До первой зорьки

Ярина бережно сжала их в кулаке и зажгла глиняный каганец. Крошечный желтый язычок пламени выхватил из полумрака длинный переход к светелкам.

Первой она отворила дверь к маленькому пастушку. Мальчик спал безмятежно, свернувшись под лоскутным одеялом, подложив кулачок под порозовевшую щеку. Ни страха, ни овражной жути на его лице больше не осталось. Сон Нави стер и следы волчьих зубов и горьких слез.

— Просыпайся, милый, — Ярина ласково коснулась его плеча. — Утро занимается, пора в путь.

Мальчик сладко потянулся, открыл чистые, ясные глаза и улыбнулся Ярине как старой знакомице. Он безропотно поднялся, оправил рубашонку. Ярина вложила в его маленькую ладошку медную монетку и загнула пальчики:

— Сожми крепко. К реке придем — отдашь дедушке в лодке. Он тебя на тот берег свезет, там светло, тепло и луга бескрайние.

В соседней светелке ждала утопленница. Ее свадебный наряд за ночь высох, расчесанные косы лежали ровно на чистом холсте, а в лице не осталось ни капли былого отчаяния. Когда Ярина коснулась ее руки, девушка легко поднялась, поправила девичий венец и молча приняла вторую монету. Ни слова о брошенном ладо, ни слезинки об оборванной свадьбе: овсяный кисель и колыбельная кота навсегда смыли земную боль.

Последним разбудили купца. Гордей Ерофеев покряхтел, поскреб седую бородку, но спорить не стал. Когда Ярина протянула ему простой медный грош, он бережно взял его двумя пальцами, покрутил перед подслеповатыми глазами и с легким удивлением хмыкнул, словно наконец понял истинную цену вещам.

Выведя присмиревших постояльцев в горницу, Ярина огляделась в поисках кота.

Баюн и не думал просыпаться. Он зарылся в самый теплый угол печи, свернувшись тугим мохнатым клубком, и безмятежно похрапывал, спрятав нос под драную лапу.

Ярина подошла ближе и несмело тронула его за загривок:

— Баюн… Баюнушко, проснись. Пора.

Кот недовольно дернул ухом, но глаз не открыл.

— Баюн, ну вставай же! — Ярина настойчивее потрясла его за загривок. — К реке вести надо, зорька занимается!

Кот тяжело вздохнул, с величайшей неохотой приоткрыл один мутный желтый глаз и сварливо прохрипел:

— Чего расшумелась, девка? Спать не даешь… И вообще, с какой это стати я по холодной росе лапы морозить должен? Я пес дворовый, что ли, по лесам за тобой бегать? Мое дело кошачье: сказку спеть, душу усыпить да на печи греться. А до реки провожать — твоя служба, хозяйская. Я же сказал: без новшеств! Бабуся меня по утрам в туман не таскала, сама справлялась.

Он с независимым видом отвернулся к стене и зажмурился.

Ярина растерянно замерла. Взглянула на троих молчаливых гостей, стоявших у порога, потом на темное слюдяное оконце, за которым клубился вязкий, пугающий туман Нави. Мысль о том, что ей придется одной вести мертвецов сквозь мертвый лес к реке Смородине, сковала сердце ледяной тоской.

Она подошла вплотную к теплому печному боку, привстала на цыпочки и тихо, без прежней строгости, почти взмолилась:

— Пожалуйста, Баюн… Не бросай меня. Мне страшно одной. Первый раз ведь… Вдруг не дойду? Вдруг на тропе кто переймет? Пойдем со мной, а я тебе за это… сливок свежих попрошу у Запечника, или рыбку какую на углях запеку. Ну пойдем, Баюнушко.

Кот замер. Ухо его нервно дернулось. Несколько мгновений он еще лежал неподвижно, делая вид, что борется с праведным гневом, а затем протяжно, мученически вздохнул и сел на печке.

— Ох, наказание мое… — проворчал он, сладко потягиваясь и во все горло зевая. — Сливок она нальет, ишь… Рыбку запечет. Да на том берегу такая рыба водится, что сама тебя запечет и не подавится.

— Сама ни крынки не сдоила, а кота балует, — тут же проскрипел из теплой загнетки сонный, сердитый голос.

Запечник высунул наружу всклокоченную, перемазанную сажей бороду и яростно захлопал крошечными подслеповатыми глазками, оглядывая обоих.

