Нечистая

В этом свете шёпот, который ещё недавно был таким громким, вдруг стал казаться чемто далёким, почти выдумкой. Как будто огонь, такой простой и грубый, не оставлял места для того, что нельзя потрогать.

Марья стояла, глядя на огонь, и плечи её вздрагивали — не то от холода, не то от того, что слова, брошенные в меня, теперь возвращались к ней самой, били по вискам, напоминая, что сказать такое ребёнку — значит взять на себя тяжесть, которую не всякий взрослый выдержит.

Пламя трепетало, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Они ползли по брёвнам, цеплялись за щели, сплетались в узоры, похожие на чьито лица — или на воспоминания, которые лучше не вспоминать.

— Тело сожгут на закате, — сказала она, будто отчитывалась перед кем-то. — Как положено для нечистой. Приду, прослежу, чтоб по обычаю.Она помолчала.— А ты будешь жить. Может. Не потому, что я тебя хочу. А потому, что брат мой… — голос её дрогнул, запнулся. — …не вернулся. И не вернётся, покуда ты тут. А мне его жалко. Вот и весь сказ.

Она выдохнула — тяжело, будто сбрасывала с плеч мешок.— А ты спи, — сказала глухо, почти без голоса. — Если можешь.

Шаги её затихли за дверью. И я осталась одна.

В темноте было проще слышать шёпот. Он всё ещё звучал где-то глубоко внутри, но теперь он был не таким уверенным. Он больше не приказывал и не объяснял, а будто спрашивал: «Ты слышишь меня?».

Я кивала в темноту, хотя никто не мог этого увидеть.— Слышу, — шептала я, даже если звук получался только в голове.

Но с каждым разом шёпот становился тише, словно ему становилось всё труднее пробиваться сквозь запах печной сажи, сквозь скрип половиц, сквозь эту чужую, тяжёлую тишину.

И в какой-то момент я поняла, что если не сделаю что-то прямо сейчас, он исчезнет совсем.Тогда я открыла рот.

И закричала.