Призрак времени

Глава 1. Ключи от вечности

Дорога, которая ещё каких-то полчаса назад казалась вполне надёжной и даже умудрялась сохранять остатки асфальтового покрытия, умерла внезапно и бесповоротно, словно сама земля в этом месте решила, что дальше цивилизации нет и быть не может. Ещё минуту назад старенький, видавший виды седан, утробно рыча перегретым мотором и поскрипывая изношенной подвеской, упрямо карабкался вверх по извилистой колее, петляя между мрачными, поросшими мхом елями, чьи тяжёлые лапы почти смыкались над крышей автомобиля, образуя подобие тёмного туннеля, и вот уже колёса беспомощно вязнут в сырой, пропитанной влагой земле, усыпанной толстым слоем прелой хвои, прошлогодних полусгнивших листьев и каких-то странных, болезненно-бледных грибов, источающих слабый запах гнили. Навигатор, который последние полчаса вёл себя всё более неуверенно, то и дело теряя сигнал и перестраивая маршрут с явной неохотой, словно каждое следующее движение вглубь этого угрюмого леса давалось ему с трудом, в конце концов издал протяжный электронный хрип, какой издают умирающие устройства, и после короткой паузы торжественно, с оттенком обречённости в синтезированном голосе, произнёс сакраментальную фразу: «Вы прибыли в пункт назначения», после чего экран его окончательно погас, погрузившись в мёртвый чёрный цвет, как будто само устройство, не выдержав атмосферы этого места, испустило дух и покинуло этот мир.

Марк, который вёл машину и всё это время с напряжением всматривался вперёд, сжимая руль побелевшими от усталости пальцами, медленно, с явным облегчением, смешанным с лёгкой тревогой, которой он сам бы никогда не признался, заглушил двигатель, и в тот же миг на притихший автомобиль обрушилась такая абсолютная, всепоглощающая тишина, какой Алиса не слышала, пожалуй, никогда за всю свою жизнь. Это была не просто тишина безлюдного места, не просто отсутствие привычного городского шума, к которому человек так быстро привыкает, что перестаёт его замечать, — это было нечто совершенно иное, физически ощутимое давление на барабанные перепонки, какое испытываешь при резком взлёте самолёта или при погружении на большую глубину, когда воздух, кажется, становится плотным, как вода, и перестаёт проводить звуки. Даже птицы, которые, по всем законам природы, должны были бы в этот предвечерний час устроить настоящую какофонию, готовясь ко сну и перекликаясь между собой в ветвях, хранили полное, какое-то неестественное, гробовое молчание, словно сам лес вокруг них замер в ожидании чего-то неизбежного и страшного.

— Ну, кажется, приехали, — произнёс Марк, и его голос, прозвучавший в этой вязкой тишине, показался Алисе чересчур бодрым, фальшивым, неестественно приподнятым, как голос актёра, который изо всех сил пытается изобразить оптимизм в третьесортной пьесе, заранее зная, что зрители ему не поверят.

Алиса не ответила, потому что все её мысли, все ощущения были прикованы к тому, что она видела сквозь забрызганное грязью лобовое стекло, к тому, что угадывалось там, впереди, за стеной вековых, почерневших от времени деревьев, чьи стволы были так густо оплетены лишайником и мхом, что казались не деревьями вовсе, а какими-то окаменевшими чудовищами, застывшими в немом крике. Там, в этом царстве сумрака и сырости, окутанные сизым предвечерним туманом, который стелился по земле, словно живое существо, медленно переползая с места на место, угадывались очертания чего-то массивного, угловатого, тяжёлого, чего-то, что было настолько чуждо этому дикому, но всё же живому лесному пейзажу, что у неё по спине пробежал холодок. Ей вдруг отчаянно, до боли в груди, захотелось схватить Марка за руку, вцепиться в неё изо всех сил и попросить, нет, не попросить — потребовать, умолять, заставить его завести машину, развернуться и увезти её отсюда как можно дальше, немедленно, прямо сейчас, пока ещё в баке оставался бензин, пока ещё солнце, пусть и окрашенное в зловещий, кроваво-красный цвет, разливая по небу предзакатное зарево, всё же виднелось за верхушками елей, пока ещё эта дорога, пусть и разбитая, существовала и могла вывести их обратно в мир живых. Но она промолчала, потому что слишком хорошо знала этот взгляд Марка, который видела сейчас на его лице, — упрямый, загоревшийся каким-то почти детским авантюризмом, взгляд человека, который купил лотерейный билет, уже мысленно потратил выигрыш и ни за что на свете не повернёт назад.

