Мультипликатор

— Поздно! Я изучала скорочтение. Двенадцать фамилий. Какой-то Архипов сверху. Ты кого-то выбираешь?

— Я выбираю, кого лечить дальше, — сказал Илья, тщательно подбирая слова, будто разница была принципиальной.

— Ты выбираешь, кому жить?

— У меня один прибор и десятки людей, которым он нужен прямо сейчас. Кого-то придётся лечить раньше остальных. Я предпочитаю, чтобы это решалось не по деньгам и не по знакомству.

— А по чему?

— По пользе. Архипов двадцать лет учит студентов, которые потом лечат людей. Он важнее для планеты, чем случайный бизнесмен, который хочет купить себе ещё пятнадцать лет к своей яхте.

Марина молчала несколько секунд, потом сказала спокойно, без всякого назидания в голосе:

— Знаешь, ты лечил меня и не спрашивал, полезна ли я планете. Я вот, например, пишу расследование про городскую свалку, которую закрыли на бумаге, а на деле она травит три посёлка. Если бы вы с Геной свою таблицу применили ко мне, я не уверена, что прошла бы отбор.

— Гену не впутывай! Он ничего не знает про мой список.

Больше Илья ничего не ответил, потому что ответить было нечего.

Вечером того же дня в лабораторию на коляске приехал профессор Архипов. Не приехал — его привезла жена, Нина Павловна — маленькая, сухая, с лицом, на котором усталость отпечаталась так глубоко, что стала чертой характера. Она вывезла коляску из багажника, пересадила мужа. Архипов сидел прямо, не горбясь, но руки лежали на подлокотниках неподвижно — пальцы не двигались. Ноги — не двигались. Голова — чуть наклонена. Рассеянный склероз. Последние два года.

Илья вышел на крыльцо. Архипов поднял голову, улыбнулся. Улыбка — кривая, левый угол рта не поднимался. Но глаза — живые, светлые, с прищуром.

— Дёмин, — сказал он. — Ты похудел.

— Вы тоже, — сказал Илья.

— Я болею. У тебя какой повод?

— Работаю.

— А-а. Это старая болезнь. Знаю. Сам болел, пока Нина не пригрозила разводом.

Нина Павловна покатила коляску к входу. Не улыбнулась. За два года болезни мужа она научилась не улыбаться на пустые фразы. Илья взялся помочь с порогом. Нина Павловна отдёрнула ручку коляски — привычным, отработанным движением.

— Я сама.

Гена встретил их в коридоре. Пожал Архипову руку — ту, которая ещё двигалась, левую. Архипов пожал в ответ. Крепко, насколько мог.

— Геннадий? Вы тоже здесь?

— Тоже, — сказал Гена. — Хотя я говорил Илье, что «тоже» — это слово соучастника, а не свидетеля.

Архипов усмехнулся.

В лаборатории Илья придвинул стол. Уложил на него поролоновый мат, простыню. Архипов смотрел. Нина Павловна стояла у двери, сложив руки. Гена — у осциллографа, делая вид, что проверяет показания.

— Виктор Семёнович, — сказал Илья, — я не знаю, как сказать. Поэтому скажу прямо.

— Так и скажи.

— Я нашёл прибор. Не изобрёл — нашёл. Он умеет делать то, чего не умеет наша медицина. Он может отделить больные клетки от здоровых и переписать их ДНК.

Архипов смотрел на него. Лицо — без выражения. Не недоверие — ожидание. Он ждал, пока Илья скажет всё.

— Я хочу попробовать на вас. Прямо сейчас.

Тишина. Нина Павловна у двери — не шевелилась.

— Илья, — сказал Архипов, — я профессор нейробиологии. Тридцать лет. Я знаю, что такое клиническое испытание. Протокол. Информированное согласие. Этический комитет. У тебя есть что-нибудь из этого?

— Нет.

— Тогда на каком основании ты предлагаешь мне лечь на стол?

Илья открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— На основании того, что вам осталось от шести до двенадцати месяцев. И что через год вас не будет. И что я могу это изменить.

Архипов молчал. Долго. За окном — ветер, шуршал по жести водостока. Нина Павловна почти не дышала.

— Покажи, — сказал Архипов.

Илья достал цилиндр из ящика. Положил на стол. Архипов посмотрел на него. Наклонил голову.

— Что это?

— Не знаю. Три года пытаюсь понять. Реагирует на больные клетки. Вытягивает их, формирует структуру снаружи тела. Потом переписывает ДНК и возвращает обратно.

— Материал?

— Не определяется.

— Источник энергии?

— Похоже, что собственный, но прибор активируется внешним СВЧ-излучением.

— Происхождение?

— Тунгуска. Болото. Двадцать километров от ближайшего дерева.

Архипов протянул правую руку. Пальцы двигались — медленно, с усилием, но двигались. Коснулся поверхности цилиндра. Илья не остановил его. Пальцы Архипова легли на гладкую поверхность — и замерли. Глаза расширились.

