Ферма Душ

Карточка лота исчезла целиком. Не было ни фотографии, ни описания, ни отметки о продаже. Нумерация перескакивала с сорок шестого на сорок восьмой, словно перстня Натана никогда не существовало.

— Возможно, владелец снял его с торгов, — сказал Оливер.

Клер посмотрела на чёрное приглашение, лежавшее между ними.

— После того как «Свидетель» узнал, что мы открыли каталог.

— Или после того как это узнал кто-то другой.

В третьем столбце — «хочу, чтобы оказалось правдой» — по-прежнему стояла одна строка.

Натан жив.

Клер провела под ней черту.

Кто-то по ту сторону расследования увидел, как она потянула за нить.

И теперь тянул в ответ.

В двадцать один сорок семь Клер Даллен перестала существовать.

Она сидела на заднем сиденье арендованного автомобиля в двух кварталах от Чёрной набережной и в последний раз повторяла чужую биографию.

Элиза Морен. Тридцать два года. Независимый оценщик частных коллекций. Специализация — серебро, семейные архивы и вещи с неполной историей происхождения. Последние восемь месяцев провела на северном побережье. Избегает публичности после конфликта с наследниками графа Леррона.

— Причину конфликта? — спросил Оливер с водительского места.

— Она отказалась подтвердить подлинность двух писем.

— Каких?

— Неизвестной женщины королю Эдвару Четвёртому.

— Почему отказалась?

— Бумагу изготовили на семьдесят лет позже смерти обоих.

— Хорошо. Любимый художник?

— Если меня спрашивают о любимом художнике на нелегальном аукционе, значит,

мы подготовились не к тому экзамену.

Оливер повернулся.

Он смотрел не на неё, а на маскировку. Длинные каштановые волосы Клер с тёплым медным отливом были спрятаны под прямым чёрным париком. Чёрная маска закрывала верхнюю половину лица, оставляя узкие прорези для глаз. Тёмно-зелёное платье с высоким воротом она позаимствовала в костюмерной театра; снаружи оно выглядело дорогим и строгим, изнутри хранило следы десятков булавок и едва заметный запах пыли.

В подкладке молчал маячок Оливера.

— Если тебя раскроют, не спорь, — сказал он. — Извинись за ошибку и уходи.

Если не возвращаешься до полуночи, я активирую сигнал. Если он не отвечает, звоню в полицию.

— В полицию, которая семь лет не может доказать существование «Красной

печати»?

— В полицию, которой придётся объяснить, почему в закрытом на реставрацию

особняке собрались семьдесят человек.

— Они объяснят. Благотворительный вечер. Частный концерт. Общество

любителей плесени.

— Тогда я позвоню Виктору Лорну.

Клер перестала поправлять перчатку.

— Мы договорились не втягивать его, пока не поймём, кому можно доверять в

управлении.

— А ещё мы договорились, что ты не входишь туда без возможности выйти.

— У меня есть возможность.

Оливер посмотрел на чёрный конверт в её руках.

— У тебя есть разрешение войти. Это не одно и то же.

Клер открыла дверь.

— В полночь.

— В одиннадцать пятьдесят, если маячок сместится ниже уровня улицы.

— Почему?

— Потому что хорошие аукционы проводят в залах. Плохие — в подвалах.

Она захлопнула дверь прежде, чем он успел добавить ещё одно условие.

Дождь прекратился, но воздух оставался влажным и холодным. На Чёрной набережной горели редкие фонари. Река за каменным парапетом казалась полосой густой темноты, в которой отражения города тонули раньше, чем достигали воды.

Особняк Вальдена занимал угол квартала. Его фасад скрывали строительные леса и белая ткань с изображением будущей реставрации: светлый камень, восстановленные статуи, чистые окна. Настоящее здание за полотном было чёрным и слепым.

Главный вход заколотили досками. Клер обошла особняк и увидела между ограждениями узкий проход. Никакой вывески. Только маленькая красная печать на металлической стойке.

Мужчина в сером пальто ждал за поворотом. Маски на нём не было. Лицо выглядело настолько обычным, что Клер не смогла бы описать его через минуту.

