Та, что явилась в День Всех Влюбленных

Храм Змеи

Они говорили до самого рассвета.

Крысолов — или, как он попросил себя называть, Маркус — сидел в кресле у окна, закутавшись в старый плед, который Валентин нашел в шкафу. Его лицо, еще недавно казавшееся лицом опустившегося нищего, теперь выглядело иначе. В нем проступили черты, скрытые годами грязи и притворства: высокий лоб, прямой нос, резко очерченные скулы. Глаза, глубокие и темные, горели внутренним огнем, который не могли погасить ни годы, ни потери.

Девушка сидела рядом с ним, на полу, поджав ноги, и не сводила с него глаз. Валентин устроился на подлокотнике дивана, чувствуя себя лишним в этой сцене воссоединения, но в то же время понимая, что без него этот разговор не состоится.

— Итак, — произнес Маркус, глядя на догорающие свечи. — Ты хочешь знать правду. Всю правду. Но правда — это оружие, Валентин. Она может ранить так же, как нож. Ты готов?

— Да.

— И ты понимаешь, что после того, как я расскажу, пути назад не будет?

— Понимаю.

Маркус усмехнулся.

— Хорошо. Тогда слушай. И не перебивай.

Он наклонился вперед, опершись локтями о колени. Свечи отбрасывали на его лицо причудливые тени, и в этот момент он был похож на древнего сказителя, хранящего знания, которые не должны были дожить до наших дней.

— Все началось задолго до того, как этот город появился на картах. Тогда здесь не было ни улиц, ни домов, ни театра. Только море. Огромное, холодное, живое. И на берегу стоял храм. Его построили те, кто пришел с севера, — люди, поклонявшиеся силам, которые ныне забыты. Главной из этих сил была богиня, чье имя я назвал: Моррина.

— Богиня моря, — прошептал Валентин.

— Не только моря. Памяти. Воды. Снов. Она была триединой, как сама стихия. Ей подчинялись волны, приливы и отливы, штормы и штили. Но главное — ей подчинялась память. Она знала все, что было, и все, что будет. И она могла дарить эти знания тем, кого считала достойными.

— Жрицам?

— Да. В храме служили женщины. Они называли себя Дочери Моррины. Их выбирали из самых красивых и одаренных девочек. Их учили танцу, который был не просто искусством, а способом общения с богиней. Через танец они рассказывали ей о людях, о войнах, о рождении и смерти. Через танец они получали пророчества.

Девушка вздрогнула.

«Танец... как у меня».

— Да, дитя. Ты — одна из них. Последняя.

— Откуда вы знаете? — спросил Валентин.

— Потому что я тоже из этого рода. Мужчины не могли служить богине напрямую, но они могли защищать храм. Они были стражами. Хранителями. Мой отец был хранителем, и его отец, и отец его отца. Эта ноша передавалась по мужской линии.

Маркус помолчал, собираясь с мыслями.

— Храм процветал много веков. Город рос вокруг него, но храм оставался его сердцем. Дочери Моррины танцевали, хранители защищали, люди приходили за советом и благословением. Все было... гармонично.

— А потом что-то изменилось?

— Пришел он. — Маркус сжал кулаки. — Импресарио.

— Кем он был?

— Никто не знает его настоящего имени. Он появился как бродячий актер. Красивый, обаятельный, с голосом, который завораживал. Он пришел в город с труппой лицедеев и попросил разрешения дать представление у стен храма. Жрицы согласились — они были добрыми и открытыми.

Маркус горько усмехнулся.

— Это была их ошибка. И моя тоже. Я тогда был молод, служил в страже. Я видел, как он смотрел на храм. В его глазах был голод. Но я не придал этому значения. Думал, это зависть бедняка к богатству.

— Он хотел разрушить храм?

— Не разрушить. Завладеть. Он хотел силу, которой обладали жрицы. Хотел, чтобы люди поклонялись ему так же, как они поклонялись Моррине. Он был одержим властью. И он нашел способ.

— Какой?

— Он влюбил в себя одну из жриц. Самую молодую. Самую талантливую. Ее звали... — Маркус запнулся. — Ее имя стерто из памяти. Никто не помнит его. Даже я.

Валентин заметил, как девушка вздрогнула при этих словах.

— Он пообещал ей свободу, — продолжил Маркус. — Сказал, что выведет ее из храма, покажет мир. Она была юной и наивной. Она поверила. И в ночь полнолуния, когда жрицы готовились к великому танцу, она открыла ему ворота.

— Он вошел?

— С огнем. Импресарио привел с собой наемников. Они подожгли храм. Жрицы погибли в пламени. Те, кто выжил, разбежались. А он... он вошел в святая святых, туда, где хранился источник силы Моррины.

— Источник?

— Вода, Валентин. Священная вода. Она была в каменной чаше в центре храма. Говорят, эта вода помнила все — каждое событие, каждую жизнь, каждую смерть. Она была связующим звеном между миром людей и миром богини.

