Тени Солнца — Чёртово Колесо: Сын Человеческий
Затем жрец запустил руку в сундук и вынул пригоршню камней — маленьких, тёмных, отсвечивающих в свете факелов. Он бросил их в жаровню. Камни упали на угли, и по площади разнеслось злое шипение, словно в огонь плеснули водой.
Уберик замер. Он видел, как старик сунул в жаровню голую руку и, не моргнув, вынул камни обратно. Они были раскалены докрасна, но жрец держал их, будто те были холодными. При всём своём желании поверить в магию, Уберик считал, что это был какой-то очередной трюк.
Торвальд не шелохнулся. Только взгляд его стал острее. Старик обошёл его трижды, медленно, волоча за собой подол балахона, и заговорил:
— За храбрость, проявленную во время испытаний Покровля Стихий, ты получаешь Красный Гранат, ибо не страшился ты даже тогда, когда тьма окутала тебя и остался один на один ты с тёмным лесом, — Вдень свой первый камень.
Торвальд насадил камень на браслет.
— За проявленную стойкость получи от богов Оникс, ибо выдержал ты все удары посоха и ни разу не заскулил, как пёс.
Второй камень лёг рядом с первым.
— За волю к победе обрящешь ты Киноварь, ибо выбрал ты долг вместо дружбы.
«Третий камень», — вел счет Уберик.
— За твою силу тебе будет дарован Кровавик, ибо доказал, что можешь крушить черепа одной рукой.
«Кровавик?» — изумился Уберик, — «Тот самый камень, что висел на браслете у здоровенного привратника? Это этот то крушитель черепов?», — он обвёл взглядом Торвальда, как бы сомневаясь в его способностях.
Торвальд насадил четвёртый камень. Старый жрец отступил назад.
Толпа одобрительно загудела. Кто-то выкрикнул: «Ху-ху!» — и этот клич подхватили разом, гулко, волной. Уберик же смотрел на Торвальда, на его браслет с четырьмя камнями, и чувствовал, как внутри разгорается злая зависть. Совсем немного. Но она была.
Жрец взял с подноса чашу, тёмную, с грубыми краями, и поднёс к лицу Торвальда.
— Прославляй богов, воин, и береги камни сии, ведь в них сущность твоя.
Он окропил его лицо кровью тура — густая капля скатилась со лба по носу и упала на губы. Затем подал испить из чаши. Торвальд принял её обеими руками, сделал четыре внушительных глотка — по числу камней — поморщился, но выдержал.
Старик положил ладонь на лоб Торвальда и проговорил, и голос его вдруг стал звучным, как удар по щиту:— Отныне ты – Дан, ибо дан ты богами клану своему, для избавления от ярма его. Носи это имя с честью.Толпа ахнула, а затем разразилась криками:— Дан! Дан! Дан!
Уберик перевёл дух. Один готов. Следующий.
Имена звучали одно за другим, а его имени среди них всё не было. Колено стонало от боли, но он старался стоять ровно. Время шло, и с каждым выкриком жреца внутри него что-то опадало, как угли в жаровне.
— Кирс из рода Адальга!
Уберик вздрогнул. Кирс! Он не сразу осознал, что это тот самый тепличник. Потом увидел как знакомый плащ мелькнул у края толпы, и Кирс, гордо вскинув голову, шагнул к алтарю.
Уберик не мог отвести взгляд. Тепличник, его вечный соперник, сейчас станет мужчиной. А он, Уберик, так и стоит в толпе, словно чужой.
Кирс опустился на колено и заметил Уберика стоящего в толпе. Они пересеклись взглядами, после чего Кирс подмигнул Уберику и вытянул губы в ехидную улыбку.
Старик снова вынул пустой браслет, протянул ему. Кирс принял его, не дрожа. Смотрел прямо, даже с вызовом. Затем жрец бросил камни в жаровню, подождал, пока они раскалятся, и снова проделал свой трюк с вытаскиванием горящих камней.
— За быстроту ума и хитрость — Хризолит, ибо ты нашел способ выбраться из бочки с водой с завязанными руками.
Первый камень.
— За честь и честность — Аквамарин, ибо ты не предал своих, ради великого искушения – победы в поединке.
Второй.
«Ну, конечно же аквамарин, — это же очевидно, то, что надо этой красавице под цвет глаз» — злился Уберик.
Он слушал, и ему становилось всё тошнее. Эти камни не за силу, не за стойкость. За хитрость и верность. И всё равно — это были камни. Знак.