— Приглашение.

Она протянула карточку.

Мужчина не спросил имени. Приложил печать к гладкой поверхности, и золотая линия вспыхнула. После этого он вернул приглашение и указал на вторую дверь.

Там Клер обыскали.

Женщина в чёрном провела датчиком вдоль платья, проверила украшения, попросила снять перчатки. Клер положила в деревянную ячейку телефон, часы и металлическую заколку. Пассивный маячок не отозвался на сканер.

— Средства записи запрещены, госпожа Морен, — произнесла женщина.

Клер почувствовала, как между лопаток выступил холодный пот.

Это была всего лишь проверка имени. Карточка уже сообщила его системе. И всё же собственная фамилия едва не вырвалась в ответ — привычная, настоящая.

— Разумеется.

Женщина протянула ей тонкую книжку каталога.

— Карточка должна оставаться при вас. Без неё вы не сможете сделать ставку или

покинуть зал до окончания торгов.

— Покинуть?

— Таковы правила.

Клер взяла приглашение.

Первая дверь закрылась за её спиной. Вторая открылась без прикосновения.

Изнутри особняк не походил на заброшенный.

Свечи горели в высоких канделябрах, хотя под потолком тянулись современные провода. Реставрационные полотна скрывали повреждённые стены, превращая коридоры в чёрные туннели. На мраморном полу не было ни пыли, ни строительного мусора. По обе стороны стояли люди в вечерней одежде и масках.

Клер узнала депутата городского собрания по характерному наклону головы. Возле лестницы разговаривал владелец сети частных клиник. Женщина в серебряном платье могла быть одной из наследниц дома Коррен, но маска и новый цвет волос не позволяли утверждать наверняка.

Титулы в Вельмории давно не давали права управлять страной. Они давали кое-что удобнее: возможность считать своё влияние естественным порядком вещей.

Никто не спрашивал, откуда привезены лоты. Никто не притворялся, что оказался здесь случайно.

В первом зале продавали картины.

Полотна стояли на отдельных мольбертах, освещённые узкими лампами. Подписи сообщали школу, приблизительную дату и состояние. Строка «происхождение» везде была заменена словами «частное собрание».

Клер остановилась у небольшого портрета девочки в синем платье. На раме сохранился светлый прямоугольник от снятой таблички. Она видела фотографию этой картины в материале о пожаре в загородном доме семьи Астен. Тогда считалось, что полотно сгорело вместе с остальной коллекцией.

Теперь оно стоило сорок тысяч крон.

Во втором зале под стеклом лежали письма, печати и фамильные документы. Истории людей разрезали на отдельные предметы и снабдили номерами. Клер листала каталог, стараясь запомнить всё, что могло иметь отношение к списку «Свидетеля».

Лот девятнадцать заставил её вернуться на несколько шагов.

Серебряный медальон с тёмно-синей эмалью. На лицевой стороне — бегущий заяц. На обороте — инициалы А. Б.

Агнес Брай носила похожий медальон на фотографии, которую её дочь принесла в «Нить». Клер помнила, как девушка всё время касалась собственной шеи, будто привычка передалась ей вместе с тревогой.

Она наклонилась к стеклу.

Эмаль была сколота у правого уха зверя. На фотографии Агнес виднелось такое же повреждение.

В каталоге значилось: «Европейская работа, начало века. Владелец не установлен».

Клер повторила номер про себя: девятнадцать. Потом ещё раз. Телефон остался у входа, записной книжки не было. Оставалось полагаться на память.

— Владелец почти всегда установлен.

Голос прозвучал рядом.

Клер медленно выпрямилась.

Мужчина в бордовой маске рассматривал не медальон, а её отражение в стекле.

— Тогда почему об этом не пишут? — спросила она.

— Потому что неизвестность повышает цену. Покупателю нравится воображать,

что вещь пережила трагедию.

— Даже если трагедия ещё не закончилась?

Он повернул к ней голову.

— Тогда особенно.

Клер не узнала голос. Судя по серебру на манжетах, мужчина мог позволить себе купить половину зала. Она запомнила рисунок маски и отошла.

