Дочь Лорда Демонов

Возвращаться во дворец, в это логово лицемерия, интриг и смертной скуки, не хотелось до тошноты. Но выбора не было. Рано или поздно ей придется туда вернуться и взглянуть в каменное, бесстрастное лицо отца, которое не выражало ничего, кроме вечного разочарования. Или, быть может, ей предстоит увидеть в нем нечто другое. Этого она не знала, и именно это неизвестное заставляло ее сердце биться быстрее.

Она вскочила на Пожирателя, и пёс, чувствуя её настроение, без лишних команд понесся обратно к дворцу. На этот раз Лилит не стала пробираться тайными тропами, не стала прятаться и заметать следы. Ей надоело прятаться. Ей надоело быть той, кем она не является. Она направила пса прямо к парадному входу в тронный зал, к массивным двустворчатым дверям из мореного дуба и метеоритного железа, которые были закрыты. Двое стражников-легионеров, охранявших вход, при виде мчащегося на них всадника верхом на чудовищном звере, инстинктивно отшатнулись, вскинули копья, но, узнав Лилит, замерли в полной нерешительности. Они были обучены убивать, но не были обучены противостоять дочери самого Владыки.

— Открывайте! — скомандовала она, натягивая поводья, и в её голосе прозвучало столько стали, что стражники вздрогнули.

— Но, Миледи, там идет переговорный процесс! — пролепетал один из них, чей голос дрожал под шлемом. — Сам Лорд Асмодей...

— Я сказала, открывайте! — её голос был холоден, как лед девятого круга Бездны. В нем не было места для возражений.

Стражники, понимая, что спорить с дочерью Владыки себе дороже, переглянулись и, кряхтя от натуги, налегли на створки. Тяжелые двери начали медленно, с душераздирающим, ржавым скрипом, открываться. Из зала хлынул яркий свет магических светильников, шум сотен голосов и приторный запах благовоний, от которого Лилит немедленно захотелось зажать нос. Она почувствовала, как волна ненависти к этому месту и к этим существам поднимается в ней.

Лилит, не дожидаясь, пока створки раскроются полностью, пришпорила Пожирателя. Огромный пёс, взрыкнув, рванул в образовавшуюся щель, расширяя её своим мощным телом. Раздался треск, в воздух полетели щепки. Копыта его лап, больше похожие на лапы, чем на копыта, зацокали по гладкому, отполированному ониксовому полу, этот звук, похожий на удары молота, эхом разнесся по залу, мгновенно заглушив все разговоры и смех.

Воцарилась гробовая, звенящая тишина. Такая тишина, которая наступает перед катастрофой.

Сотни глаз уставились на нее. Архидемоны, которые только начали свои напыщенные, полные фальшивой вежливости речи, замерли с открытыми ртами. Вельзевул поперхнулся кубком с заморским вином и теперь отплевывался, проливая красную жидкость на свои роскошные одежды. Молох инстинктивно вцепился в подлокотники своей каменной скамьи, его костяшки побелели, а глаза расширились.

Свита замерла в самых нелепых, неестественных позах. Даже бессменные стражники, стоявшие вдоль стен, казалось, перестали дышать. Все взгляды были прикованы к фантастическому, невозможному, невероятному зрелищу: юная принцесса, верхом на гигантском адском псе, вся в крови, саже и копоти, въезжает в сердце дипломатической церемонии, оставляя за собой грязный след.

И вот она, Лилит, наследница Пепла, остановила пса прямо перед возвышением с троном, перед самым троном, на котором восседал её отец. Пожиратель, почувствовав всеобщее внимание и исходящую от гостей волну страха, злобы и недоумения, оскалил свои чудовищные клыки и низко, угрожающе, вибрирующе зарычал. Из его ноздрей вырвались две струйки черного, едкого дыма, которые поползли по полу, словно змеи. Лилит обвела взглядом ошеломленный Совет. На её губах играла презрительная, уничтожающая улыбка, которая, казалось, говорила каждому из присутствующих: «Ты — ничто».

— Прошу прощения за опоздание, достопочтенные архидемоны, — произнесла она громко и четко, и её звонкий, полный яда голос, разнесся по всем уголкам огромного зала, впиваясь в уши, как иглы. — У меня были неотложные дела.