— И он ее забрал?

— Он выпил ее. Всю. До дна. — Маркус закрыл глаза, словно воспоминание причиняло ему боль. — И вместе с водой в него вошли все знания, которые хранила Моррина. Все страдания, которые помнила вода. Вся боль мира.

Валентин почувствовал, как по спине пробегает холод.

— Он стал тем, кем стал, — прошептал он.

— Да. Вода сожгла его человеческую сущность. Он стал существом, питающимся болью. Бессмертным, но проклятым. Он больше не был человеком. Он стал... вместилищем.

— А храм?

— Сгорел. На его месте построили театр. Импресарио, обладая украденной силой, создал место, где страдание стало искусством. Он собирал людей, сломленных жизнью, и превращал их в актеров. Но главным его экспонатом всегда были Дочери Моррины.

— Но они погибли.

— Не все. Некоторым удалось спастись. Они бежали, скрывались, рожали детей. Их кровь передавалась из поколения в поколение. И рано или поздно в их роду рождалась девочка, в которой пробуждался дар. Импресарио находил таких. Он чувствовал их.

— Как он находил?

— По запаху. По силе. По снам. Они сами шли к нему, как мотыльки на пламя. Их тянуло, потому что в них жила память воды. А он был этой водой.

Маркус посмотрел на дочь.

— Ты — последняя. Я искал тебя много лет. Он украл тебя, когда ты была ребенком. Убил твою мать, сжег наш дом. Я остался жив только потому, что он не считал меня угрозой. Он думал, что я — простой рыбак. Он не знал, что в моих жилах течет кровь хранителей.

— Почему вы не спасли ее раньше? — снова спросил Валентин.

— Я пытался. Много раз. Но цепь была зачарована. Импресарио вплел в нее свою волю. Только тот, кто связан с ней судьбой, мог разорвать ее. — Маркус посмотрел на Валентина. — Ты.

— Откуда вы знали, что это я?

— Я ждал. Двадцать лет. Наблюдал за городом, за театром, за людьми, которые приходили на представления. И однажды увидел тебя. Ты был красив, да, но не это главное. В твоих глазах было узнавание. Ты смотрел на нее не как на игрушку. Ты смотрел, как смотрят на потерянную часть себя.

Валентин опустил глаза.

— Я не понимал этого. Просто чувствовал.

— Это и есть связь. Вы созданы друг для друга. Так было задумано богиней. Она предвидела, что однажды Импресарио украдет ее силу. И она оставила... ключ.

— Какой ключ?

— Тебя. И ее. Вы — две половины одного целого. Она — вода. Ты — огонь. Вместе вы можете восстановить равновесие.

— Огонь? — Валентин нахмурился. — Я не чувствую в себе никакого огня.

— Пока не чувствуешь. Но он в тебе. Дремлет. Твоя красота, твоя страсть, твоя ярость — все это проявления огня. Ты — потомок тех, кто когда-то сжег храм. Но, в отличие от Импресарио, ты можешь направить эту силу во благо.

Валентин потрясенно молчал. Он — потомок наемников, которые помогли уничтожить храм? Это объясняло многое. Его вечное чувство вины, его тягу к разрушению, его одержимость красотой.

— Что мы должны делать? — спросил он наконец.

— Вернуться к истокам. Вы должны вспомнить, кем были. Она — свою истинную природу. Ты — свою. Для этого нужно найти то, что осталось от храма.

— Что осталось?

— Вода. Не та, что выпил Импресарио, а ее сестра. Когда он пил из чаши, несколько капель упали на землю и ушли в почву. Из них вырос источник. Он скрыт где-то под городом. Если вы найдете его и выпьете эту воду, к вам вернется память. А вместе с ней — сила.

— Где этот источник?

— Этого я не знаю. Я искал его много лет, но безуспешно. Возможно, он под театром. А возможно, где-то в другом месте. — Маркус вздохнул. — Но есть способ найти его. Вода зовет воду. Твоя дочь, — он кивнул на девушку, — может почувствовать его, если окажется рядом.

Девушка подняла голову.

«Я слышу его. Иногда. Во сне. Он поет мне».

— Что поет?

«Колыбельную. Ту самую, что пела мать. Она зовет меня домой».

Маркус улыбнулся — грустно, с болью.

— Это не колыбельная, дитя. Это призыв. Вода зовет тебя.

Валентин встал и подошел к окну. За стеклом занимался серый рассвет. Город просыпался, не подозревая о том, что под его улицами спрятана древняя тайна.

— Значит, мы должны найти этот источник, — сказал он. — И выпить из него.

— Да. Но осторожно. Импресарио тоже ищет его. Он знает, что источник существует, и боится, что вы доберетесь до него первыми.

— Почему он сам не выпил из него раньше?

