Затмение
И тогда, в миг великой решимости, Божество разорвало себя пополам.
Разрыв прошёл через самую сердцевину его бесконечности — сквозь ткань света, сплетённую из звёздной пыли и тишины веков. Трещина вспыхнула ослепительным огнём. По ней потекла первая река времени, наполняя мир ритмом.
Небеса задрожали. Горы склонили вершины. Воды замерли в благоговении, отражая первые блики нового света. Из тишины родился шёпот — низкий гул, подобный голосу гигантской струны, пробежавший по нервам мироздания и отозвавшийся эхом в каждой песчинке, в каждой капле росы.
Из единого возникли двое.
Из первой половины родилось Солнце — горячее, яркое, активное. Оно вспыхнуло в небесах, словно первый вздох пробудившегося мира. Его лучи, золотые и живые, коснулись первозданной земли, пробуждая первые ростки жизни. Там, где проходило Солнце, просыпались реки, распускались цветы, оживали камни. Оно не могло оставаться на месте — его природа требовала движения, действия, дарования.
Из второй половины родилась Луна — холодная, серебристая, созерцательная. Она возникла в сумраке, когда первые тени легли на землю, и её свет был иным — не обжигающим, а ласковым. Луна не дарила жизнь напрямую, но хранила её: убаюкивала утомлённую землю, шептала сны тем, кто засыпал, освещала путь тем, кто боялся темноты. Её свет проникал в самые потаённые уголки души, пробуждая воспоминания, мечты, тайны, которые днём прятались в тени.
Когда две половинки отделились друг от друга, боль разделения не угасла — она осталась в их сердцевинах, как шрам. Но вместе с болью пришло нечто новое: острая, жгучая тоска друг по другу. Она не ослабляла их — напротив, придавала силы, наполняла смыслом их существование.
Солнце хотело обнять Луну. Оно касалось её лучами — скользящими по её поверхности, как пальцы любящей руки. Нежно, трепетно, боясь спугнуть. Оно хотело растопить её холод своим пламенем, стать с ней единым целым — не на миг, а навсегда.
Луна отвечала тихим светом — ловя последние лучи на закате и пронося их через ночь, как драгоценный дар. В каждом отблеске читалась безмолвная клятва: помню, жду, храню свет в самой глубине своей ночи. Так рассветы и закаты стали языком их любви — коротким, но ясным, понятным даже людям, которые не знали о его истинном смысле.
Они начали своё вечное движение по небесам — Солнце днём, Луна ночью. Солнце поднималось над горизонтом, ища Луну в отражениях на воде, в искрах росы, в золоте пшеничных полей. Луна всходила с наступлением сумерек, ища Солнце в отблесках на снегу, в мерцании речной глади. Её свет ложился на землю, как шёпот забытых слов, как воспоминание о чём-то утраченном.
Их связь стала законом мироздания. День сменялся ночью не просто так — это был диалог двух душ, разделённых судьбой: пламенный голос Солнца и тихий ответ Луны. Времена года шли своим чередом, приливы и отливы подчинялись их движению.
Но закон небес был неумолим: только раз в столетие они могли полностью соединиться — всего лишь на мгновение. Иначе мир погрузился бы во тьму или выгорел бы в огне.
Их редкие встречи происходили в затмении. В этот миг небо темнело, земля замирала в благоговейном трепете, а воздух наполнялся напряжением, словно перед грозой. Где-то далеко внизу — в Египте, в Китае, в степях Севера — люди поднимали глаза к небу и замирали. Они не знали, почему плачут. Они просто плакали.
Это было одновременно чудом и проклятием. Чудом — потому что на краткий миг они вновь становились единым целым, боль разделения утихала, а тоска сменялась блаженством. Проклятием — потому что мгновение это было слишком коротким. Оно напоминало им о том, что они потеряли, и оставляло после себя ещё более глубокую пустоту.
После каждого такого соединения они расходились вновь. Но в их свете теперь было что-то новое: след друг друга, память о прикосновении, обещание следующей встречи — через сто долгих лет.
* * *
Решение спуститься
Солнце и Луна, рождённые из разорвавшегося от тоски Божества, унаследовали ту же тоску. Они жаждали чувствовать: тепло прикосновения, горечь разлуки, сладость любви. Они хотели страдать — чтобы знать, что живут по-настоящему.