История с наследством началась ровно месяц назад, и началась она, как и положено всем странным историям, с письма, которое пришло по обычной почте, но выглядело так, будто его доставили из другого века. Плотный, кремовый, почти пергаментный конверт, запечатанный не привычным клеем, а старомодной сургучной печатью глубокого тёмно-бордового цвета, на которой был оттиснут незнакомый герб — не то ворон с распростёртыми крыльями, не то грифон, не то какое-то иное мифологическое существо, которого Алиса никогда не видела, — произвёл на неё настолько странное впечатление, что она несколько минут просто вертела его в руках, не решаясь вскрыть. Внутри, на плотной, чуть желтоватой бумаге, исписанной витиеватым каллиграфическим почерком, каким, наверное, писали лет двести назад губернские секретари, сообщалось, что некий Марк Вересов, судя по всему, её муж, является единственным наследником своего троюродного дяди по имени Элиас Вайс, который скончался при загадочных обстоятельствах в своём родовом имении, расположенном в отдалённой губернии, в местечке с не слишком обнадёживающим названием «Чёрная Топь», и оставил ему всё своё имущество, включая недвижимость, земельный участок и некоторую сумму на банковском счёте.

Марк тогда, прочитав письмо, рассмеялся, потому что был по профессии писателем, автором довольно успешных, но не слишком глубоких криминальных триллеров, и его живое, беспокойное воображение, привыкшее видеть заговор в любом малозначительном событии, мгновенно нарисовало десятки сюжетов, от банальной аферы с целью выманить у него деньги за несуществующее наследство до полноценного триллера в духе старых добрых историй о завещаниях с подвохом, где каждый наследник исчезает при загадочных обстоятельствах. Однако, будучи человеком всё же достаточно практичным, он через знакомого юриста навёл справки и с немалым удивлением обнаружил, что наследство, о котором говорилось в письме, самое что ни на есть настоящее, подтверждённое документами и зарегистрированное в соответствующих инстанциях. Выяснилось, что у него действительно существовал дальний родственник, о котором семья предпочитала не говорить, что родственник этот действительно владел большим старинным особняком в глухой провинции и что после его смерти, наступившей при обстоятельствах, которые местные власти предпочли не афишировать, всё имущество перешло к Марку как к единственному наследнику мужского пола. Сумма на банковском счёте была не то чтобы колоссальной, но вполне достаточной, чтобы Марк, вечно сидящий без авансов, вечно спорящий с издателями о гонорарах и вечно мечтающий о финансовой независимости, немедленно загорелся идеей немедленной поездки. Алиса, его жена и по совместительству литературный агент, которая знала о практической стороне жизни гораздо больше, чем её романтически настроенный супруг, пыталась его отговорить, потому что с самого первого мгновения, с той самой секунды, когда она увидела этот конверт с сургучной печатью, в её душе поселилось смутное, необъяснимое, но очень настойчивое чувство надвигающейся беды. Она чувствовала какой-то подвох, какую-то ловушку, расставленную неизвестно кем и неизвестно зачем, но Марк, как всегда, был непреклонен в своём энтузиазме. Он говорил, что это шанс всей жизни, что они смогут продать этот дом, даже если он в плохом состоянии, что земля в тех краях, возможно, стоит немало, что они наконец-то смогут расплатиться с долгами, накопившимися за годы нестабильной писательской карьеры, и уехать куда-нибудь в тёплые страны, где Алиса, которая ненавидела холод и сырость, сможет наконец-то отдохнуть и набраться сил. В конце концов она не смогла ему отказать, потому что слишком сильно любила его, слишком верила в его мечты и слишком боялась отпустить его одного в такую даль, в этот странный, незнакомый мир, о котором она ничего не знала, но который инстинктивно боялась.