— За волю к победе — Киноварь, ибо ты не знал страха перед лицом более сильного.
Третий.
— За смелость в решающий час — Чёрный Агат, ибо ты не отступил, когда риск был смертелен, и поставил на кон всё.
Четвёртый.
— За слезы, что ты пролил — Розовый Кварц, ибо твоё сердце не черство и когда твой напарник был избит, ты бросился к нему на помощь, проливая по нему слёзы.
«Пять камней?!» — негодовал Уберик. Не то, что бы он завидовал последнему полученному камню, притом что репутация этого камня была, мягко сказать, – подпорченной, тем не менее пять камней не давали ему покоя.
Пятый камень лёг на браслет. Жрец окропил Кирса кровью борвола, затем поднёс чашу, и Кирс сделал пять глотков — по числу камней. Тот даже не поморщился, словно пил не кровь, а эль.
Жрец убрал чашу и, так же положив руку на лоб Кирса, произнёс:— Отныне ты – Лазар, ибо твой дух вдохновляет многих, а значит он не сгинет в Угхерьхейме. Пусть это имя будет твоим талисманом.И площадь взревела ещё громче, чем прежде:— Лазар! Лазар! Лазар!
Уберик сжал рукой посох, до побелевших костяшек и не произнёс ни звука. Он смотрел на Кирса, на его браслет с пятью камнями, на гордо поднятый подбородок. «Лазар», — повторил он про себя. — «Теперь он Лазар. А я всё ещё безымянный олень». От этой мысли заныло под рёбрами.
Уберик перевёл дыхание, как будто только сейчас вспомнил, что нужно дышать. Боль в колене снова напомнила о себе — тупая, ноющая. Он незаметно перенёс вес на здоровую ногу.
— Следующий! — снова разнёсся голос старика.
Имена продолжали звучать. Уберик уже не вслушивался. Кто-то выходил, становился на колено, получал камни, пил кровь. Толпа встречала каждого рёвом. А Уберик стоял, стиснув челюсти, и ждал.
Он всё ещё верил, что вот-вот прозвучит его имя. Но имена шли мимо.
— Следующий!
Не он.
— Следующий!
Опять не он.
Перед глазами начало плыть. Уберик моргнул, прогоняя наваждение. Колено гудело. В горле пересохло.
Наконец старый жрец поднял пустую руку, и площадь начала затихать. Где-то рядом всё ещё перешёптывались, кто-то позвякивал монетами в кошельке, но основная волна схлынула.
— На сегодня всё, — произнёс старик, и голос его упал, как камень в воду. — Остальные получат имена в другие дни Насталя.
Уберик замер. Он не сразу понял. Слова доходили медленно. «Остальные». Значит, он — из остальных.
Площадь ожила. Люди снова зашумели, запели, пустились в пляс. Новоиспечённые мужи шли сквозь толпу, и их хлопали по спинам, обнимали, совали им кружки. Праздник продолжался, как будто ничего не случилось.
Уберик стоял, не двигаясь. Внутри было пусто, как в брошенном доме. Ни злости, ни обиды — только глухая, ледяная тишина. Он опустил взгляд на своё запястье. Голое, без браслета. Пальцы сами сжались в кулак.
Мимо прошёл Кирс. Но теперь уже не просто Кирс, а Лазар, с браслетом на руке, с именем, данным богами. Только на мгновение их взгляды встретились — Кирс не ухмыльнулся, не отпустил очередную шутку, даже оленем не назвал. Он лишь едва заметно кивнул, будто прощаясь.
От этого кивка Уберику стало ещё горче, чем от любой насмешки.
Он остался один.
Люди расходились. Кто-то пел, кто-то ругался, кто-то тащил упирающуюся девку. А Уберик всё стоял, сжимая посох, и смотрел, как догорают угли в жаровне.
Завтра начнётся второй день Насталя. И, может быть, тогда вызовут его. Но это будет уже другая ночь, другие люди, другие имена.
Уберик втянул холодный воздух, выдохнул.
— Ещё восемь дней, — прошептал он. — Завтра, всё будет уже завтра! — разжав кулак, он захромал прочь.
Праздник ещё шумел за спиной: смех, песни, звон кружек. Уберик не оборачивался. Посох стучал по камням, колено ныло, но он шёл — прочь от чужих имён и чужого веселья.