И потому они решили спуститься на Землю.
Солнце создало себе оболочку из золотого света — лёгкую, как утренний туман, тёплую, как первый луч рассвета.
Луна создала себе оболочку из серебристого сияния — прохладного, как ночная роса, прозрачного, как лунный отблеск на воде.
Им хотелось не просто видеть отблески друг друга в озёрах и снегах, а ощущать. Почувствовать, как переплетаются пальцы, как два сердца бьются в одном ритме. Стать частью того, что они так долго освещали.
С тех пор их души воплощались вновь и вновь — в разных краях, в разных веках. Как магнит чувствует иголку, так и они ощущали присутствие друг друга — даже если между ними лежали континенты, даже если их разделяли годы и десятилетия. В глубине души они всегда знали: где-то есть тот, кто несёт в себе частицу их собственной сущности.
Не в каждой жизни им удавалось встретиться. Но душа хранила память о первом касании, и иногда — в миг, когда звёзды выстраивались в древний узор, — они узнавали друг друга. И тогда мир вокруг замирал, вспоминая, как было в начале времён.
Обстоятельства, люди, время вставали между ними, словно стены, воздвигнутые самой судьбой:
война и долг — когда один должен был идти на битву, а другой оставался ждать, молясь о возвращении;
закон и социальный класс — когда общество диктовало, кому с кем можно быть, и любовь становилась преступлением;
разлука и смерть — когда судьба отнимала у них время, не давая насладиться счастьем, которого они так жаждали.
Редко, очень редко им удавалось прожить полноценную жизнь вместе. Но когда это случалось, мир откликался:
растения цвели вне сезона — яблони распускались в декабре, розы благоухали в ноябре;
небо дарило самые красивые закаты — алые, золотые, пурпурные, с переливами, которых не видели прежде;
люди вокруг ощущали необъяснимую радость — незнакомцы улыбались друг другу, враждующие кланы заключали мир.
А когда их разделяли, мир словно терял равновесие: засухи и наводнения, смута на землях, где прежде царил мир, уныние, охватывавшее целые народы — люди забывали, как радоваться, как любить, как верить в завтрашний день.
Но даже в разлуке их связь не исчезала. Она жила в шёпоте ветра, в мерцании звёзд, в отражении луны на воде. И когда наступала пора нового воплощения, они снова отправлялись на поиски — не зная, где и когда встретятся, но точно зная: эта встреча обязательно произойдёт.
* * *
Долгое ожидание
Две души воплощались в разных людях, в разных местах — то на жарком Востоке, где пески шептали древние тайны, то на холодном Севере, где северное сияние танцевало в такт их неуспокоенным сердцам. Они чувствовали друг друга издалека — как едва уловимый аромат далёкого цветка, как отзвук забытой песни, как тень улыбки на краю сознания.
В каждом новом рождении они несли в себе память о чём-то утраченном: кто-то видел во снах золотые лучи на серебристой глади, кто-то просыпался с ощущением, будто только что держал в руках что-то невероятно важное и тёплое — и не мог понять, откуда эта тоска.
Но встречи всё не было. Словно невидимая рука всякий раз отводила их пути в последний момент: один опаздывал на несколько минут, другой менял маршрут, третий вовсе забывал о назначенной встрече. Они искали — годами, десятилетиями, веками — но судьба позволяла лишь редкие, мимолётные взгляды через толпу, случайные прикосновения в давке, обрывки фраз, от которых сердце начинало биться чаще.
Но в этот раз что-то изменилось. В воздухе повисло предчувствие — незримое, но ощутимое, как перед грозой, когда сама природа замирает в ожидании первого грома.
Может быть, боги смилостивились. Может быть, Древнее Божество, которое разорвало себя в начале времён, устало ждать воссоединения своих половинок. Может быть, звёзды выстроились так, как выстраиваются раз в сотню лет.
И вот, когда Луна взошла полная — огромная, серебристая, заливающая мир холодным светом, — а Солнце начало склоняться к закату, окрашивая облака в золотисто-алые тона, две души почувствовали друг друга сильнее, чем когда-либо прежде. Это было не просто притяжение — это было пробуждение памяти, древней, как само мироздание.