Ей хотелось немедленно вернуться к Оливеру, проверить фотографию Агнес и передать сведения полиции. Это было разумно. Безопасно. Возможно, правильно.

Но перстня Натана среди выставленных вещей не было.

Она прошла дальше.

Центральный зал особняка сохранил остатки прежней роскоши. Высоко под потолком темнела фреска: охотники окружали белого оленя, а тот смотрел прямо на зрителя человеческими глазами. Балкон опоясывал стены. Под ним расставили кресла для торгов. На небольшом возвышении стояла кафедра с красной печатью.

Клер выбрала место у прохода, но не села. До начала оставалось двадцать минут.

Гости продолжали входить. Некоторые здоровались друг с другом вымышленными именами, другие обходились кивком. Слуги предлагали шампанское в бокалах без отметок. Клер отказалась.

Двери в дальнем конце зала открылись.

Разговоры не прекратились сразу. Они стихали один за другим, будто тишина распространялась от входа.

Леон Меррик вошёл без маски.

Никто не потребовал от него соблюдать правило.

На фотографиях его лицо менялось от снимка к снимку. В действительности оно оказалось ещё менее определённым — и одновременно таким точным, что Клер стало не по себе.

Он был высоким, но не массивным. Тёмные волосы зачёсаны назад небрежнее, чем позволял официальный портрет. Резкие скулы смягчал спокойный изгиб губ. В глазах при этом не было мягкости: серые, почти бесцветные, они задерживались на людях ровно настолько, чтобы собеседник успел почувствовать себя замеченным.

Ни одна черта сама по себе не была безупречной. Вместе они составляли лицо, которое Клер могла бы придумать в редкую минуту слабости — и никому потом не описать.

Он не был красивым вообще.

Он был красивым специально для неё.

Мысль показалась настолько нелепой, что Клер разозлилась.

Меррик остановился возле организатора. Тот наклонился к нему, выслушал несколько слов и поспешно ушёл. Леон проводил его взглядом, а затем посмотрел через зал.

На Клер.

Она заставила себя не отводить глаза.

Маска скрывала половину лица. Волосы были чужими. Приглашение принадлежало женщине, которую он, вероятно, никогда не видел. У него не могло быть причины узнать её.

Леон слегка улыбнулся.

Не приветливо. Так улыбаются, когда находят вещь именно там, где её оставили.

Клер первой отвернулась и раскрыла каталог.

В печатной версии нумерация тоже перескакивала с сорока шестого на сорок восьмой. Лота Натана не существовало. Она проверила оглавление, последние страницы, отдельный вкладыш для поздних поступлений.

Ничего.

Когда Клер подняла голову, Меррик разговаривал с пожилой женщиной у первого ряда. Возможно, взгляд ей почудился. Возможно, он улыбался кому-то за её спиной.

Она решила осмотреть зал ещё раз.

За кафедрой находилась закрытая дверь, возле которой дежурили двое служащих. Лоты выносили оттуда. Если перстень не сняли с торгов окончательно, он мог оставаться внутри.

Клер прошла вдоль последнего ряда, считая расстояние до выхода и охранников. В этот момент кто-то задел её плечом. Каталог выскользнул, но она успела поймать его.

Чёрная карточка приглашения исчезла.

Клер проверила перчатку, складки платья, пол под креслами.

Ничего.

Без приглашения она не могла покинуть зал.

Оливер предупреждал о десятках возможных ловушек. Ни в одной из них она не теряла единственный пропуск в первые пятнадцать минут.

— Вы это ищете?

Леон Меррик стоял в двух шагах от неё.

Карточку он держал между указательным и средним пальцами, красной печатью наружу.

— Вероятно, выпала, когда вас толкнули, — сказал он.

Клер точно помнила, что человек задел её с другой стороны.

— Благодарю.

Она протянула руку.

Леон положил приглашение ей на ладонь, но не отпустил сразу. Его пальцы задержались на её коже между краем перчатки и рукавом.

Прикосновение длилось не больше секунды.

Страх исчез.