Она спрыгнула с пса, приземлившись на пол с глухим стуком, и, небрежно отряхнув рукав от налипшей грязи, окинула собравшихся взглядом, полным нескрываемого превосходства и презрения. Её поза, её вид, её слова — все это было вызовом, брошенным в лицо самому влиятельному собранию демонов.

— Это что, все? — спросила она, небрежно кивая в сторону замерших архидемонов. — Я думала, Совет Влиятельных — это сборище древних и могучих, от одного вида которых кровь стынет в жилах, а земля дрожит под ногами. А вы больше похожи на стаю перепуганных, мокрых кур, которых загнали в угол и собираются ощипать. Позор.

По залу пронесся ропот, похожий на шелест сухих листьев. Кто-то из младших демонов возмущенно зашипел, кто-то сжал кулаки. Вельзевул побагровел, его многочисленные подбородки затряслись от неконтролируемого гнева, а маленькие глазки налились кровью.

— Какая неслыханная дерзость! — прогудел он, брызжа слюной и вином. — Владыка Асмодей, это ваша дочь? Это так вы её воспитываете? Она врывается сюда, верхом на звере, вся в крови, как какой-то мясник, и оскорбляет высший совет! Это возмутительно! Это плевок в лицо всем нам! Вы должны немедленно наказать её, Асмодей! Или мы будем вынуждены расценить это как знак вашей слабости и неспособности контролировать даже собственную семью!

— Она прервала священную церемонию! — добавил Молох, вставая со своего места, и его глаза-уголья запылали с новой силой, а голос зазвенел, как клинок. — Это акт неуважения ко всем нам! Это вызов! Вы должны ответить, Асмодей! Покажите, что ваша власть распространяется и на вашу собственную кровь! Иначе завтра все узнают, что Владыка Пепла не в силах справиться с собственной дочерью!

Лилит, словно не слыша их истеричных воплей, повернулась к отцу. Лорд Асмодей сидел на троне неподвижно, как изваяние, как скала, о которую разбиваются волны. Его лицо было тем самым каменным лицом, о котором слагали легенды и которым пугали непослушных демонят. Ни один мускул не дрогнул, ни одна черта не изменилась.

Его багровые глаза, не мигая, не отрываясь, смотрели на дочь. На его молчание было страшно смотреть. В зале повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как потрескивают факелы на стенах и как где-то далеко, в глубинах дворца, капает вода. Казалось, само время замерло, ожидая его приговора.

Лилит выдержала этот взгляд. Она не опустила глаза. Напротив, она расправила плечи, подняла подбородок выше и встала прямо, гордо, словно перед ней был не отец, а равный противник. В её серебристых глазах не было ни страха, ни раскаяния, ни мольбы. Только стальная решимость.

— Я не собираюсь быть украшением трона, отец, — заявила она во всеуслышание, и в её голосе не было ни нотки раскаяния, ни капли сожаления. — Я не ваза с цветами, чтобы нюхать и умиляться. Я не кукла, которую можно наряжать в шелка и выставлять напоказ перед этими... — она сделала паузу, обводя рукой зал, — перед этими стервятниками. Я — твоя дочь. И мое место не в этом лживом болоте, не на этих церемониях, а там, — она указала рукой на дверь, за которой остались подземелья, — где настоящие враги, настоящая кровь и настоящая жизнь!

Советники и гости, услышав такое, ахнули. Это был вызов не только им, но и самому Лорду Демонов. Брошенный прилюдно, в лицо, при свидетелях. Вельзевул злорадно ухмыльнулся, предвкушая немедленную и жестокую расправу. Молох смотрел с холодным, хищным интересом, словно прикидывая, как можно использовать эту ситуацию в своих целях. Все ждали, что Владыка испепелит дерзкую наследницу на месте, или, по меньшей мере, заточит в самую глубокую темницу.

Асмодей молчал ещё долгих десять секунд. Эти секунды показались присутствующим вечностью. Затем он медленно поднялся с трона. Его фигура, облаченная в тяжелые темные одежды, казалось, заполнила собой все пространство, отбрасывая гигантскую тень, которая накрыла весь зал. Он спустился по ступеням с возвышения, не сводя взгляда с дочери. Каждый его шаг отдавался в сердцах присутствующих глухим, тяжелым ударом.

Стражники невольно отступили на шаг назад. Даже Пожиратель, до этого момента стоявший с гордым, независимым видом, слегка присел на задние лапы и тихо заскулил, почувствовав невероятную, подавляющую мощь, исходящую от хозяина дворца. Лилит стояла неподвижно, глядя на приближающегося отца. Ей пришлось задрать голову, чтобы продолжать смотреть ему в глаза, когда он подошел вплотную.