Мужчина — воплощение Луны — шёл по берегу озера. Его шаги были размеренными, почти неслышными, но в каждом движении чувствовалась скрытая сила — сила ночного светила, хранящего сны мира. Он поднял взгляд к небу, и в этот миг лунный свет словно проник в его душу, пробуждая что-то давно забытое. Он остановился. Прислушался. И пошёл дальше — туда, куда тянуло что-то, не имевшее названия.
Женщина — воплощение Солнца — выходила из воды. Капли стекали по её коже, сверкая как крошечные звёзды, а мокрые волосы отливали золотом в последних лучах заката. Она сделала шаг на берег — и в тот же миг почувствовала, как тепло разливается по телу, будто само солнце коснулось её изнутри. Она замерла. Огляделась. И почувствовала: он здесь. Он близко.
И в этот миг оба поняли: это она. Это он. Не просто двое людей, встретившихся у озера. Не случайность. Это та же боль, та же любовь, та же тоска, что и тысячи лет назад.
Но на этот раз всё будет иначе. Они будут танцевать — не один танец, а множество, под разными небесами. Будут целоваться — не украдкой, а открыто. Будут держать друг друга за руки, несмотря на приказы судьбы.
Потому что, может быть, просто может быть, закон небес даст им больше, чем одно мгновение.
Может быть, этот раз — навсегда.
В промежутках между жизнями — в той тонкой тишине, что не является ни сном, ни явью, — Луна хранила образы: её смех, её голос, то, как она поднимала руку, заслоняясь от солнца. Солнце хранило тепло: запах его волос, тяжесть его дыхания, слова, которые он произносил шёпотом, думая, что она спит.
Ни одно воплощение не начиналось с чистого листа. Это была иллюзия — чистый лист. Под ним всегда лежали слои: голоса, прикосновения, незаконченные фразы. Младенец, рождаясь, уже нёс в себе тоску. Молодой человек, встречая закат над рекой, вдруг чувствовал, как горло сжимается от чего-то невыразимого. Женщина, глядя на луну в полнолуние, не могла понять, почему плачет — и не пыталась понять. Просто плакала. И луна смотрела на неё, молчаливая и всё понимающая.
Ожидание никогда не было лёгким. Оно не было романтичным — как думают те, кто не знал его на самом деле. Настоящее ожидание, тяжело давящее на грудь по утрам, когда просыпаешься и не можешь объяснить — почему пусто. Оно делает осень невыносимой, а весну — почти болезненной. Оно заставляет оглядываться в толпе, вглядываться в незнакомые лица, задерживаться у окна дольше, чем нужно.
Но ожидание также учит. Оно учит слышать тишину. Учит замечать красоту в том, что мимолётно. Учит ценить мгновение — потому что ты знаешь: мгновений этих немного. Каждое встреченное ими воплощение было немного мудрее предыдущего. Немного терпеливее. Немного больнее — и немного сильнее.
Между жизнями они иногда видели друг друга — в особые ночи, когда граница между мирами истончалась. Только силуэт, только дыхание, только ощущение: он рядом. Она здесь. Этого было достаточно, чтобы снова захотеть родиться.
Потому что ради этого ощущения — ради того мига, когда ты видишь знакомое лицо в незнакомом человеке, и сердце делает пропуск, и мир сдвигается с оси — ради этого стоило снова и снова приходить в мир, принимать тело, учиться говорить, расти, ошибаться, ждать.
Память воплощений
Их танец у озера — это эхо всех прошлых встреч. Он впитал в себя дыхание пустыни и шёпот средневековых лесов, мерцание венецианских фонарей и ледяное молчание северных рек.
Три тысячи лет назад — на берегу другой реки, там, где песок помнил шаги богов. Запах нагретого камня, запах смолы и благовоний. Ночное небо над Нилом, такое густое от звёзд, что казалось: протяни руку — и зачерпнёшь их горстью. Он смотрел на неё через священный огонь — и она видела его взгляд сквозь пламя. Жрецы знали, что происходит. Жрецы молчали.
Полторы тысячи лет назад — в Китае, среди шёлка и чернил. Звук колокольчиков на ветру над черепичными крышами. Он писал её имя иероглифами, которых она не знала, но узнавала всем телом. Она уходила на рассвете — он смотрел ей вслед, и тень его ложилась на рисовую бумагу, как чернильный иероглиф, значение которого — «ждать».
