Нечистая
В этом свете шёпот, который ещё недавно был таким громким, вдруг стал казаться чемто далёким, почти выдумкой. Как будто огонь, такой простой и грубый, не оставлял места для того, что нельзя потрогать.
Марья стояла, глядя на огонь, и плечи её вздрагивали — не то от холода, не то от того, что слова, брошенные в меня, теперь возвращались к ней самой, били по вискам, напоминая, что сказать такое ребёнку — значит взять на себя тяжесть, которую не всякий взрослый выдержит.
Пламя трепетало, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Они ползли по брёвнам, цеплялись за щели, сплетались в узоры, похожие на чьито лица — или на воспоминания, которые лучше не вспоминать.
— Тело сожгут на закате, — сказала она, будто отчитывалась перед кем-то. — Как положено для нечистой. Приду, прослежу, чтоб по обычаю.Она помолчала.— А ты будешь жить. Может. Не потому, что я тебя хочу. А потому, что брат мой… — голос её дрогнул, запнулся. — …не вернулся. И не вернётся, покуда ты тут. А мне его жалко. Вот и весь сказ.
Она выдохнула — тяжело, будто сбрасывала с плеч мешок.— А ты спи, — сказала глухо, почти без голоса. — Если можешь.
Шаги её затихли за дверью. И я осталась одна.
В темноте было проще слышать шёпот. Он всё ещё звучал где-то глубоко внутри, но теперь он был не таким уверенным. Он больше не приказывал и не объяснял, а будто спрашивал: «Ты слышишь меня?».
Я кивала в темноту, хотя никто не мог этого увидеть.— Слышу, — шептала я, даже если звук получался только в голове.
Но с каждым разом шёпот становился тише, словно ему становилось всё труднее пробиваться сквозь запах печной сажи, сквозь скрип половиц, сквозь эту чужую, тяжёлую тишину.
И в какой-то момент я поняла, что если не сделаю что-то прямо сейчас, он исчезнет совсем.Тогда я открыла рот.
И закричала.
Глава 3. Не уходи
Крик вышел булькающим, младенческим, бессмысленным для чужих ушей. Но для меня он был громче грома.
Я кричала не от боли — я цеплялась за звук, как за верёвку над пропастью, будто только он мог удержать тот тихий голос, который всё тише шептал где-то внутри: «Не отпускай. Слышишь?».
А потом дверь скрипнула. Не так, как от тяжёлых шагов отца, не так, как от суетливого шёпота соседок. Этот звук был другим — уверенным, будто тот, кто шёл, знал, что здесь происходит, и всё равно шёл.
Тётя вошла, подхватила меня. Её руки были грубыми, сухими, но в этом подхвате не было ни ярости, ни нежности — только привычка делать то, что надо, даже если не хочется.Она сунула мне в рот тряпицу с отваром — я чувствовала горечь и сладость одновременно, и от этого странного вкуса на мгновение стало легче: мир сузился до одного ощущения, до одной точки, где не было ни тишины, ни шёпота, ни страха.
— Чего орёшь? — буркнула она. — Жива же.
Я не ответила.
Только чувствовала, как она поправляет одеяло кончиками пальцев, брезгливо, словно я была горячей. Как отворачивается, когда я не вижу, и крестится — мелко, быстро, будто сама не верила, что это поможет, но остановиться уже не могла.
Я не плакала от боли. Я плакала, потому что боялась, что шёпот уйдёт. Что вместе с ним исчезнет и та часть меня, которая знала больше, чем положено младенцу. Которая помнила коридоры, лица в камне, золотой свет и тишину, в которой не было ни границ, ни времени.А теперь эта тишина наступала с другой стороны — из самой избы, из её углов, из тяжёлого дыхания Марьи, из запаха дыма и кислого молока. Она хотела вытеснить всё, что было «до», все что было мною.
— Первый крик ребёнка — это договор, — вдруг сказала Марья, будто отвечая не мне, а какой-то своей давней мысли. — Он говорит: я остаюсь. Даже если никто не хочет, чтобы он оставался.
Она посмотрела на меня так, будто пыталась разглядеть сквозь кожу то, что заставляло меня кричать. Будто хотела понять, что именно тянет меня назад, в ту темноту, где я ещё не была этой девочкой на её руках.
— Ну ладно, ладно, — пробормотала она, и в этом «ладно» прозвучало что-то новое. Не раздражение, а будто уступка. — Покричи ещё немного. Пусть выйдет. А потом будем жить.
И я кричала.
Потому, что в этом крике ещё оставалось эхо того голоса, который шептал мне из глубины.Он не ушёл совсем. Он просто спрятался — туда, где его не достанет ни запах дыма, ни тяжёлый взгляд Марьи, ни эта чужая, жёсткая жизнь.Он ждал.Ждал, когда я стану старше. Когда смогу звать его не плачем, а словом.
Я закрыла глаза. Мир вокруг становился всё плотнее, всё тяжелее, и в нём не оставалось места для шёпота, который говорил на языке, которого никто здесь не знал. И я отпустила.
Теперь мне предстояло учиться по-другому.
По звуку ложки о миску.
По скрипу половицы.
По тому, как Марья отворачивается, когда думает, что я не вижу.
Мне предстояло научиться жить в этом мире, где слова были редкими, а тишина — самой громкой вещью на свете, которая не утешает, не дает ответов.
Гла
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов