Адмирал Империи - 72

Глава 3

Есть категория людей, которых бесполезно останавливать словом «нет», потому что слова «нет» они не слышат. Айк Пападакис семенил за нами по коридору резиденции, и его короткие ножки работали вдвое чаще наших: так рейдовый катер увязывается за двумя крейсерами в надежде, что по дороге его зачислят в ордер. Мы шли быстро — быстрее, чем позволяли раненая нога Зиминой и мой бок: подъём из подвала съел четыре минуты, которые нам никто не собирался возвращать, и опаздывать сильнее было уже некуда.

— Настасья Николаевна, я всё обдумал, — сообщил он в пространство между моим локтем и её погоном. — Военному совету нужен секретарь. Человек с почерком, выдержкой и боевым опытом. Я вёл судовой журнал под огнём противника — такая рекомендация стоит любого диплома.

— У государя есть секретариат, — отозвалась Зимина, не сбавляя шага.

— Тогда эксперт. Независимый наблюдатель, видевший сражение с орбиты от первого залпа. Так сказать, обладающий свежим взглядом…

— Капитан. — Она остановилась так внезапно, что Айк едва не въехал ей между лопаток. — Объясняю один раз и простыми словами. Вы не приглашены. Вы и не могли быть приглашены. Список участников утверждает государь; вас в этом списке нет, не было и до начала совета не появится. Это не заговор против вас. Таков порядок.

— Я сегодня подавал контр-адмиралу туфли, — привёл Айк последний довод. — Это что-нибудь да значит.

— Это значит, что вас ждёт блестящая карьера в гардеробной службе.

Пападакис перевёл взгляд на меня — длинный, скорбный, с трагедией в третьем поколении. В переводе с греческого взгляд означал: ну хоть ты, старый друг, скажи ей.

— Айк. — Я постарался, чтобы вышло мягко; судя по его лицу, вышло как обычно. — Даже если я возьму тебя под локоть и объявлю личным экспертом, у дверей кабинета стоит пост. У постовых — список. Пройти мимо гвардии под честное слово ещё никому не удавалось: я командующий, а не фокусник. И командующий не вправе приводить на военный совет приятеля лишь потому, что с приятелем веселее. Мы не на светский раут собрались.

— Вот это и обидно, — горько сказал Айк. — На вечеринку вы бы меня взяли.

— На раут — первым номером.

По лестнице на третий этаж он поднимался молча, и это молчание настораживало сильнее любых доводов: молчащий Пападакис — это Пападакис, который готовит новую атаку. Атака захлебнулась у поста гвардейской охраны. Старший поста сверился со списком, поднял глаза на Айка и покачал головой — с той вежливой окончательностью, с какой захлопывается шлюз.

— Хорошо, я здесь подожду, — объявил Айк тоном человека, добровольно остающегося на тонущем корабле. Глаза у него подозрительно блестели, и смотреть на это было тяжелее, чем выслушивать его доводы. — Идите, вершите историю, господа. Должен же кто-то постоять в стороне, пока её делают другие.

— Коридор на тебе, — сказал я. — Смотри, чтобы не унесли.

— Не смешно, Александр Иванович.

Смешно и не было. Было слегка совестно, и с этой совестью я договорился разобраться после совета — в порядке общей очереди, сразу за докладом, Гинце и прочими стихийными бедствиями. Я толкнул тяжёлую створку, пропустил Настасью Николаевну вперёд и вошёл следом.

Кабинет императора по-прежнему был рабочим, а не парадным: один тяжёлый стол посередине, а над столом, вполнеба, тактическая карта системы. Первое изображение, на котором не осталось ни одной чужой отметки; я бы повесил такую схему дома вместо картины. Голубой свет голограммы падал на лица, и собравшиеся походили на заговорщиков, склонившихся над картой сокровищ.

Собрались все, кому положено, и никого сверх. Генерал-губернатор Борисевич занимал у стола место, рассчитанное на двоих, и улыбался авансом — я ещё не вошёл, а он уже улыбался. Напротив, сложив ладони на набалдашнике трости, стоял Гинце; стёкла его очков отливали тем же голограммным голубым. У дальней стены, по обе стороны кресла, застыли двое Алексов — неподвижные, как предметы обстановки, если бывают предметы обстановки, способные в одиночку вскрыть линкор. А в кресле, положив локти на столешницу, сидел мальчик с самой прямой спиной в этой комнате, полной строевых офицеров, — государь-император Иван Константинович. Победитель, самодержец и человек, которому этой ночью опять не дали выспаться.

— Господа адмиралы. — Гинце заговорил первым, сухо и размеренно. — Вы заставили государя ждать.

Пауза после этих слов была выверена, как дозировка: ровно такой длины, чтобы я успел вспомнить, кто именно рассылал нам напоминания о совете. И кому.

— Густав Адольфович. — Государь не повысил голоса; ему это не требуется. — Не начинайте. Мы победили; несколько минут опоздания ничего не значат.

Гинце наклонил голову и отступил на полшага — ровно настолько, насколько предписывал этикет, и ни на волос ниже.

— Александр Иванович. — Иван повернулся ко мне, и глаза у него были какие угодно, только не сонные. — Докладывайте.

Докладывал я по памяти, не трогая карту. В медблоке, между капсулой и подъёмом, я успел пройти сводки насквозь, до последней графы, и цифры знал так, как знают номер собственной каюты. Когда докладываешь государю, под окнами которого вчера стреляли, лучше смотреть ему в глаза, а не в голограмму.

— Итог сражения за Сураж, государь. Противник потерял двадцать два корабля уничтоженными. По десантным: тринадцать больших десантных кораблей захвачены, пять уничтожены. Девять вымпелов османской эскадры взяты в качестве трофеев — во главе с линкором «Барбаросса Хайреддин». Силы первого министра — порядка шестидесяти боевых вымпелов — ушли в подпространство; судя по вектору разгона — в «Новую Москву».

— Домой, стало быть, — прогудел Борисевич. — Пришёл хозяином, ушёл погорельцем. Есть у меня на этот случай анекдот про интенданта и пожарную команду. Длинный правда.

— Генрих Христофорович, — попросила Зимина.

— Потом расскажу, — покладисто согласился генерал-губернатор. — Анекдот от ожидания только настаивается.

— Наши потери. — Эту часть я произносил медленнее; она всегда весит больше. — Десять боевых кораблей и двенадцать десантных бортов уничтожены. Повреждения разной степени получили ещё четырнадцать кораблей и сорок четыре форта. В строю на текущий час, с учётом трофейных османских бортов, двадцать три вымпела — часть требует незначительного ремонта — и пятьсот пятьдесят шесть фортов. По десантным кораблям арифметика вышла невиданная: с трофеями их у нас ровно столько же, сколько было до сражения. Потери в штурмовых подразделениях… — Я помедлил. — Шесть тысяч пятьсот семьдесят восемь человек. И около двух тысяч гражданских. Противник оставил на Сураже свыше тринадцати тысяч космопехоты и янычар.

Цифры повисели над столом вместе с голограммой и не разошлись. Гражданские в сводках идут отдельной строкой; в памяти они почему-то идут первой. Иван на секунду прикрыл глаза. Когда он их открыл, это снова были глаза главнокомандующего.

— И главное, государь. — Здесь мне пришлось сделать над собой усилие; надеюсь, снаружи оно было незаметно. — Основной вклад в победу на последнем этапе внесли не корабли и не штурмовые роты. Роботы серии «Алекс» зачистили планету от корпуса вторжения с потерями, которые в сводке выглядят опечаткой, и они же уничтожили экипажи кораблей Керема Рейса — раньше, чем те успели начать космическую бомбардировку столицы. Признаю это без всякого удовольствия. Но командующий, не признающий очевидного, называется как-то иначе.

— «Покойный» он называется, — вставил Борисевич, и на этот раз засмеялся даже Гинце.

Настроение в кабинете стояло то самое, которое знает всякий, кто хоть раз слышал отбой тревоги после долгого боя: усталость ещё не пришла, страх уже ушёл, и в освободившемся месте гуляет сквозняк счастья. Мы с контр-адмиралом Зиминой переглянулись и обнаружили, что улыбаемся, оба на обезболивающих, оба неприлично живые и счастливые. Борисевич заряжал следующий анекдот. Гинце сиял, и было отчего: это его серые машины записали себе в актив целую планету. Таким довольным тайного советника я не видел ни разу; зрелище выходило редким и по-своему тревожным, как солнце среди полярной ночи.

Про эти машины я и собирался спросить. Радость радостью, а вопрос сидел во мне со вчерашнего вечера, как заноза под ногтем.

— Государь, разрешите нескромный вопрос.

— Нескромные вопросы — ваша специальность, Александр Иванович. — Иван чуть наклонил голову. — Разрешаю.