Он пересёк малую площадь, миновал улицы, где ещё горели факелы и бродили захмелевшие гуляки. У городских стен было тише, только ветер шелестел соломой на крышах. Конюшня, где по праздникам собирались возницы, стояла у ворот. Там уже толпились люди: кто-то спал сидя, кто-то переговаривался вполголоса. Пахло навозом, сеном и дёгтем.
Уберик подошёл к конюху, угрюмому мужику с длинными усами, и выложил несколько медяков.
— До Светания, — сказал он.
Конюх лениво пересчитал монеты, сплюнул под ноги и кивнул на телегу:
— Залезай. Поедем, как набьётся.
Уберик забрался в повозку, сел на кучу соломы, привалился спиной к борту. Рядом устроились двое заборчан — пожилой рыбак, от которого несло брагой, и мужичок лет двадцати, всю дорогу молчавший. Вскоре телега тронулась, колеса застучали по брусчатке, потом по мягкой земле.
Ночь была холодной. Уберик натянул плащ, но ветер всё равно пробирался под одежду. Он смотрел на тёмные поля, припорошенные снегом, на далёкие огни хутора, и в голове крутилось одно и то же: Кирс стоял у алтаря, гордый, с пятью камнями, а он сидит в телеге, как мешок с рыбой, и едет домой без имени.
Завтра Кирс Лазар будет хвастать своим новым именем, – от этой мысли снова заныло под рёбрами. Уберик впился ногтями в ладонь, пока не стало больно. Потом заставил себя разжать пальцы.
На окраине хутора он спрыгнул с телеги, поблагодарил конюха кивком и пошёл к утёсу. Тропа была знакомой, но в темноте приходилось ступать осторожно. Внизу шумело море, волны били о камни, солёный ветер холодил лицо. Рыбацкая хижина выступила из мрака — тёмная, молчаливая. В окне не горел свет.
Уберик отворил скрипучую дверь, вошёл. Отец спал на своей лежанке у стены, тяжёлый храп сотрясал воздух. Уберик снял плащ, бросил на лавку, стянул меховые сапоги и, не зажигая очага, рухнул на своё место. Тело налилось усталостью, словно свинцом. Он закрыл глаза и провалился в сон, даже не успев подумать о завтрашнем дне.
Глава 5: Китобой
Той ночью Азгар не находил себе места.
Он метался из угла в угол, как раненый зверь, и что-то бормотал себе под нос. Затем зажмурился, пытаясь что-то вспомнить.
Густые брови сдвинулись, на лбу образовались глубокие морщины. Открыв глаза, он навалился на стену и дважды ударил по ней увесистым кулаком.
— Проклятие! — негромко выругался китобой, чтобы не разбудить сына.
С каменным лицом он опустился у очага.
В тусклом свете углей его обветренное лицо, выдубленное ветрами и просолённое морем, выглядело старым и тяжёлым, как утес над зимним морем .
Под левым глазом, рассекая бровь и скулу, белел неровный шрам — не то от когтя, не то от клинка. Азгар провёл по нему пальцем, как делал всегда, когда в голову лезли тёмные мысли.
Затем схватил свой излюбленный гарпун. Широкие, узловатая ладонь, привыкшая и к веслу, и к канату, крепко сжала древко. Рукава простой рубахи были закатаны до локтей, и на предплечьях белели старые шрамы — короткие, как рыбьи кости. Он подпихнул поленья, поворошил золу, и задумался, нервно вороча оружие в руках.
В мыслях он был далеко — не у горящего очага, не в хижине, а где-то в прошлом, куда сам себе не позволял возвращаться.
Созерцая, как огонь с треском пожирает свой ужин, Азгар проваливался в бездну. Он словно пытался зацепиться за обрывки той иллюзии, которой казались ему воспоминания.
Уголки его глаз заблестели. Одинокая слеза стремительно скатилась по щеке и упала на раскалённый гарпун. Зашипела и в одно мгновение иссохла. Проведя рукавом, он вытер влажную тропинку со щеки. Ещё раз взглянул на гарпун, резко взмахнул им, разрезав воздух, и вогнал в дощатый пол. Одна доска с жутким треском раскололась надвое по всей длине.
— Отец.
Голос прозвучал негромко, но твёрдо. Уберик давно уже не спал. Он лежал в темноте, подперев голову рукой, и смотрел на отца.
— Ты думаешь о походе?
Азгар не отреагировал. Взгляд его был прикован к пламени.
— Что с тобой? — Уберик привстал с постели.
Но Азгар будто не слышал.
