Человек, который разучился спать

— Свечи из воска лунных ульев, — пояснил Пробужденный, заметив удивленный взгляд Мартена. — Пчелы, которые собирают нектар при свете луны. Их воск горит, но не дает тепла. Зато его свет видят только те, кто бодрствует. Спящие его не замечают.

Они начали подниматься по винтовой лестнице. Ступени были каменные, стертые, скользкие. Где-то в стенах тикало, щелкало, гудело — башня жила своей механической жизнью. Мартену казалось, что они идут не вверх, а вглубь — вглубь какого-то огромного организма, в его внутренности, в его сердцевину.

На втором этаже они наткнулись на сторожа. Тот сидел в деревянном кресле, откинув голову, и спал. Но спал он как-то неправильно — глаза его были открыты, и в них, как в омутах, отражался свет фиолетовой свечи.

— Не смотри на него, — предупредил Пробужденный. — Он видит сны Иллюзии. Если ты встретишься с ним взглядом, ты провалишься в его сон.

Мартен поспешно отвел глаза. Они прошли мимо сторожа на цыпочках, хотя в этом, наверное, не было нужды — спящий все равно ничего не слышал.

Третий этаж. Четвертый. Пятый. Лестница сужалась. Тиканье становилось громче. Теперь оно звучало не просто в стенах — оно звучало в воздухе, в костях, в крови. Тик-так, тик-так, тик-так — ритм пронизывал все вокруг. Мартен чувствовал, как его сердце начинает биться в такт этому ритму, против воли, против желания. Он стиснул зубы и продолжал идти.

Наконец они выбрались на верхнюю площадку. Здесь, за чугунной решеткой, находился часовой механизм. Огромный, в два человеческих роста, сложный лабиринт из шестеренок, пружин, рычагов и маятников. Все это двигалось, вращалось, щелкало, издавало низкий, утробный гул. В центре механизма билось сердце — не метафорическое, а самое настоящее. Оно было размером с человеческую голову, сделано из меди и бронзы, и оно сокращалось с ритмичностью живого органа. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

— Боже мой, — выдохнул Мартен. — Оно… живое…

— Оно — источник, — ответил Пробужденный, ставя свечу на пол и доставая из рюкзака остальные. — Сердце Иллюзии. Пока оно бьется, город будет спать. Мы должны остановить его.

— Но как? — Мартен подошел ближе к решетке и вгляделся в механизм. — Оно же из металла. Его не разрубить мечом, не разбить молотом.

— Мечом — нет. Но ритуалом — да. — Пробужденный начал расставлять свечи по кругу, чертя мелом на полу символы, которые Мартену показались смутно знакомыми — кажется, он видел такие в старой книге по астрономии. — Мы проведем Контр-Ритм. Мы противопоставим удару Часов наш собственный удар. Ритм пробуждения. Я буду читать заклинание, а ты, Верный, будешь отбивать ритм. У тебя есть монтировка?

— Есть.

— Отлично. Когда я подам знак, ты начнешь бить по решетке. Не в такт часам, а вразнобой. Хаотично. Свободно. Без ритма. Потому что свобода — это отсутствие ритма. Понял?

— Понял, — кивнул Мартен, хотя на самом деле не понял почти ничего. Но он доверял господину. Теперь — доверял.

Пробужденный зажег свечи, встал в центр круга и поднял жезл. Фиолетовое пламя задрожало, вытянулось вверх, словно пытаясь лизнуть потолок. И он начал читать. Это была не молитва и не заклинание в привычном смысле — скорее, речитатив, монотонный и тягучий, похожий на гудение пчел.

«Сумрак, Сумрак, я вхожу в твой дом. Я не сплю, и мой жезл — с огнем. Сердце бьется, но время — ложь. Ты меня не возьмешь. Ты меня не возьмешь».

Механизм дрогнул. Шестеренки на мгновение замедлили ход. Медное сердце сбилось с ритма — тук… пауза… тук-тук… пауза… тук…

— Верный! Бей!

Мартен размахнулся и ударил монтировкой по чугунной решетке. Раздался гулкий, дребезжащий звон — совсем не в такт часам. Потом еще удар. И еще. Он бил хаотично, без ритма, без системы, просто вкладывая в каждый удар всю свою злость на Иллюзию, всю свою обиду за украденную жизнь, весь свой страх и всю свою надежду.

Часы начали сбоить. Стрелки на циферблате дернулись, замерли, пошли назад. Бой часов, который должен был прозвучать только через четверть часа, вдруг раздался сейчас — но это был не чистый звон, а какой-то хриплый, сдавленный, словно часы поперхнулись собственным голосом. Бом… бом… бом… — три удара, четыре, пять, а потом — тишина.

Медное сердце остановилось.