— Тёплый, — сказал он. — И... гудит.

— Вы слышите?

— Слышу. Низкий. Как трансформатор.

Марина слышала. Архипов слышал. Илья слышал. Гена — нет, но Гена не был больным и не был вылеченным.

Архипов убрал руку.

— Риски?

— Не знаю. Я сделал это один раз. Женщина с меланомой. Она жива. Здорова.

— И больше — никого?

— Никого.

Архипов посмотрел на Нину Павловну. Та стояла у двери, прижав ладонь к груди. Не плакала. Не говорила. Ждала.

— Нина, — сказал Архипов.

— Не надо, — сказала она. — Не спрашивай меня. Я не решаю. Ты решаешь.

— Я не могу решить.

— Ты не можешь решить за себя? Это твоя жизнь. Твоя болезнь. Твой… — она посмотрела на цилиндр. — Твой шанс.

Архипов закрыл глаза. Секунды шли. Гена почти перестал дышать. Илья стоял неподвижно.

— Ладно, — сказал Архипов. — Но при одном условии.

— Каком?

— Ты объяснишь мне каждый шаг. Каждый. Я хочу понимать, что происходит с моим телом. Не как пациент — как учёный. Я не подопытный.

— Договорились.

Гена помог переложить Архипова на стол. Профессор был лёгкий — кости и кожа, мышечная масса почти отсутствовала. Нина Павловна поправила простыню. Руки дрожали. Гена отвёл её в сторону, усадил на стул.

Илья стоял над Архиповым. Цилиндр — в правой руке. Левая — на модуляторе.

Илья, впервые управляя цилиндром через новую, откалиброванную плату — а не через тот черновой контроль, что был у него в руках с Мариной, — поднёс прибор к его груди на расстояние вытянутой ладони.

Несколько секунд не происходило ничего. Потом кожа Архипова под тонкой рубашкой начала светиться изнутри — неярко, тёмно-багровым, будто под кожей включили слабую лампу. Свет проступал неровно: где-то ярче, где-то почти незаметно, обрисовывая контуры, которые не имели никакого отношения к анатомии, но были подчинены какой-то своей, внутренней логике поражения. Затем свет начал отделяться от тела — медленно, как след от сигареты в неподвижном воздухе, — и постепенно принял очертания человеческой фигуры, повторяющей позу лежащего Архипова, только приподнятой над ним сантиметров на двадцать.

— Господи, — прошептал Архипов, не поднимая головы, скосив глаза настолько, насколько мог. — Это что, я?

— Это то, чем вы больны, — сказал Илья. — Форма повторяет тело, потому что клетки, которые я вытягиваю, находятся именно там, где вы их носите.

Призрачная фигура держалась в воздухе неподвижно, чуть заметно покачиваясь, и Илья, включив второй режим, услышал знакомый высокий звук — тонкий, стеклянный, будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю бокала. Тёмно-багровый оттенок призрака начал бледнеть, проходя через грязно-розовый к чистому, почти зимнему голубоватому свету. Три минуты Илья держал цилиндр совершенно неподвижно, потому что знал: дрогнет рука — и то, что сейчас переписывается, будет потеряно навсегда.

— Дышите ровно, Виктор Семёнович, — сказал он, не отрывая взгляда от призрака. — Постарайтесь не двигаться.

— Я тут вообще-то профессор, а не покойник, — ответил Архипов, впрочем послушно замерев.

— Вы первый в моём списке, профессор!

— В списке?

Илья понял, что сказал лишнего и резко прервал разговор фразой "Не шевелитесь!"

Когда голубой силуэт наконец втянулся обратно в тело, Архипов лежал ещё около минуты, дыша чуть глубже обычного, а потом сел с осторожностью человека, проверяющего, не сон ли это. Он медленно поднялся на ноги. Коляска ему больше была не нужна. Но передвигался он с осторожностью, т.к. мышцы сильно ослабли.

— Это чудо, — сказал он.

— Это физика, — ответил Илья. — Просто физика, до которой мы ещё не доросли.

Уходя своими ногами, Архипов остановился в дверях и, наполовину обернувшись, тихо спросил:

— По какому принипу вы составляли список?

— По личным ощущениям. Это должны быть важные для планеты люди.

— Важные?

— Да. Например Вы! Преподаватель, который учит студентов медицине — это важный человек. Благодаря переданным знаниям будут спасены тысячи жизней. Я — Мультипликатор.

— А, мэр или Президент? Их же знают миллионы. Они могут влиять на огромные массы людей. Вот где мультипликативный эффект.

— Можно я не буду отвечать? — усмехнулся Илья.

— Кто ещё в вашем списке, молодой человек?

— Не важно, — сказал Илья, повторив собственную фразу, сказанную Марине раньше, и почувствовал неловкость от того, как одинаково она прозвучала оба раза.

— Ну я уж не знаю на сколько я важен для планеты. Но чертовски приятно было оказаться в вашем списке. Жить, как оказалось — прекрасно! Спасибо, Илья!