Пятьсот лет назад — в Венеции, в свете карнавальных фонарей. Отражение огня в чёрной воде канала. Лепестки сирени на их переплетённых руках. Маски, которые не скрывали — обнажали. Они говорили на разных языках и понимали каждое слово.
Два века назад — Россия, заснеженная аллея. Скрип шагов по морозному снегу. Запах сирени — непостижимый, невозможный в январе — и тем не менее настоящий. Они целовались под ветвями, и снег таял у их ног от тепла их дыхания.
Каждый раз — одна и та же клятва. Каждый раз — одно и то же расставание. Каждый раз — надежда, что в следующий раз будет иначе.
В этом мгновении у озера сходится всё прошлое. Когда Солнце и Луна встречаются в небе, когда их отражения дрожат на поверхности воды, две души начинают танец — не просто танец любви этой жизни, а танец памяти, древний, как само время.
Они целуют друг друга, целуя все те поцелуи, которые были у них украдены: тот, что сорвался с губ в египетской пустыне под взглядом стражи; тот, что замер на устах в стенах монастыря; тот, что так и не случился на палубе уходящего корабля. В этом мгновении — вся их история, вся боль и вся радость, накопленные за века разделённости.
Они прижимают друг друга так крепко, словно корни деревьев, срастающиеся под землёй. Они знают: скоро придёт расставание. Но даже после него их танец не закончится — он лишь перейдёт в другую фазу, чтобы начаться вновь. В другом теле. В другой эпохе. У другой воды.
Вечный цикл
Но есть одна истина, которую знают древние — она высечена в камне времён, выгравирована на скрижалях звёзд:
Ничто не может быть навсегда.
Всё возвращается.
Всё повторяется.
Даже если им удастся прожить жизнь вместе — долгую, счастливую, наполненную светом и теплом, — даже если они состарятся рука об руку, их волосы станут белыми, как лунный свет и солнечный блик на снегу, — всё равно, когда они уйдут из этого мира, их души вновь разделятся.
В последний миг, когда дыхание покинет их тела, когда сердца остановятся в унисон, древняя сила возьмёт своё. Души разорвутся на две части — одна устремится к лунному сиянию, другая вспыхнет последним солнечным отблеском. И начнётся новый цикл.
Новое воплощение. Где-то в далёкой земле, в новом теле, в иной эпохе — мальчик откроет глаза и почувствует необъяснимую тоску по чему-то утраченному. Девочка вздрогнет во сне, увидев золотой свет, пробивающийся сквозь серебристую дымку.
Новый поиск. Он будет бродить по улицам чужого города, вглядываясь в лица прохожих. Она будет просыпаться по ночам с ощущением, что кто-то зовёт её по имени — тихо, настойчиво, из глубины веков.
Новая встреча. Случайный взгляд в толпе. Лёгкое прикосновение в давке. Запах, который кажется до боли знакомым. И в этот миг — трепет в груди, словно кто-то бережно коснулся струны, натянутой между их душами.
И в тишине, где слова не нужны, их души произносят то, что знали всегда: «Мы — одно целое. Мы ищем друг друга во всех жизнях, ведомые биением сердца, теплом ладони, памятью первого прикосновения».
Новое расставание. Судьба вновь воздвигнет преграды — война, расстояние, долг, обстоятельства. Они будут бороться, сопротивляться, цепляться друг за друга — но цикл должен завершиться, чтобы начаться снова.
Потому что такова их природа. Они две половинки одного целого, рождённого в муках древнего разделения. Никогда не смогут быть единым навсегда — ибо сам акт их существования основан на разделении. Но и никогда не смогут перестать тянуться друг к другу.
Это их проклятие — вечно искать и вечно терять, знать счастье лишь на мгновение и платить за него веками разлуки.
Это их радость — вновь и вновь находить друг друга, узнавать в чужих глазах отражение своей души.
Это их вечность — бесконечный танец двух светил, двух душ, двух половинок, обречённых на вечное стремление друг к другу.
И когда в очередной раз их пути разойдутся, где-то высоко, в глубинах небес, Древнее Божество вздохнёт — не с горечью, а с тихой улыбкой. Оно знает: это не конец. Это лишь пауза перед новым началом.
Потому что любовь, рождённая из боли разделения, сильнее времени. Сильнее смерти. Сильнее самой вечности.