В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Мартена и потрескивание фиолетовых свечей. Пробужденный опустил жезл. Лицо его было бледным, но глаза сияли.

— Мы сделали это, — прошептал он. — Остановили…

И тут Мартен услышал Голос.

Он шел не от механизма, не от сердца, не от стен. Он шел изнутри. Из самой глубины сознания. Или из-за его пределов. Это был голос без тембра, без интонации, без эмоций — чистый смысл, облеченный в звук.

«Ты думаешь, что победил, маленький человек. Ты думаешь, что остановил Время. Но Время нельзя остановить. Можно остановить только часы. И когда они стоят, Время все равно идет. Просто теперь его никто не измеряет. Ты не разбудил город. Ты лишил его ориентира. Теперь они будут спать без будильника. Спать вечно».

— Кто ты? — прошептал Мартен, хотя губы его не двигались.

«Я — Хранитель Ритма. Я — то, что было здесь до того, как люди построили эту башню. Я — то, что останется здесь, когда башня рассыплется в прах. Ты сломал часы, но ты не сломал Ритм. Ритм — это сама жизнь. Твое сердце бьется в ритме. Твои легкие дышат в ритме. Ты спишь и просыпаешься в ритме. Ты не можешь убежать от Ритма. Ты можешь только выбрать, какому ритму следовать».

— Я не хочу следовать никакому ритму, — мысленно ответил Мартен. — Я хочу быть свободным.

«Свобода — это тоже ритм. Просто ты еще не слышишь его».

Голос замолчал. И в ту же секунду механизм ожил снова — но иначе. Шестеренки закрутились в обратную сторону. Медное сердце забилось, но теперь его ритм был другим — не гипнотическим, не усыпляющим, а резким, тревожным, будоражащим. Тук-тук-тук-тук! — как барабан перед битвой.

— Что происходит? — Пробужденный отступил от решетки. — Оно… оно не остановилось. Оно переключилось.

— Переключилось на что? — спросил Мартен, хотя уже знал ответ.

И тут они оба услышали крики. Крики доносились с улицы, снизу. Люди кричали. Но это не были крики ужаса или боли. Это были крики гнева. Ярости. Пробуждения.

Мартен бросился к окну башни и выглянул наружу. Площадь Сен-Луи, еще минуту назад пустая, была полна людей. Они выходили из домов, с растрепанными волосами, в ночных рубашках, с безумными глазами. Они кричали, размахивали руками, хватались за головы. Некоторые плакали. Некоторые смеялись. Кто-то упал на колени и начал молиться. Кто-то схватил камень и швырнул в окно мэрии.

— Что мы наделали? — прошептал Мартен. — Мы их разбудили? Или свели с ума?

Пробужденный стоял рядом, вглядываясь в толпу. Лицо его было непроницаемым.

— И то, и другое, — сказал он наконец. — Мы не остановили Иллюзию. Мы заменили одну Иллюзию другой. Они думают, что проснулись. Но на самом деле они просто переключились на другой канал. Ритм гнева вместо ритма покоя. Это не свобода, Верный. Это другая тюрьма.

— Что же делать?

— Уходить, — коротко ответил Пробужденный. — Быстро. Пока они не поняли, кто это сделал.

Они бросились вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Сторож на втором этаже больше не спал. Он стоял посреди комнаты и хохотал, запрокинув голову, и слезы текли по его щекам. «Свобода! — кричал он. — Я свободен!» — и разбивал стулья о стену.

На улице творился хаос. Толпа росла с каждой минутой. Люди выбегали из домов, как муравьи из разоренного муравейника. Кто-то уже тащил булыжники к дверям мэрии. Кто-то кричал: «Да здравствует революция!» — хотя никто не знал, что это значит. Кто-то просто бегал кругами и кричал, как раненый зверь.

Пробужденный и Мартен, прижимаясь к стенам, пробирались прочь от площади. Улица Виноградная была в пяти кварталах, но эти пять кварталов показались им длиннее десяти километров. Всюду были люди. Безумные, растерянные, яростные, счастливые — но одинаково опасные. Потому что толпа, как сказал однажды Пробужденный, это самый страшный зверь. Даже страшнее Сумрака. Потому что Сумрак усыпляет, а толпа разрывает на части.

Когда они наконец добрались до дома и заперли дверь на все засовы, Мартен опустился на пол прямо в прихожей. Руки его дрожали. Голова гудела. Он посмотрел на своего господина — тот стоял у окна, глядя на зарево, поднимающееся над городом. Кажется, где-то что-то горело.

— Сударь, — сказал Мартен, — вы говорили, что хотите разбудить людей. Вы их разбудили. Посмотрите, что получилось. Может быть… может быть, лучше было оставить их спать?