Уберик встал, прихрамывая, подошёл ближе и положил руку отцу на плечо. Тяжело, по-мужски. Под тканью рубахи чувствовалась твёрдая, как дерево, мышца. От отца пахло солью, рыбой и старым железом.
— Ты точно мой отец? — с легкой иронией в голосе поинтересовался Уберик.
Азгар вздрогнул, будто только сейчас заметил сына.
— Я думал, ты спишь, — произнёс он.
— Спал, пока ты не принялся разносить нашу хижину, — остро ответил юноша.
— Прости. Я не хотел тебя будить.
— Так о чём ты думаешь? О походе?
— Нет. Совсем не о нём.
— Тогда о чём же? — надавливал Уберик.
Азгар помолчал, сделал глубокий вдох и задумчиво погладил бороду, заплетённую в толстую косу. А затем глухо произнёс:
— Я думал о твоей маме.
Уберик сжал пальцы на отцовском плече. Он не заплакал. Только в глазах что-то блеснуло, но он не позволил слезам пролиться.
— Ты же говорил, что мы больше не будем о ней, — произнёс он тихо.
— Да, говорил, — не стал спорить отец. — И что с того?
— Я думал, что уже никогда.
Азгар усмехнулся уголком рта:
— Мало ли что я говорил раньше, сынок. Жизнь — она всё поворачивает по-своему.
Уберик не нашёлся с ответом. Он просто стоял рядом, чувствуя, как отцовская рука ложится ему на плечо и притягивает к себе. Азгар обхватил его одной рукой, прижал, другой взъерошил волосы. Уберик уткнулся лицом в его грудь. Щека шаркнулась о жёсткую бороду – от неё пахло морем.
— Ну что? — спросил отец. — Получил имя?
Уберик не сразу ответил. Голос прозвучал сдавленно:
— Нет. Меня не вызвали.
Азгар медленно кивнул, будто уже знал.
— Ещё восемь дней, — сказал он тихо. — Твой день обязательно настанет. Не в первый, так во второй, в третий… Но настанет. Помяни моё слово.
Они умолкли. Только волны били о скалы внизу да трещали поленья. Уберик смотрел в огонь, но видел не пламя, а тёмную воду и утопленницу, которую никогда не знал.
— Расскажи о ней, — попросил он негромко, и голос его прозвучал не как приказ, а как просьба, на которую он сам не решался долгие годы. — Немного. Если можешь.
Азгар долго молчал. Потом перевёл взгляд с огня на сына, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, точно он решал, какую дверь открывать.
— Торнис была своенравной, — начал он наконец. — Не из тех, кто сидит у очага и ждёт. Всё ей было мало. Всё хотела сама: и лодку вести, и сети тянуть, и в море выходить. Я ей говорил: «Торнис, море забирает таких». А она смеялась и говорила, что море её не тронет, потому что она моя жена.
Он замолчал, сглотнул.
— Она была красивой. Волосы пшенично русые, почти как у тебя. Глаза — как штормовое небо, серые, а когда злилась, в них будто молнии вспыхивали.
Уберик слушал, боясь пошевелиться. Он впервые слышал об этом так близко. Это был первый раз в его жизни, когда Отец заикнулся о Торнис, спустя много лет.
— Тебя она любила больше жизни, — продолжил Азгар, и голос его дрогнул. — Носила тебя на руках и пела. У неё был голос, как у птицы. А когда тебя укладывала, всегда говорила: «Ты вырастешь сильным, как отец, и упрямым, как я».
Он усмехнулся, но в глазах блестела влага.
— Ты и вырос. И упрямство её у тебя, и глаза мои. Только вот её саму ты не помнишь.
Уберик почувствовал, как в горле снова встал ком. Он не знал, что сказать. Да и не нужно было.
— Почему ты раньше не рассказывал? — спросил он.
— Думал, так легче. И тебе, и мне. А выходит, не легче. Только стали чужими друг другу.
Они снова замолчали. Затем Азгар вздохнул и, не глядя на сына, произнёс:
— Я расскажу всё. И про неё. И про тот день. Но не сегодня. Сегодня и так слишком много.
Он поднялся, подошёл к лежанке, поправил одеяло.
— Спать, Уберик. Завтра снова праздник. Может, тебя и вызовут.
Уберик не ответил. Он ещё несколько мгновений сидел, глядя в огонь, затем медленно поднялся. Нога отозвалась тупой болью, он поморщился, но не издал ни звука. Сделал шаг к лежанке, другой — и остановился. Отец снова сидел у очага, не двигаясь, и пламя бросало на его лицо красноватые тени, отчего оно казалось высеченным из камня.