В каждом новом воплощении они несли с собой одно: привычку искать. Не вещи, не статус, не счастье в общем понимании этого слова — а его, её, друг друга. Одна женщина всю жизнь ехала к морю, не понимая зачем, — и умерла, так и не доехав. Один мужчина строил дом у реки, хотя вырос в горах, — потому что вода казалась ему чем-то родным. Другая сажала сирень у каждого порога, куда бы ни переезжала. Третий всегда останавливался, когда видел женщину, смотрящую на небо.
Это была память тела, не разума. Разум не помнил. Разум говорил: это просто привычка, просто вкус, просто совпадение. Но тело знало. Тело всегда знало.
И потому, когда они наконец встречались — в любой эпохе, при любых обстоятельствах, — узнавание происходило не в голове. Оно происходило где-то между рёбрами, в точке, где тепло расходится вниз и вверх одновременно. В дрожи пальцев. В том, как замирает дыхание — не от страха, а от чего-то совсем другого, для чего в человеческих языках так и не нашлось точного слова.
Эпилог. До следующего начала
Ведь каждый конец — это только начало. Начало нового ожидания. Начало новой надежды. Начало следующего цикла, когда небо снова разделится надвое, и они встретятся там, где свет и тьма касаются друг друга. Где звёзды отражаются в воде, а вода помнит их имена.
Где-то далеко, в глубине озера, мерцал слабый, не угасающий свет. То ли отблеск от её накидки, то ли след от её присутствия, то ли обещание, данное самой вечностью.
А он шёл вперёд, в ночь, зная: пока он помнит, она рядом. Пока он верит, она ждёт. И однажды — через сто лет, через тысячу вздохов, в тот самый миг, когда грань между Солнцем и Луной станет тонкой, — он снова услышит шёпот воды и увидит две звезды, смотрящие на него из глубины озера.
Три тысячи лет назад — первый раз в земном теле. Там, где великая река несла в себе отражения богов. Там, где жрецы умели читать небо и молчали, когда тень Луны накрывала диск Солнца, потому что знали: в этот миг небеса не принадлежат им. Там, где впервые в земной жизни они посмотрели друг другу в глаза — и забыли всё остальное.
То, что случится там — у песчаного берега, в свете горящих факелов, под звёздами, которые в тот вечер стояли низко и смотрели не мигая, — это первое звено в цепи. Первая попытка остаться. Первый выбор, который они сделают вместе — и который будет стоить им обоим.
Но в этот момент он ещё этого не знает.
Он просто идёт в ночь, неся в себе огонь.
* * *
И мир начинает новый отсчёт.
Три тысячи лет назад.
Египет.
Берег Нила.
Два человека, не знающих ещё,
что они — боги.
Глава 2. Египет
Первое воплощение: история фараона Аменхотепа и жрицы Исиды
Зовиздалека
Год правления Аменхотепа — третий.
Молодой фараон сидел на троне в большом зале Карнака, слушая доклады чиновников об урожае и налогах. Его ум блуждал, словно душа уже покинула стены храма и отправилась в неведомый путь. Что-то беспокоило его, хотя он не мог понять, что именно.
Это было похоже на голос, звучащий издалека — эхом чувства, знакомым, будто из сна, забытого на рассвете. На музыку, которую слышишь сквозь стены, ритм, отбиваемый где-то глубоко внутри, в такт биению сердца. На зов, на который не можешь ответить, потому что не понимаешь, откуда он идёт — с небес? из глубин Нила? из самого сердца пустыни, что дышит за стенами города?
Его советники говорили, его визири докладывали, но слова звучали, как жужжание пчёл над цветущими лозами в полдень — монотонно, отдалённо, лишённые смысла. Он кивал, отдавал распоряжения, порой даже улыбался, но всё это происходило будто само собой, без участия его истинного «я».
Фараон был молод — всего двадцать пять лет. Он был красив: высокий, с широкими плечами воина, с глазами, которые видели далеко — не только на поле битвы, но и в хитросплетениях дворцовых интриг. Его матерью была дочь хеттского царя, его отцом — великий Аменхотеп II, чьё имя гремело от дельты Нила до далёких финикийских берегов. Он родился под знаком божественности, носил в жилах кровь богов, и жрецы с детства внушали ему: «Ты — сын Ра, земной владыка, связующее звено между миром людей и миром бессмертных».