Пробужденный долго молчал. Потом повернулся к своему оруженосцу. В фиолетовом свете догорающей свечи его лицо казалось лицом древнего пророка — усталого, разочарованного, но несломленного.

— Может быть, — тихо ответил он. — Но знаешь, Верный, что отличает пробуждение от помешательства? Помешательство — это когда ты просыпаешься и начинаешь крушить все вокруг. А пробуждение — это когда ты просыпаешься и начинаешь видеть. Видеть по-настоящему. Не ритм, не Иллюзию, не врагов. А мир. Такой, какой он есть. Прекрасный и ужасный одновременно. Я не знаю, как привести их к настоящему пробуждению. Но я знаю, что путь к нему начинается с хаоса. Через хаос — к порядку. Через безумие — к ясности. Через тьму — к свету. Мы еще не победили, Верный. Но мы и не проиграли. Мы просто начали.

За окном занимался рассвет. Город Сен-Леон-ле-Брюм, впервые за много лет не услышав привычного боя часов, просыпался в новый, незнакомый день. И никто — ни мэр, ни кюре, ни сам Пробужденный — не знал, что этот день принесет.

Глава VI, в которой повествуется о том, как город Сен-Леон-ле-Брюм прожил первый день без Часов, Мартен Гупиль встречает старого друга и слышит пророчество, а Пробужденный понимает, что война с Иллюзией идет совсем не так, как он предполагал

К полудню город успокоился. Не потому что люди одумались или вернулись в прежнее сонное оцепенение, — нет. Просто хаос, как и все на свете, имеет свои пределы. Бунт, не подкрепленный ни идеей, ни вождем, ни целью, выдыхается, как проколотый воздушный шар. Толпа, еще утром готовая крушить и жечь, к обеду растеклась по домам — усталая, смущенная, недоумевающая. Люди сидели на кухнях, пили остывший кофе и пытались понять, что на них нашло. Некоторые списывали все на дурной сон. Некоторые — на миазмы с болот. Некоторые — на происки пруссаков, хотя Пруссия была далеко и никакого отношения к делам Сен-Леон-ле-Брюм не имела.

Но главное было не в этом. Главное было в том, что Часы на башне мэрии молчали. Впервые за триста лет — молчали. И тишина эта, разлившаяся над площадью Сен-Луи, была красноречивее любого боя.

Мартен Гупиль вышел в город около двух часов пополудни. Ему нужно было раздобыть хлеба и сыра, а заодно — послушать, о чем говорят люди. Пробужденный остался дома: он сидел в гостиной, обложившись книгами, и что-то лихорадочно записывал в толстую тетрадь. «Я должен понять, что мы пробудили, — сказал он. — Ритм гнева, ритм страха, ритм свободы… Что-то новое. Иди, Верный, и будь моими глазами и ушами. Только не говори никому, кто ты и откуда. Мы теперь — тайное братство».

Мартен не спорил. Ему и самому хотелось выбраться из дома, вдохнуть свежего воздуха, увидеть живых людей, а не только воспаленные глаза господина и фиолетовое пламя свечей. Он нахлобучил кепку, сунул в карман монету и вышел на улицу.

Город выглядел иначе. Не так, как вчера, и не так, как в дни до знакомства с Пробужденным. Что-то неуловимо изменилось в самом воздухе — он стал прозрачнее, резче, словно кто-то протер запотевшее стекло. Люди на улицах двигались не так монотонно, как раньше. Одни шли слишком быстро, другие — слишком медленно. Кто-то останавливался посреди тротуара и долго смотрел в небо, словно видел его впервые. Кто-то, наоборот, брел, опустив голову, и бормотал себе под нос. Ритм исчез. Вместо него появилось что-то новое — неупорядоченное, хаотичное, живое.

На углу улицы Сен-Жак Мартен столкнулся с мадам Бонне, той самой старухой, которая каждое утро вытряхивала половик из окна второго этажа. Она стояла у дверей булочной с корзиной в руке и смотрела на вывеску, словно видела ее впервые.

— Добрый день, мадам Бонне, — поздоровался Мартен, приподнимая кепку.

— А? — она вздрогнула и уставилась на него, будто не узнавая. — А, это ты, почтальон. Скажи мне, Мартен… эта вывеска… на ней всегда было написано «Буланжери Дюпон»?

Мартен посмотрел на вывеску. На ней, как и прежде, было написано «Буланжери Дюпон». Ничего не изменилось.

— Всегда, мадам Бонне.

— Странно, — сказала она задумчиво. — Мне казалось, там было что-то другое. Или… — Она замолчала, не закончив фразы, и вошла в булочную.

Мартен двинулся дальше. На площади Сен-Луи собралась небольшая толпа — человек тридцать, не больше. Люди стояли, задрав головы, и смотрели на башню мэрии. На циферблат, стрелки которого застыли на без четверти шесть. На черный провал окна, из которого еще утром валил дым (жандармы, вызванные мэром, быстро потушили пожар). В воздухе пахло гарью и тревогой.