Деревня, через которую им пришлось проехать, чтобы добраться до цели, называлась Погорелово, и название это, как позже выяснилось, было не случайным, хотя ни Алиса, ни Марк тогда не придали этому значения. Она встретила их цепочкой покосившихся, почерневших от времени изб с пустыми, чёрными проёмами окон, в которых не было ни стёкол, ни рам, ни каких-либо признаков жизни, парой тощих, равнодушных собак, которые лениво брехали вслед проезжающей машине, не делая ни малейшей попытки её преследовать, да старой женщиной в тёмном платке, которая, едва увидев их автомобиль, остановилась посреди дороги, быстро перекрестилась мелким, суетливым движением и почти бегом скрылась за тяжёлыми воротами, словно само появление чужаков было для неё дурным предзнаменованием. На единственной, как им показалось, центральной улице, которая представляла собой разбитую грунтовую дорогу, по обеим сторонам которой стояли редкие, полуразвалившиеся дома, они попытались остановиться и спросить дорогу, но сделать это оказалось непросто. Мужик, который чинил покосившийся забор у одного из домов, заметив их машину, поспешно отвернулся, сделав вид, что полностью поглощён своим занятием, и когда Марк, опустив стекло, окликнул его, он даже не поднял головы, лишь буркнул в свою седую, неухоженную бороду что-то неразборчивое.

— Простите, мы ищем усадьбу Вайсов, — повторил Марк громче, стараясь перекричать порывы ветра. — Мы наследники, у нас документы.

Мужик резко, словно его ударили, выпрямился, и в его выцветших, светло-голубых глазах, окружённых глубокими морщинами, Алиса увидела то, от чего её сердце сжалось в неприятном предчувствии, — самый настоящий, неподдельный, животный страх, смешанный с чем-то похожим на отвращение. Он посмотрел на Марка, потом перевёл взгляд на Алису, сидевшую на пассажирском сиденье с застывшим лицом, и медленно, с расстановкой, покачал головой, словно не мог поверить в то, что эти двое сумасшедших действительно собираются ехать туда.

— Нет там никого, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. — И вам не советую. Проваливайте отсюда подобру-поздорову, пока целы.

— Послушайте, у нас есть бумаги, — начал было Марк, но мужик, словно испугавшись собственной смелости, замахал на него руками, как на нечистую силу, и попятился к калитке.

— Не знаю! Ничего не знаю! Езжайте, откуда приехали, и не возвращайтесь! — выкрикнул он уже на ходу, быстро зашагав прочь, и его сгорбленная фигура в старой, заляпанной грязью фуфайке исчезла за дощатым забором, оставив Алису и Марка в полном недоумении.

Они проехали ещё немного, и уже на самой окраине деревни, где дома стояли совсем редко, уступая место заросшим бурьяном пустырям, им всё же удалось разговорить словоохотливого мальчишку лет двенадцати, который согласился показать дорогу за плитку шоколада, найденную Алисой в бардачке. Он ехал с ними на заднем сиденье, шмыгая носом и с любопытством разглядывая их вещи, и его худое, веснушчатое лицо с выражением какой-то взрослой, настороженной печали наводило на мысли о том, что этому ребёнку пришлось повидать в жизни немало такого, о чём детям знать не положено.

— Дяденька, а вы, правда, в дом Хозяев едете? — спросил он неожиданно, когда машина выехала за пределы деревни и углубилась в лес, где деревья стояли так плотно, что солнечный свет с трудом пробивался сквозь их кроны.

— В дом Вайсов, — поправил его Марк, не отрывая взгляда от дороги.

— Ну да, Хозяевами их у нас зовут, — кивнул мальчишка с таким видом, словно это само собой разумелось. — Давно уж так зовут. Раньше-то они ещё людьми были, так дед говорит. А потом... — он осёкся, словно испугавшись собственных слов.

— Что потом? — Алиса резко обернулась к нему, и в её голосе прозвучало такое напряжение, что мальчишка вздрогнул.

— Не знаю, — забормотал он, отводя взгляд. — Говорят, плохое что-то. Что они сами не свои стали. Что дом их по ночам дышит, как живой. А кто туда забредал, обратно не возвращался. Или возвращался, да уж лучше бы и не возвращался вовсе. Без глаз, без языка...

Марк хмыкнул, явно не принимая болтовню деревенского мальчишки всерьёз, но Алиса почувствовала, как по её спине пробежал ледяной холодок, словно кто-то прикоснулся к ней мокрой рукой. Она вцепилась в сумочку, лежащую на коленях, с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и с трудом удержалась от того, чтобы не попросить Марка остановить машину.