— Алексы вышли из подземных ярусов резиденции. Из тех помещений, куда не допускали никого: ни меня, ни генерал-губернатора. Несколько дней назад хозяином Суража-4 был вице-адмирал Суровцев — недолго, но был. Вы с эскадрами были вынуждены оставить и планету, и систему. — Я говорил неторопливо, выкладывая звенья цепочки на стол, одно за другим. — Выходит, всю оккупацию армия машин пролежала под этой самой резиденцией. Готовая. И не была приведена в действие. Соответственно и вчера весь спектакль с нашим поражением в первой фазе разыгрывался ради одного: заманить противника на планету. Я правильно понимаю картину?

— Практически, — ответил император.

Он даже не стал смягчать. Кивнул — спокойно, утвердительно, глядя мне в глаза, и в свои восемь лет выдержал этот взгляд легче, чем иные выдерживают в сорок.

— Тогда я хотел бы услышать детали. Почему армия, способная снять осаду, всю оккупацию пролежала под землёй?

Иван перевёл глаза на Гинце. Гинце посмотрел на меня — как человек, у которого требуют ключи от сейфа на том основании, что в здании сменился комендант.

— Вводить изделия в дело в первый период было нецелесообразно, — проговорил он наконец, нехотя, с вернувшейся преподавательской интонацией. — По совокупности причин. Назову одну: их было недостаточно. На тот момент.

— На тот момент, — повторил я.

Между «тем моментом» и сегодняшним утром лежала неделя с небольшим. Если за неделю «недостаточно» превратилось в силу, зачистившую планету и эскадру, значит, конвейер под нашими ногами работал всё это время на полную мощность — и работает сейчас. Мне показалось, что сквозь паркет я слышу его ровный гул. Скорее всего, показалось.

Гинце тем временем перенёс вес на трость и придал лицу выражение исчерпанной темы. Продолжения не последовало.

— Густав Адольфович, — сказал я. — Я командующий обороной этой системы. Мне следует знать обо всём, что в ней способно стрелять. В том числе о том, что находится под резиденцией их величества.

— Следует. — Он неспешно снял очки, посмотрел стёкла на просвет и водрузил обратно. — Тогда и я напомню. Должность командующего вы получили временно и в критической ситуации — в ту самую минуту, когда на орбите внезапно объявился Птолемей Граус со своими штурмовиками. А минутой раньше вы стояли на ковре, где разбирались ваши собственные ошибки в качестве всё того же командующего на орбите. Вы были практически под следствием, Александр Иванович. Согласитесь, есть известная смелость в том, чтобы с этой позиции требовать допуска ко всем тайнам Империи.

Настасья Зимина рядом со мной подобралась, как перед залпом.

— Густав Адольфович, — начала она тем голосом, которым командуют «огонь», — а не напомнить ли вам, кто вчера…

— Довольно.

Иван не ударил ладонью по столу и не повысил голоса. Он произнёс одно слово, и слово легло между нами, как опущенный шлагбаум.

— Никакого следствия не будет, — продолжил он. — Ни сегодня, ни после. Александр Иванович доказал преданность и профессионализм так, как их вообще можно доказать, — делом. — Он обвёл нас взглядом и неожиданно улыбнулся — открыто, во все свои восемь лет. — Господа, вчера мы выиграли сражение. Предлагаю насладиться этим хотя бы четверть часа.

Гинце поклонился вторично. Удовольствия в этом поклоне было заметно меньше, чем протокола.

— Алекс-один, — попросил император. — Открой двери.

Робот у стены ожил, пересёк кабинет и развёл в стороны высокие балконные створки. В кабинет вошёл утренний воздух — с гарью, с бетонной пылью, с запахом города, который тушили всю ночь. Иван поднялся из кресла.

— Прошу за мной, господа. Хочу вам кое-что показать.

Вид с балкона резиденции стоил того, чтобы снять фуражку. Вчерашний штурм оставил от ближних кварталов обглоданные остовы: просевшие фасады, перекрученные эстакады, дом с обрушенной лицевой стеной, где на уцелевшем этаже сиротливо стояла чья-то кровать. Над дальними крышами ещё поднимались дымы. Город заплатил за вчерашний день по полному счёту, и смотреть на это полагалось молча.

Но смотрели мы вовсе не на руины.

Перед балконом, заполнив разбитую площадь, стояли роботы. Сотни. А может, тысячи: я начал считать шеренги. Одинаковые корпуса, плечо к плечу, единой коробкой, с геометрией, какой не выдержит ни один человеческий парад. Ни шевеления, ни звука. Я попробовал испытать облегчение — по всем меркам оно мне полагалось и вместо облегчения поймал себя на том, что ищу в шеренгах хоть одно

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.