— Потому что не может. Источник защищен. Он открывается только тем, в ком течет кровь Дочерней Моррины. Импресарио — чужак. Он украл силу, но не кровь.

— А я? Во мне нет крови жриц.

— В тебе — кровь хранителей. Этого достаточно. Ты — защитник. Она — жрица. Вместе вы сможете открыть источник.

Валентин обернулся к девушке. Она смотрела на него, и в ее глазах была решимость, которой он не видел раньше.

«Мы найдем его. Я знаю».

— Да. Найдем.

Маркус поднялся. Его движения были медленными, усталыми, словно годы, прожитые на улице, вдруг навалились на него всей тяжестью.

— Но сначала вам нужно отдохнуть. Вы оба измотаны. А я... — он покачнулся, и Валентин бросился поддержать его. — Я слишком стар для таких ночей.

— Вы останетесь здесь, — сказал Валентин. — Это не обсуждается.

Маркус усмехнулся.

— Принимаю. Но только до вечера. Потом я уйду.

— Куда?

— У меня есть свои дела. Нужно разведать, что затевает Импресарио. Он не отступит так просто. — Он посмотрел на дочь. — Береги ее.

— Клянусь.

Маркус кивнул и, тяжело ступая, направился в спальню. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом.

Валентин и девушка остались в гостиной вдвоем. Свечи давно догорели, и комната тонула в сером полумраке. За окном падал снег — мелкий, редкий, как пепел.

— Как ты? — спросил Валентин.

«Странно. Мне кажется, что я сплю. Что все это — сон, который вот-вот закончится».

— Это не сон.

«Но это так... невероятно. Мой отец жив. Я — жрица древней богини. Ты — мой защитник». — Она посмотрела на него. «А если я не справлюсь? Если не смогу быть той, кем должна?»

— Ты уже та, кем должна быть. Просто еще не помнишь об этом.

«А ты? Ты помнишь, кем должен быть?»

Валентин задумался.

— Нет. Но я знаю, что должен быть рядом с тобой. Это единственное, в чем я уверен.

Она встала и подошла к нему. Их разделял всего шаг, но Валентину казалось, что между ними — пропасть.

«Мне страшно», — призналась она.

— Мне тоже.

«Но тебе не видно».

— Я научился прятать страх. Он был моим постоянным спутником.

«Научи меня».

— Не нужно. Страх — это не слабость. Он делает нас живыми. Главное — не давать ему управлять собой.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы были теплыми, и Валентин почувствовал, как по телу разливается покой.

«Ты всегда знаешь, что сказать».

— Я просто говорю то, что чувствую.

«Это и есть самое главное».

Они стояли так несколько минут, не говоря ни слова. Потом Валентин взял ее за руку и повел к дивану.

— Отдохни. Тебе нужно набраться сил.

«А ты?»

— Я посижу рядом. Охранять буду.

Она улыбнулась — слабо, но тепло.

«Мой защитник».

— Всегда.

Она легла на диван, свернувшись калачиком, и вскоре уснула. Валентин укрыл ее пледом и сел в кресло напротив. Сон не шел. Слишком много мыслей роилось в голове.

Он смотрел на спящую девушку и думал о том, что рассказал Маркус. Храм, богиня, священная вода. Все это звучало как легенда, но он видел достаточно, чтобы поверить. И все же что-то не давало ему покоя.

Он встал и подошел к книжному шкафу. Его взгляд упал на старую книгу в кожаном переплете — сборник местных легенд и преданий. Он купил ее много лет назад у букиниста и так и не открыл.

Теперь он достал ее и начал листать. Бумага была желтой, хрупкой, пахла пылью и временем. На страницах — гравюры: морские богини, змеи, храмы, танцующие женщины.

И вдруг он замер.

На одной из гравюр была изображена девушка. Она танцевала на берегу моря, и вокруг нее кружились волны, образуя спираль. Ее лицо было обращено к небу, а в руках она держала змею.

Он прочитал подпись:

«Дочь Моррины, принимающая дар».

Валентин почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он перевернул страницу. Дальше шла глава, озаглавленная: «Огонь и вода: пророчество о последнем танце».

Он начал читать.

«Когда две половины единого целого встретятся в городе, где зима не отпускает, начнется последний танец. Вода вспомнит, огонь восстанет. И тогда падет театр, построенный на крови. Но берегитесь: тот, кто пьет из источника, платит собой. Свобода обретается лишь через жертву. И не всякий, кто войдет в воду, выйдет из нее живым».

Валентин откинулся на спинку кресла. Слова пророчества жгли, как угли.

«Не всякий, кто войдет в воду, выйдет из нее живым».

Он посмотрел на спящую девушку.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — прошептал он. — Чего бы мне это ни стоило.

И где-то глубоко под городом, в темных недрах, вода источника проснулась. Она почувствовала, что ее зовут.

И начала свой подъем.