Не ослаб постепенно — оборвался. Напряжение ушло из плеч, дыхание стало ровным, шум голосов отступил. Клер больше не волновало, что её раскрыли, что двери заперты, что вещи пропавших людей лежат под стеклом в нескольких шагах. Рядом с Леоном всё казалось далёким, разрешимым и почему-то неважным.

Облегчение было таким полным, что напугало её сильнее прежней тревоги.

Она резко отняла руку.

Карточка осталась в ладони.

Леон смотрел на неё внимательно. Не как мужчина на понравившуюся женщину. Как человек, впервые попробовавший неизвестное блюдо и ещё не решивший, что именно почувствовал.

Клер сжала приглашение.

— Мы знакомы?

— Нас не представляли.

— Тогда вы очень заботливы с незнакомцами.

— Только с теми, кто приходит ко мне под чужим именем.

Сердце ударило быстрее, но тревога возвращалась медленно, будто ей приходилось преодолевать сопротивление собственного тела.

— Я не понимаю, о чём вы.

Леон коснулся пальцем напечатанного имени.

— Элиза Морен старше вас. И никогда не носит зелёного — считает, что этот цвет

делает серебро тусклым.

Клер заставила себя не смотреть на выход.

— Возможно, вы хуже знаете госпожу Морен, чем думаете.

— Возможно.

Он произнёс это без насмешки. Отступил, освобождая ей дорогу, и тихо добавил:

— Постарайтесь больше не терять приглашение, госпожа Даллен.

У неё похолодели пальцы.

— Откуда вы знаете моё имя?

Леон уже сделал шаг в сторону, но остановился.

— Вы известный журналист.

— Недостаточно известный, чтобы меня узнавали в парике и маске.

— Не преуменьшайте себя.

— И всё же?

— Вы пришли за ответом, а задаёте вопрос, на который уже знаете ответ.

— Я знаю только, что кто-то хотел привести меня к вам.

Его взгляд стал чуть внимательнее.

— Тогда разумнее было бы выяснить зачем, прежде чем идти.

— Я нетерпелива.

— Я заметил.

Раздался удар небольшого колокольчика. Гости начали занимать места.

Леон посмотрел на кресло рядом с Клер.

— Позволите?

— Нет.

— Уже лучше, — сказал он.

Он прошёл в первый ряд. Клер осталась стоять, слишком поздно понимая, что её отказ, кажется, доставил ему удовольствие.

Спокойствие продолжало держаться внутри, чужое и тёплое. Ей хотелось вернуть его — не Леона, не прикосновение, только эту краткую невозможность бояться. Желание было слабым, почти незаметным, но Клер ощутила его и возненавидела.

Она провела большим пальцем по коже там, где её коснулся Меррик.

Никакого следа.

Аукционист поднялся к кафедре. На нём была гладкая красная маска без выражения. Двери зала закрылись, два охранника встали по обе стороны.

— Дамы и господа, — произнёс он. — «Красная печать» благодарит вас за доверие.

Напоминаю: мы продаём предметы, а не истории. Всё, что вы узнаете сегодня, останется в этом доме.

Первые лоты уходили быстро.

Портрет девочки купил депутат городского собрания. За письма королевского врача торговались владелец клиник и женщина в серебряном платье. Медальон Агнес Брай достался мужчине в бордовой маске.

Клер запоминала номера покупателей, жесты, голоса. После возвращения она запишет каждую деталь. Если её память не подведёт.

Леон ни разу не поднял карточку.

Он сидел вполоборота к кафедре, словно пришёл не покупать. Иногда смотрел на лоты. Чаще — на людей, которые за них боролись.

Клер чувствовала его внимание даже тогда, когда не видела лица.

Сорок шестым лотом продали часы погибшего дипломата. Следующим по печатному каталогу должен был стать номер сорок восемь.

Аукционист сделал паузу.

Дверь за его спиной открылась. Служащий вынес небольшой лоток, накрытый чёрной тканью.

— По просьбе владельца в программу возвращён ранее снятый предмет, —

объявил аукционист. — Лот сорок семь. Мужской дорожный набор из частного

собрания.

Клер перестала слышать шорох каталогов.

Ткань сняли.

На чёрном бархате лежали часы, две запонки и фамильный перстень Натана Роука.