— А ты сам-то видел кого-нибудь из Хозяев? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

Мальчишка замялся, и в его глазах снова мелькнул тот же страх, который Алиса видела у старухи и у мужика с забором. Потом он наклонился вперёд и, понизив голос до едва слышного шёпота, словно боясь, что его услышит сам лес, ответил:

— Дед мой видел. Давно ещё, когда молодой был. Говорил, что у них глаза как у совы. Жёлтые, большие. И не мигают. Они тебя видят, а ты их — нет. Они всегда в доме. Всегда. Даже когда никого нет. Они ждут.

Дальше он показал лишь направление, вытянув руку в сторону тёмного, уходящего вглубь леса просёлка, и наотрез отказался ехать дальше, заявив, что ему туда нельзя, что мамка будет ругаться, что он и так уже нарушил все запреты, согласившись сесть в машину к чужакам. Он выскочил из автомобиля на ходу, едва тот замедлился на очередной кочке, и, бросив напоследок звонкое, полное неподдельного ужаса «Вы зря туда едете, зря!», исчез в подлеске, словно растворился в воздухе.

И вот теперь они здесь.

Особняк вырастал из тумана постепенно, по мере того как они приближались, и это было сродни какому-то кошмарному сновидению, когда ты идёшь вперёд, а то, что впереди, всё никак не приближается, и кажется, что ты топчешься на месте, хотя ноги твои движутся. Он был огромен, но не величествен, и в его облике не было ничего от той благородной старины, которую обычно ожидаешь увидеть, когда речь заходит о родовых поместьях. Напротив, в каждом камне, в каждой трещине, в каждом покосившемся архитектурном элементе чувствовалась какая-то ущербная, болезненная стать, словно дом был не построен, а вырос из этой земли, как растут гнилые грибы на старом пне, уродливые и неправильные. Два этажа из серого, потемневшего от времени и непогоды камня, мансарда с круглым окном, которое, казалось, смотрело на мир с немым укором, как огромное, затянутое бельмом око, высокие, узкие окна первого этажа, наглухо закрытые тяжёлыми деревянными ставнями, за которыми, казалось, пряталась сама тьма, и второй этаж, смотревший на пришельцев чёрными, мёртвыми провалами стёкол, в которых не отражалось ничего, даже слабый свет умирающего дня, — всё это производило впечатление невыносимой, давящей безысходности. Фасад пересекали глубокие, извилистые трещины, словно морщины на лице древнего старика, пережившего на своём веку слишком много горя. Правое крыло здания словно осело, вросло в землю, как больной зуб в десну, и от этого весь дом казался перекошенным, будто прихрамывающим на одну ногу. Крыша местами провалилась, обнажив тёмные, прогнившие стропила, и в этих дырах, как в открытых ранах, угадывались очертания каких-то тёмных пространств, уходящих вглубь здания, но, что удивительно, остальная часть крыши выглядела на удивление целой, даже тёмно-бордовая, почти чёрная черепица сохранила свой мрачный, зловещий цвет. Перед домом, на заросшей бурьяном площадке, чернел старый фонтан, чаша которого была наполовину засыпана землёй и прелыми листьями, а в центре, на почерневшем от времени постаменте, смутно угадывалась фигура какого-то мифологического существа — не то фавна, не то демона, не то какого-то ещё более древнего и чуждого человеку создания, чьё каменное лицо, искажённое гримасой то ли боли, то ли злобного торжества, было обращено к дому.

— Мда, — протянул Марк, выходя из машины и потягиваясь, чтобы размять затёкшие от долгой дороги ноги, и в его голосе Алиса уловила фальшивую нотку бодрости, призванную скрыть то неприятное чувство, которое, она была уверена, он тоже испытывал, просто не хотел показывать. — Как говорится, ремонт по-европейски. Но, согласись, колоритно. Настоящий готический сеттинг. Я бы мог написать здесь отличный роман, если бы, конечно, тут можно было найти розетку для ноутбука.

