попробовал ещё, с тем же результатом. Перезагрузил смартфон — то же самое. На четвёртый раз появились звуки. Треск. Так трещит промозглой ночью костёр.

— Алло! — проорал я. На том конце кто-то хрипло дышал. — Алло! Слышите меня?!

— Иди туда, где топь черна, — произнёс низкий голос, — где кровь грязна, а ночь бела. Ты там найдёшь себя. Там время вспять идёт всегда. — Старуха захохотала. Её карканье острым буром ввинтилось мне в барабанную перепонку, а потом и в мозг.

Я отключился, но отголоски сатанинского хохота звучали в голове.

Потянул мужика за плечо, перевернул на спину. Лицо бледное — ни кровинки. В бороде застряла не то пиявка, не то ещё какая ползучая дрянь. Он мёртв — сомнений не осталось.

И тут он распахнул глаза. Принялся ими вращать. Остановил взгляд на мне. Судорожно ухмыльнулся. Уж не знаю, как он дышал, лёжа мордой в воде. Про алкашей говорят, они живучи. Трезвый со второго этажа сорвётся и шею себе свернёт, а пьяница кувыркнётся с четвёртого — бок слегка ушибёт, встанет и потребует продолжения банкета.

— Подняться можете? — спросил я. Этот смотрит. — Вы сами откуда? — Смотрит. Ухмыляется. Значит, обойдётся без помощи, хрен моржовый. Пойду, пожалуй, отсюда, пускай сам разбирается…

Только я сделал шаг — он ухватил меня за руку выше кисти. Хватка стальная, пальцы ледяные — даже сквозь куртку. Стиснул до боли, сволочь.

Я толкнул его в грудь — только тогда он отпустил. Я шлёпнулся на задницу, вскочил, отбежал. Пьянчуга поднял голову, глядел на меня с разинутым ртом и облизывался, как кот на сметану.

— Скотина… — процедил я сквозь зубы и стал выбираться из ложбины.

Вышел к речке Волосовке. Через неё настланы крепкие брёвна — и перейдёшь спокойно, и автомобиль проедет, и даже трактор перегнать можно. Неужто я вышел не к тому месту, откуда раньше через поле отправился к рощице? Ведь по своим же следам возвращался! И дорожка вроде та же, упирается в речку. А на другом берегу… нет, там не та же самая, что я видел прежде, не заросшая, — ею пользуются, есть две накатанные колеи.

Ладно. Паниковец вот он, рукой подать. До Куксино оттуда расстояние поменьше, чем из Упоровой Топи.

Пересёк речку, пошёл по дорожке. Послышались голоса.

Человек пять-шесть мужиков заседали за дощатым столом под навесом. Все небриты, одеты как попало — на ком потрёпанная телогрейка, на ком линялая рубаха, кто в драном трико и майке-алкоголичке, один мнёт в заскорузлых пальцах кожаный картуз. Сидят выпивают.

Они бы меня не заметили, если б я, дурак, сам не дал о себе знать. Остановился, сказал:

— Уважаемые! — Смолкли, поглядели. Лица угрюмые, враждебные. — Там на поле мужик пьяный валяется. По-моему, белку словил. Не ваш? — Они молча глядели на меня, как на диковинного зверя. — Спрашиваю: не ваш друг там?

— Ты хто такой? — спросил один.

Вопрос поставил меня в тупик. Что отвечать? Облизнул губы, собрался. Произнёс:

— С какой целью интересуетесь? — Наверное, не стоило так дерзить.

— Ах ты дрочило городское! — Тот, что мял в руках кепку, юркнул за угол дома. У другого в руках нарисовался обрез — он переломил его, стал заряжать. Уронил патрон в траву, выматерился. Наклонился, принялся высматривать.

— Дай сюда, ратыка! — Другой собутыльник отобрал у товарища оружие. Тем временем вернулся тот, что убежал. Кепка нахлобучена набекрень, обеими руками он держит на поводке здоровенную овчарку — та рвётся, сопит.

Впереди по дороге изгородь, за ней ряды вскопанных грядок. Тупик, похоже. Я помчался обратно к речке. Позади сиплый выкрик:

— Марта, взять!

Четырёхлапый топот стал резво приближаться, а вместе с ним — разгорячённое собачье дыхание.

Я опять куда-то не туда свернул. Не знаю как, ведь не было ни развилки, ни поворота — отрезок дороги был короткий и прямой, как линейка! По заглохшим колеям я вломился в крапиву почти в человеческий рост, собака — по пятам. Стебли хлестали по рукам, шее, лицу, обжигали. Я упёрся в русло. Никакого моста, на другом берегу обрывается дорога, что раньше привела меня из Упоровой Топи к Волосовке.