От отца пахло огнем, пеплом и древней, непостижимой, первозданной силой. Этот запах одновременно пугал и пьянил её. Он поднял руку. Все затаили дыхание. Вельзевул подался вперед, его губы растянулись в предвкушающей ухмылке. Молох замер. Сердце Лилит бешено колотилось в груди, но она не отвела взгляда. Её глаза, серебристые, как молнии, смотрели прямо в багровые угли его глаз.

Асмодей внезапно и резко положил свою огромную, тяжелую ладонь ей на плечо. Хватка была крепкой, но не причиняла боли. Затем его каменное лицо дрогнуло. Трещина появилась в уголке рта. Она расширялась, пока не превратилась в широкую, обнажающую клыки ухмылку. А затем тишину тронного зала разорвал громогласный, раскатистый, неудержимый смех.

Этот звук был подобен извержению вулкана. Он прокатился по колоннам, заставил зазвенеть магические светильники, проник в самые дальние уголки дворца, заставив там, в глубинах, вздрогнуть всех низших существ. Он был древним, стихийным, первобытным. Асмодей смеялся, запрокинув голову, и в его смехе было нечто такое, чего не слышали в этих стенах уже тысячу лет. В этом смехе не было ни капли безумия или истерики. Это был смех гордости, одобрения, признания.

Архидемоны и их свиты в ужасе и полном недоумении вскочили со своих мест. Смех Владыки пугал их куда больше, чем его знаменитый, испепеляющий гнев. Смеющийся Асмодей был смертельно опасен. Они знали это по старым легендам.

Отсмеявшись, Лорд Асмодей снова посмотрел на дочь. В его багровых глазах плясали искры, которые не были связаны с яростью. Он крепче сжал её плечо, его пальцы, казалось, могли раздавить камень.

— Вот это, — пророкотал он, и его голос, подобный раскату грома, заполнил зал, заставив всех вздрогнуть, — вот это характер! Вот это кровь! Вот это моя дочь!

Он повернулся к перепуганному, ошеломленному Совету, всё ещё не убирая руку с плеча Лилит, и его взгляд, полный торжества и презрения, обвел их всех.

— Слышали, вы, трусливое отродье? — взревел он, и его слова, как удары бича, хлестнули по каждому из архидемонов. — Слышали, как говорит моя кровь? В то время, как вы, напыщенные идиоты, рассуждаете о границах и союзах, пока вы плетете свои мелкие интриги и торгуетесь за клочки власти, моя дочь проливает кровь врагов в подземельях моего же дворца! Вот где настоящая политика! Вот где настоящая жизнь! Вот где настоящая сила!

Он снова посмотрел на Лилит, и в его взгляде впервые проявилось нечто теплое, почти отеческое, нечто, что он так долго и так тщательно скрывал.

— Кровь избранных — не вода, — тихо сказал он, но эти слова услышали все, до последнего демона в дальнем углу. — Она — огонь. И горе тому, кто попытается её погасить.

Он убрал руку с её плеча и, словно завершая какую-то великую, только что разыгранную сцену, резко хлопнул в ладоши. Звук был резким, как удар бича, и эхом прокатился по залу.

— Переговоры окончены! — объявил Асмодей, и его голос не терпел возражений. — Моя дочь права. Нам не о чем говорить с теми, кто вздрагивает при виде охотничьего пса и у кого от одного вида крови подкашиваются ноги. Можете возвращаться в свои норы и передать своим хозяевам то, что вы видели сегодня. И пусть они подумают о том, какая кровь течет в жилах моей наследницы.

И, повернувшись спиной к ошеломленному Совету, который в панике и суматохе, роняя церемониальные атрибуты, спотыкаясь о собственные мантии, толкаясь и шипя друг на друга, бросился врассыпную к выходу, он положил руку на плечо Лилит и повел её в сторону своих покоев. Пожиратель, поняв, что гроза миновала, поднялся на лапы и последовал за ними, оставляя на чистом полу кровавые следы.

— Расскажи мне, — прогрохотал Асмодей, и в его голосе слышалось неподдельное любопытство и плохо скрываемая гордость, — сколько их было? И как далеко они посмели забраться в мои земли?