Алиса вышла следом, и в тот же миг земля под её ногами предательски просела, словно хотела засосать её, утянуть в свою сырую, холодную глубину. Она поёжилась и обхватила плечи руками, потому что прохладный, влажный воздух, поднимающийся от земли, пробирал до костей, проникая сквозь одежду, и это было тем более странно, что по календарю был ещё только конец сентября, а дневная температура в городе, откуда они приехали, позволяла ходить в лёгкой куртке. От дома веяло холодом, как от склепа, как от глубокой могилы, разрытой посреди ночи, и этот холод, казалось, не имел ничего общего с обычным осенним похолоданием.

— Марк, мне здесь не нравится, — произнесла она тихо, почти шёпотом, не потому что боялась, что её услышит кто-то посторонний, а потому что громкий голос в этом месте казался чем-то неуместным, почти кощунственным, как смех на похоронах.

— Алиса, ну перестань, — отмахнулся он, открывая багажник и принимаясь вытаскивать чемоданы, которые вдруг стали казаться ей невыносимо тяжёлыми, словно налились свинцом. — Это же просто старый дом. Ему лет двести, если не больше. Конечно, он обветшал. Здесь пахнет историей, разве не чувствуешь?

— Здесь пахнет смертью, — прошептала она, но так тихо, что он не услышал, а она не стала повторять, потому что знала, что он всё равно ответит какой-нибудь шуткой, которая ничуть не развеет её тревогу.

Марк достал чемоданы и, захлопнув багажник, бодро зашагал к массивной дубовой двери, сколоченной из потемневших, почти чёрных досок, скреплённых коваными железными полосами, которые, казалось, вросли в дерево за долгие годы. Алиса нехотя поплелась за ним, то и дело оглядываясь через плечо, потому что у неё было стойкое, необъяснимое ощущение, что за ними наблюдают, и не из дома, нет, а из леса, из этого мрачного, молчаливого леса, который окружил их со всех сторон, отрезав от всего мира. Тысячи невидимых глаз, казалось, буравили её спину, и она несколько раз резко оборачивалась, уверенная, что увидит кого-то между елями, но каждый раз это был лишь ветер, качнувший тяжёлую еловую лапу, или неясная тень, скользнувшая по стволу, или игра воображения, разыгравшегося на фоне усталости.

Марк тем временем уже возился с замком, и ключ, который он держал в руке, был под стать этому дому — огромный, с вычурной, замысловатой бородкой, похожий на ключ от старинного сундука, в котором хранились бы сокровища, если бы не был таким пугающе холодным на ощупь. Он получил его вместе с письмом от нотариуса, в отдельном бархатном мешочке, и уже тогда, в городе, этот ключ показался Алисе странным, но сейчас, здесь, у этой двери, он вдруг наполнился каким-то новым, зловещим смыслом. Марк вставил его в замочную скважину, которая, как заметила Алиса, была выполнена в форме цветка — странный, необычный выбор для дверного замка, наводящий на мысли о том, что хозяева этого дома были людьми неординарными, — и попытался повернуть.

— Заело, — процедил он сквозь зубы, налегая на ключ всем своим весом, и в этот момент Алисе вдруг отчаянно, до слёз захотелось, чтобы дверь не поддалась, чтобы замок заклинило намертво, чтобы старый механизм, проржавевший за долгие годы бездействия, отказался впускать их в этот дом, чтобы им не осталось бы ничего, кроме как развернуться и уехать обратно, в город, в их маленькую, но такую уютную квартиру, где нет ни этих стен, ни этого тумана, ни этой давящей тишины. Но судьба, как известно, любит злые шутки, особенно с теми, кто добровольно суёт голову в петлю. Раздался глухой, низкий щелчок, за ним ещё один, и дверь, издав протяжный, леденящий душу скрип, который, казалось, доносился не из дверных петель, а из самой глубины веков, из самых тёмных глубин истории этого дома, начала медленно, неохотно отворяться, словно приглашая их войти в своё чрево.

Первым, что они почувствовали, был запах. Он ударил в ноздри, как невидимая волна, густой, спёртый, удушающий запах, состоящий из множества компонентов, каждый из которых был по-своему неприятен, а вместе они создавали ту неповторимую, тошнотворную вонь, какую можно ощутить лишь в очень старых, давно заброшенных зданиях, где десятилетиями никто не открывал окон и не впускал свежий воздух. Это был запах пыли, старого, рассохшегося дерева, тлена, сырости, какой-то древней, застоявшейся гнили и ещё чего-то неуловимо сладковатого, приторного, отчего к горлу немедленно подступила тошнота, а в висках застучала кровь. Это был запах разложения, но не такого, какое бывает, когда разлагается что-то маленькое и незначительное, а такого, какое сопровождает процесс гниения чего-то огромного, древнего, пропитавшего собой все эти стены, все эти полы, весь этот воздух.