Что-то в этой неподвижности было неправильное. Так не сидят, когда уже всё сказано. Так сидят, когда слова ещё не найдены.
Уберик вернулся. Не глядя на отца, опустился рядом на корточки, протянул ладони к огню и замер, разглядывая трещину в половице.
— Отец.
Азгар не обернулся.
— Ты что-то не договариваешь. Я же вижу.
Азгар не ответил. Уберик подошёл ближе и сел рядом на корточки, глядя в огонь.
— На площади Гивдаль говорил о походе, — сказал он. — А ты всю ночь места себе не находишь. Это как-то связано.
Азгар хмыкнул, но в этом хмыкании не было веселья.
— Гивдаль много чего говорил.
— И всё же?
Отец долго молчал. Потом заговорил глухо, не отрывая взгляда от углей:
— Меня призвали. Ярлы решили, что без меня поход не состоится.
Он не посмотрел на сына. Вместо этого медленно провёл ладонью по древку гарпуна, будто стирая с него невидимую кровь. Пальцы на миг сомкнулись, но не сжались — просто легли, как на старого друга.
Уберик насторожился.
— Ты ведь китобой. Тебе ли идти воевать?
— Не воевать, — Азгар покачал головой. — Вести. Им нужен тот, кто знает море. А из тех, кто хоть раз выходил в море-океан, только я ходил к дальним землям и знаю безопасные маршруты.
Уберик глубоко вдохнул, и на выдохе спросил:
— Значит, корабли уже есть?
— Есть. Их построили без меня, по старым чертежам. Но чертежи — это лишь дерево и гвозди. А море — оно живое. У него свои тропы, свои ловушки. Без знающего человека флот уйдёт в ледяную пустоту и не вернётся. Если в Предел упрутся, – все корабли сгинут. Ты же знаешь, каждый день стены льда сужаются и возможно когда-нибудь настигнут нас. Так и закончится жизнь Мидраира.
Уберик молчал.
Он знал, что отец не преувеличивает.
Предел сжимался. Об этом говорили все: старики, рыбаки, вернувшиеся с моря, но громче всех были жрецы. Они повторяли это на каждом тинге, на каждом Покровле Стихий, с каждым обрядом, заставляя людей вжимать головы в плечи. Об этом знали все дарийцы и весь север. Знали старики, и знали дети.
Ледяная стена, опоясывающая весь мир, с каждым годом подступала ближе. И не было никакого спасения, потому что кольцо смыкалось, и казалось, что рано или поздно весь Мидраир окажется запечатанным под вечным льдом.
— И сколько кораблей пойдёт? — спросил Уберик.
Азгар ответил не сразу. Он смотрел в огонь, будто считал что-то в уме.
— Сорок, — произнёс он наконец. — Сорок кораблей. И на каждом — по взводу воинов.
Уберик опустил голову. Перед глазами встала картина: сорок кораблей, вмёрзшие в ледяное поле, и среди них — отец. Белая стена смыкается, и чёрные борта трещат, как сухие ветки.
— Значит, без тебя никак?, — тихо произнёс он.
— Выходит, что так.
— А если не пойдёшь? — он сам не верил, что говорит это, но слова уже сорвались. — Если скажешь, что болен? Что забыл путь?
Уберик подался вперёд, уперев ладони в колени, и заглянул отцу в лицо. В глазах его была только отчаянная надежда.
Азгар посмотрел на сына с усталой полуулыбкой.
— Тогда пойдут вслепую. И сгинут. А я буду жить с мыслью, что мог их остановить, но не стал. Такой судьбы я себе не хочу.
Уберик опустил голову. Перед глазами снова всплыла та же картина: сорок кораблей, и среди них — отец. Теперь уже не видение, а почти явь.
— Мама бы не хотела, чтобы ты шел в этот поход.
Азгар слегка призадумался, словно погрузился в омут памяти.
— Отец? — напомнил он о своём присутствии, — Я боюсь тебя потерять, — вырвалось у него. — Как мать. Она ведь погибла в море. А теперь и ты туда уходишь.
Азгар долго смотрел на сына. Потом положил ему руку на затылок, притянул к себе и прижал к плечу.
— Я знаю, — прошептал он. — Но я должен. Понимаешь? Если я не пойду, они всё равно отправятся. А так у них будет шанс вернуться.
Уберик не ответил. Он уткнулся лбом в отцовское плечо и закрыл глаза. Пламя трещало, волны били о скалы, а он слушал, как бьётся сердце отца — ровно, сильно, как в детстве.