Но в его груди билось человеческое сердце. И это сердце томилось.
Оно томилось не от недостатка власти, не от скуки праздности. Нет. Оно томилось от ощущения неполноты, словно часть его души осталась где-то далеко, за горизонтом, и теперь звала его к себе. Иногда, в часы рассвета, когда первые лучи солнца касались позолоты колонн, он чувствовал, как что-то внутри него отзывается — трепещет, как крыло бабочки, пойманной в ладони.
Он пытался заглушить этот зов. Углублялся в дела государства, объезжал провинции, следил за строительством новых храмов. Но ночью, лёжа на ложе из слоновой кости и редких пород дерева, он снова слышал его — тихий, настойчивый, вечный.
«Что со мной?» — думал он, глядя на звёзды, изображённые на потолке его покоев. Но они мерцали холодно и равнодушно, не давая ответа.
А зов становился сильнее.
Он проявлялся в мелочах: в запахе лотоса, принесённом вечерним ветром с Нила; в отблеске луны на поверхности воды; в песне жрицы, доносившейся из храма Исиды на другом берегу. Всё вокруг будто намекало: что-то должно произойти. Что-то, что изменит всё.
И в самые тихие часы, когда город засыпал, а стража сменялась у ворот, Аменхотеп чувствовал, как зов превращается в ожидание. Он ждал. Сам не зная чего. Но ждал с такой силой, что иногда ему казалось — ещё мгновение, и он услышит ответ.
Жрецы говорили ему снова и снова, словно вбивая слова в его сознание, — склоняясь перед троном не только с благоговением, но и с настойчивостью, которую фараон не мог игнорировать.
— Ваша судьба — управлять Египтом, о Сын Солнца, — произнёс верховный жрец Птахмос, его голос гулко разносился под сводами зала. — Ваш долг — продолжить род, дать стране наследника, чьё рождение будет благословлено богами. Вы выше обычных людей, выше их чувств и слабостей. Вы — опора мира, связующее звено между землёй и небом.
Рядом с ним стоял другой жрец, помоложе, и вторил, почти напевно:
— Боги избрали Вас, о фараон. Они вложили в твои руки скипетр власти. Не предавай их доверия.
Аменхотеп слушал их, кивал, но в груди его всё сжималось от тягостного чувства. Слуги предупреждали каждое его желание, музыканты играли нежные мелодии, танцовщицы кружились в такт музыке. Но чем пышнее было убранство, тем сильнее он ощущал, что задыхается.
«Я — фараон, — думал он, глядя на склонившихся жрецов. — Я — сын Ра. Но почему же тогда я чувствую себя не солнцем в зените, а луной, что отражает солнечный свет — вопреки всем законам неба?»
Ночью ему снились странные сны.
Он видел женщину, закутанную в серебро, словно сотканное из лунного света. Она стояла у озера, вода вокруг неё мерцала, отражая звёзды. В её волосах была луна — не просто светило, а живая, дышащая сущность, окутавшая локоны серебристым сиянием. Над головой женщины ярко сияло солнце, но оно не сжигало, а оберегало, как будто было её щитом. Она не смотрела на него — она смотрела сквозь него, в какую-то даль, известную только ей.
Аменхотеп тянулся к ней, хотел заговорить, но не мог издать ни звука. А потом она медленно поворачивала голову, и в тот миг, когда их взгляды должны были встретиться, он просыпался.
Просыпался с ощущением острой, невыносимой тоски — такой сильной, что грудь сдавливало, а на глазах выступали слёзы. Он садился на ложе, хватая ртом воздух, и долго сидел так, слушая, как бьётся сердце — неровно, отчаянно, будто пытаясь догнать ускользающий образ.
Его слуги, чутко следившие за каждым его движением, замечали это.
— Фараон, Вы больны? — тревожно спрашивал старший из них, Амени, подходя на цыпочках. — Призвать врачей? Может, принести целебный отвар из лотоса?
Аменхотеп проводил рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, и медленно качал головой:
— Нет, — отвечал он, и голос его звучал глухо, непривычно для собственных ушей. — Это не болезнь. Это... — он запнулся, подбирая слова, которые не укладывались в голове. — Тоска по женщине. По женщине, которую я видел только во сне.