Чердак

— Ты похудела, — сказал он.

— Игорь, — сказала Анна. — Я беременна.

Он не сразу понял. Она видела, как слова доходили до него медленно, с задержкой, как свет далёкой звезды. Потом лицо его стало совсем белым.

— Сколько?

— Двенадцать недель. Врач говорит, роды в декабре.

— Двенадцать… — он сел на ступеньку и потёр лицо ладонями. — Это ведь ещё до… то есть тогда, когда мы ещё…

— Да. Ещё до.

Он молчал долго. Где-то за забором лаяла соседская собака, ветер шевелил высокую траву в одичавшем саду, и Анна вдруг поймала себя на странной мысли: именно так, наверное, в тот день у ворот стоял Николай, когда Вера говорила с ним в последний раз. Только Вера ему про ребёнка так и не сказала. В дневнике не было ни слова о письме в Тамбов.

— Ты хочешь его оставить? — спросил Игорь наконец, и в голосе его не было ни обвинения, ни надежды — только растерянность.

— Да.

— Ань… я не знаю, что сказать.

— Ничего не надо говорить. Я не прошу тебя ни о чём, — она села рядом, сохраняя между ними расстояние в одну ступеньку. — Я говорю тебе, потому что ты имеешь право знать. Не потому, что собираюсь тебя держать. И не потому, что хочу, чтобы ты вернулся из чувства долга.

— А если я хочу? — тихо спросил он. — Вернуться.

Она посмотрела на него внимательно, так, как смотрела в ту ночь, когда он признавался ей в Лене, — будто видела впервые. И с некоторым удивлением обнаружила, что ничего внутри не дрогнуло.

— Ты хочешь вернуться к Лене, — сказала она ровно. — Я бы поняла, если бы ты просто сказал мне это. Но ты хочешь вернуться к спокойствию. К привычке. А я не хочу быть чьей-то привычкой, Игорь. Даже ради ребёнка.

— Это нечестно.

— Нет. Это как раз честно. Впервые за долгое время.

Он ещё минуту сидел, глядя на свои руки, а потом спросил очень тихо, как спрашивают о чём-то, что боятся услышать:

— Можно… мне будет с ним видеться? Когда родится.

Анна почувствовала, как внутри что-то на миг сжалось и отпустило.

— Можно. Если захочешь. Не из обязанности — а потому что хочешь. Я не стану тебе мешать. И не стану ничего просить.

Он молча кивнул, так и не подняв глаз, и они ещё долго сидели рядом на тёплых от вечернего солнца ступеньках, не находя слов и не пытаясь нарушить установившуюся между ними тишину. Когда-то их связывали любовь, общие планы и уверенность в том, что они навсегда стали друг для друга семьёй. Теперь же им предстояло заново учиться быть рядом — без прежней близости, без невысказанных обещаний, без надежды вернуть всё, как было. Они больше не знали, кем станут друг для друга, но впервые за долгое время могли хотя бы не притворяться.

Когда его машина скрылась за поворотом, Анна поднялась на чердак. Она знала, что найдёт там, ещё не открыв дневника: на странице за этот день, в июне, Вера снова писала о своём страхе, о материнском молчании, о том, как трудно носить тайну одной. Ни слова о том, чтобы кому-то рассказать.

Анна провела пальцем по строчкам и вдруг ясно поняла: впервые за всё время она сделала не то, что было написано в этой книге. Не повторила. Не прожила по чужому сценарию.

Значит, он не всемогущ, — подумала она, и сердце забилось быстрее. Значит, можно по-другому.

Но тут же, следом, пришла другая мысль, холодная и тихая, и от неё Анна невольно вздрогнула: а если и это — тоже часть записи? Если любой её выбор, даже самый свободный, давно уже учтён где-то на тех пустых, светлых страницах в самом конце?

Внизу в доме было тихо. Шкатулка молчала.

Глава 15

Вера, 1929 год

Годы шли тихо, как они идут в деревне, где время меряют не числами, а урожаями. Катерина начала ходить в год, говорить — в полтора, а к трём уже бегала по двору за курами и командовала бабушкой с той серьёзной важностью, которая бывает только у очень маленьких людей.

Посёлок, перемыв Вере косточки положенный срок, постепенно отвлёкся на другое — на чью-то свадьбу, на чью-то беду, на засуху. А Вера шила. Брала заказы на дом, и скоро выяснилось, что без хорошей швеи в округе не обойтись ни к венчанию, ни к похоронам, и те самые женщины, что когда-то отворачивались, стали приходить к её порогу с отрезами в руках — глядя в пол, но приходить.

— А где мой папа? — спросила как-то Катерина, и Вера, не поднимая глаз от шитья, ответила:

— Далеко. Очень далеко.

Девочке этого хватило. Взрослым всегда нужно больше слов, чем детям.

Дом, который отец Веры когда-то поставил своими руками, — двухэтажный, с мезонином и светлым чердаком под самой крышей, — был прежде тихой семейной гордостью, а теперь всё чаще становился причиной вздохов. Отец был человек справный: две коровы, лошадь, а в страду нанимал одного работника. Раньше это называлось «хозяйство». Осенью двадцать девятого в посёлке появилось другое слово.

Сначала приезжали люди с портфелями, считали зерно и скот. Потом в посёлке создали комитет бедноты, и в нём, к общему удивлению, оказалась тётка Аксинья — та самая, что когда-то забегала «за солью», чтобы позлорадствовать над Верой. Теперь она ходила по дворам с важным лицом и тетрадкой, и говорили, что у неё уже есть свои списки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.