— Только пообещай, — прошептал Уберик. — Обещай, что выживешь и вернёшься.
Азгар не сразу ответил. Потом поцеловал сына в макушку, грубо, по-мужски, как бы прощаясь, и сказал:
— Сделаю всё, что смогу.
Уберик понимал: это не обещание. И от этого только сильнее сосало под ложечкой. Он отстранился, посмотрел отцу в глаза.
— Тогда пообещай другое, — голос его прозвучал тихо, но твёрдо. — Я буду на причале в Борке, когда вы будете отплывать. Не уходи не попрощавшись. Я знаю, ты часто так делаешь.
Азгар не ответил. Он смотрел в сторону, в тёмный угол, где стояли старые сети, и молчал так долго, что Уберик уже подумал: не ответит вовсе. Потом отец притянул его к себе и прижал к груди — резко, почти грубо, но в этом жесте было больше нежности, чем в любых словах. Уберик уткнулся лицом в пропахшую морем одежду и закрыл глаза.
— Я постараюсь, — выдохнул Азгар куда-то ему в макушку.
И снова это было не обещание. Всего лишь «постараюсь», которое могло обернуться чем угодно.
Уберик промолчал. Он понимал: отец не всегда волен поступать так, как хочет. И от этого было только горче.
Глава 6: Миродин
Промозглое утро.
Прохлада закралась в хижину сразу, как только пламя очага угасло. Почерневшие поленья, изъеденные огнём, уже успели остыть, и от них не шло ни тепла, ни запаха дыма — только едва уловимый запах золы, смешанный с солью.
Уберик проснулся не от того, что отец рубил рыбам головы у порога или заколачивал доски на стене, где ветер с моря снова расшатал обшивку, — а именно от стылого воздуха, пробравшегося под рубаху и осевшего на коже ледяной изморозью.
Он открыл глаза. В хижине стоял серый полумрак, но не это резануло первым.
Тишина. Глухая, плотная, как вода подо льдом. Ни шагов, ни кашля, ни привычного бормотания. Отец всегда что-то делал по утрам. Всегда.
«Поднимайся, тебя ждут великие подвиги!» — этой фразой отец будил его каждое утро, когда не был в плавании, сколько Уберик себя помнил.
Но сегодня её не прозвучало.
Внутри что-то щёлкнуло. Ещё не мысль, а её смутное предчувствие: «Нет! Нет! Нет!».
Уберик резко сел, спустил ноги. Пол был ледяным, и он невольно поджал пальцы. Оглядел хижину. Пусто. Лежанка отца смята, одеяло сбито в ком. Очаг не тронут.
— Отец? — позвал он хрипло.
Тишина.
— Отец!
Он уже был на ногах. Вчерашняя боль в колене отозвалась тупо и сразу, но он не обратил внимания. В голове стучало только одно: «Не может быть! Он не мог! Не мог!»
Дверь распахнулась, и Уберик вылетел наружу, как выброшенный штормом. Ветер ударил в лицо, холодный, солёный, насквозь пропахший морем. Снег перестал падать, но висел в воздухе редкой изморосью, и казалось, будто сам мир затянуло мутной пеленой.
Он замер на пороге, босой, в одной лишь льняной рубахе. Внизу, под утёсом, ворочалось море. Оно было серым, почти чёрным у горизонта, и тяжёлые волны лениво лизали берег, будто нехотя просыпались. Ветер рвал с крыши солому, свистел в щелях, нёс с собой запах водорослей и стылого дерева.
Уберик оглядел двор. Взгляд его метнулся к причалу, что темнел у подножия утёса. Там, у чёрных свай, всё так же покачивался отцовский парусник. Он был на месте — но даже отсюда, сверху, Уберик видел: судно стояло тихо, без огней, без людей, будто спящее.
И всё же внутри у него что-то оборвалось. Если парусник не тронут, значит, отец ушёл не в море. Значит, он ушёл пешим. Он ушел туда, – к городскому причалу, где сейчас собирались корабли в поход.
Уберик не стал возвращаться за сапогами. Не до того. Он только бросил взгляд на тропу, потом на море, будто прикидывая, что быстрее, — и рванул вниз, к берегу.
Камни под ногами были ледяными, каждый шаг отдавался в колене острой болью. Но юноша не сбавлял хода. Он сбежал по тропе, срываясь, хватаясь рукой за мёрзлую траву, и спрыгнул на каменистый пляж.