— Говорят, это анархисты, — сказал кто-то в толпе.

— Глупости! Какие анархисты в Сен-Леоне? У нас тут даже социалистов нет.

— Тогда кто? Кто мог сломать часы?

— Часы не сломаны, — произнес вдруг старческий, дребезжащий голос. — Они идут. Просто в другую сторону.

Толпа расступилась, и Мартен увидел говорившего. Это был глубокий старик в длинном, не по сезону теплом пальто, с седой бородой до пояса и темными очками на глазах. Он был слеп — это сразу бросалось в глаза, — но двигался с уверенностью зрячего. В руке он держал белую трость, которой не касался земли, а словно дирижировал в воздухе.

— Кто это? — шепотом спросил Мартен у соседа.

— Не знаю. Какой-то бродяга. Пришел в город утром. Говорит странные вещи.

Старик повернул голову в сторону Мартена, словно услышал его шепот, и улыбнулся беззубым ртом.

— Часы идут в другую сторону, — повторил он, и голос его, негромкий, но удивительно чистый, разнесся над площадью. — Тот, кто их остановил, думал, что останавливает Время. Но Время нельзя остановить, как нельзя остановить реку. Можно только изменить ее русло. И теперь река течет вспять. То, что было забыто, — вспомнится. То, что было спрятано, — откроется. То, что спало в каждом из вас, — проснется. Но не так, как вы думаете. Не сразу. Не вдруг. По капле. По искре. По слову.

— Что ты несешь, старик? — крикнул кто-то из толпы. — Ты пьян?

— Я слеп, — ответил старик. — А это лучше, чем быть пьяным. Пьяный видит то, чего нет. Слепой слышит то, что есть.

Он повернулся и пошел прочь, постукивая тростью по булыжникам. Толпа расступалась перед ним, как вода перед носом лодки. Мартен, сам не зная почему, двинулся следом.

Он догнал старика на улице Мозель, у старого фонтана, который давно не работал.

— Месье! — окликнул он. — Месье, подождите!

Старик остановился и обернулся, хотя Мартен не издал ни звука, пока бежал.

— А, почтальон, — сказал старик. — Или уже не почтальон? Ты ведь больше не разносишь письма, верно?

— Откуда вы знаете? — Мартен опешил.

— У тебя шаг изменился. Раньше ты ходил в ритме. Тик-так, тик-так, левой-правой, письмо-газета. А теперь ты идешь свободно. Как человек, который сам выбирает, куда ступить. Это слышно.

Мартен не нашелся что ответить. Он стоял и смотрел на слепого, чувствуя, как по спине бегают мурашки.

— Вы… вы что-то знаете? — спросил он наконец. — О том, что случилось? О часах?

— Я знаю многое, — ответил старик. — Я знаю, что часы остановил человек, который не спит уже сорок девять дней. Я знаю, что ему помогал другой человек, который только учится бодрствовать. Я знаю, что они думали, будто сражаются с Иллюзией, а на самом деле они просто сорвали первую печать. И теперь на них лежит ответственность. За все. За каждого, кто проснется. За каждую слезу и за каждую улыбку, которые родятся из этого пробуждения.

— Откуда вы все это знаете? — прошептал Мартен.

— Потому что я видел это раньше, — сказал старик. — В другом городе. В другое время. Много лет назад. Я был таким же, как твой господин. Я думал, что я — единственный, кто не спит. Я сражался с ветряными мельницами, с флюгерами, с часами, с газетами, с радиостанциями… Я прошел этот путь до конца. И знаешь, что я нашел в конце?

— Что? — голос Мартена дрогнул.

— Себя, — ответил старик. — Того, кем я был до того, как разучился спать. Человека. Обычного смертного. Смешного. Слабого. Живого. — Он помолчал и добавил: — Истина, мальчик, не в том, чтобы разрушить Иллюзию. Истина в том, чтобы понять, зачем она тебе нужна. Каждый строит свой собственный мир. Кто-то строит его из снов. Кто-то — из бессонницы. Но и то, и другое — всего лишь стены. А за стенами — Бог. Или пустота. Это уж кому как повезет.

— Но если вы прошли этот путь, — Мартен шагнул ближе, — скажите, чем он кончился? Для вас?

— Для меня? — старик усмехнулся. — Для меня он кончился тем, что я ослеп. И когда я перестал видеть мир внешний, я начал видеть мир внутренний. И понял: то, что снаружи, и то, что внутри, — это одно и то же. Просто смотришь с разных сторон. — Он вздохнул. — Твой господин… он еще не понял этого. Он все еще воюет с тенями. Но ты… ты уже начинаешь понимать, верно?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.