Марк переступил порог первым, и его фигура, освещённая слабым светом из дверного проёма, на мгновение показалась Алисе чужой, почти незнакомой, словно дом уже начал менять их, перестраивать под себя, как перестраивает организм чужеродный вирус. Алиса, помедлив несколько секунд, последовала за ним, потому что оставаться одной на пороге было ещё страшнее, чем войти внутрь, и в тот же миг её окутал сумрак, который, казалось, имел свою собственную плотность, свою собственную температуру, свой собственный, едва уловимый запах. Внутри было темно, почти так же темно, как ночью, и лишь слабый свет умирающего дня, окрашенный в багровые тона заката, просачивался сквозь узкие щели в ставнях, рисуя на полу бледные, дрожащие полосы, в которых медленно, словно нехотя, танцевали мириады пылинок, поднятые в воздух их шагами. Тишина, навалившаяся на них внутри, была ещё более абсолютной, чем снаружи, если это вообще было возможно, и она не просто давила на уши — она звенела, гудела, вибрировала на какой-то неслышимой частоте, от которой ныли зубы и болела голова. Казалось, сам воздух здесь был мёртвым, неподвижным, застывшим навсегда в тот момент, когда последний живой человек покинул этот дом, и каждый их шаг, каждый шорох одежды, каждый вдох отдавался эхом в пустых провалах комнат, разлетаясь по дому и возвращаясь обратно искажённым, неузнаваемым.

— Эй, здесь есть кто-нибудь? — крикнул Марк, и его голос прозвучал жалко, потерянно, словно голос маленького мальчика, заблудившегося в огромном, тёмном лесу, где нет ни дороги, ни надежды на спасение. Эхо подхватило последнее слово и разнесло его по всему дому, по всем этажам, по всем коридорам и комнатам, исказив до неузнаваемости, превратив в какой-то невнятный, шуршащий шёпот, который, казалось, издевательски повторял: «кто-нибудь... кто-нибудь... кто-нибудь...», пока не затих где-то в глубине здания, словно проглоченный темнотой.

— Похоже, никого, — констатировал он, ставя чемоданы на пол, и от этого нехитрого действия поднялась такая туча пыли, что Алиса закашлялась. — Свет бы найти. Не сидеть же в темноте.

Алиса стояла посреди просторного холла, не в силах пошевелиться, потому что ей казалось, что стоит ей сделать шаг, как она провалится в какую-нибудь щель между половицами, уйдёт под пол, в тёмное, сырое подполье, откуда уже никогда не выберется. Внутри дом казался ещё больше, чем снаружи, и это было странно, потому что обычно внутреннее пространство здания кажется меньше внешнего, но здесь, в этом полумраке, где стены терялись в темноте, а потолок уходил куда-то вверх, в недосягаемую черноту, всё было наоборот. Ввысь, к невидимому во мраке потолку, уходила широкая каменная лестница с истёртыми, выщербленными ступенями, разделяющаяся на втором этаже на два крыла, уходящих в противоположные стороны дома, и оттуда, сверху, из этой черноты, казалось, кто-то смотрел на них, не мигая, не дыша, просто наблюдая. Стены были завешаны гобеленами, настолько выцветшими и потемневшими от времени, что сюжеты на них уже невозможно было разобрать, и лишь смутные, размытые силуэты угадывались в их складках, как призраки, застывшие в вечном танце или в вечной агонии. Массивная мебель, укутанная в толстые, пыльные чехлы, стояла вдоль стен, и в неверном свете, проникающем сквозь щели в ставнях, она напоминала притаившихся в темноте чудовищ, готовых в любой момент сбросить свои покровы и броситься на незваных гостей. Огромная хрустальная люстра, свисающая с невидимой в темноте цепи, тускло поблескивала в полумраке, словно гигантская паутина, усыпанная мёртвыми, не светящимися светлячками, и Алисе вдруг показалось, что она медленно покачивается, хотя никакого сквозняка в холле не было.