— Чужое добро разбазаривать спозаранку вздумала, девка непутевая! — старичок сердито стукнул деревянной ложкой по припечку и повернулся уже к Баюну: — А ты чего разлегся, тунеядец пузатый? Морду отвернул он, глядите на него! Толку как от козла молока! Иди, говорю, проводи девку. Мало ли оступится со страху, или кручину по дороге обратно не соберет. Вставай, шерсть драная!

Баюн от такого нагоняя аж усы прижал, возмущенно дернул хвостом и наконец соизволил спрыгнуть на лавку, злобно зыркнув на печку.

— И ты туда же, пень закопченный, — проворчал кот, неохотно потягиваясь во всю длину и во весь рот зевая. — Ни сна от вас в этом доме, ни покоя. Сливок не допросишься, а крику на весь белый свет. Ладно уж, девка, веди своих постояльцев. Не хватало еще, чтоб ты в первой же канаве с перепугу шею свернула, а этот черт запечный мне потом всю плешь проел. Но чтоб это было в последний раз!

— Ну вы и спор подняли на пустом месте, — вздохнула Ярина, снимая с крюка тяжелый кованый фонарь.

Она разгребла золу в печи, прижала сухой кончик фитиля к живому алому угольку и, когда огонек занялся, толкнула дубовую дверь.

Снаружи мир потонул в густом, молочно-белом тумане. Предрассветная мгла клубилась плотными пластами, скрывая и вековые сосны, и топкие мхи. Воздух был неподвижен и сыр, пахло речной стылостью, прелыми листьями и далеким горьким дымом.

Ярина шагнула с крыльца на тропу. Теплый огонек фонаря пробивал в вязкой дымке золотистый коридор. За ней неслышной вереницей потянулись трое: впереди легко ступал босоногий пастушок, за ним плыла в белом наряде тихая невеста, а замыкал шествие сгорбленный купец, сжимавший в кулаке свой единственный грош.

Рядом, то и дело зевая, недовольно отряхивая мокрые лапы и сонно потряхивая драным ухом, мягко ступал Баюн. Кот шел неторопливо, почти касаясь боком подола Ярины, и его мерное, хотя и ворчливое сопение отгоняло липкий страх в этой мертвой предрассветной тиши.

С каждым шагом сквозь туман все отчетливее проступал темный, тяжелый шум неспокойной воды. Впереди, у самого края черного обрыва, их ждал берег реки Смородины.

Тропа оборвалась у самого берега. Здесь вязкий туман стелился над самой землей, открывая взгляду темную, тяжелую гладь Смородины. Река катила свои смоляные воды без единого всплеска, а над самой стремниной клубился едкий сизый парок.

Ярина остановилась у покрытых мхом деревянных мостков, высоко подняв фонарь. Трое путников за ее спиной замерли в безмолвном ожидании.

— Ну и где твой перевозчик? — тихо шепнула она коту, поежившись от пронизывающей речной сырости. — Неужто проспал?

— Не каркай, девка, — фыркнул Баюн, устраиваясь на сухой коряге и пряча озябшие лапы под брюхо. — Такой не проспит. Он реку чует лучше, чем я мышь под полом. Жди.

Только кот договорил, как из белесой дымки послышался глухой скрип уключин. Вода расступилась, и к мосткам бесшумно причалила длинная просмоленная лодка с высоким загнутым носом.

Ярина невольно затаила дыхание, ожидая увидеть древнего, согбенного старца вроде Запечника или костлявого духа в истлевшем саване. Но с кормы на нее смотрел высокий, широкоплечий юноша.

На нем была темная безрукавка из дубленой кожи, накинутая прямо на крепкие плечи, и закатанные до колен порты. Густые смоляные кудри выбивались из-под шапки, а ясные серые глаза озорно блестели в свете ее фонаря. В длинных цепких пальцах он легко, словно пушинку, держал тяжелое дубовое весло.

Юноша оперся на весло, окинул взглядом берег и сразу же задержал взгляд на Ярине. На его бледном, но приятном лице промелькнула насмешливая улыбка:

— Ого… А я-то думал, мне со слепу почудилось, будто на берегу березка расцвела. Яга наконец на покой ушла и прислала вместо себя красну девицу?

— Принимай постояльцев, перевозчик, — спокойно ответила Ярина, ничуть не смутившись его прямого взгляда. Она выпрямила спину и шагнула ближе к воде. — Трое их нынче. Накормлены, усыплены, к переправе готовы.

— Трое — это хорошо, трое — это лодка ровно пойдет, — усмехнулся юноша, ловко спрыгивая на край мостков и подтягивая цепь. — А то старая карга вечно мне то десяток скопом вытолкает, хоть за борт прыгай, то кривого лешего с перепоя подсунет. С тобой, красавица, вести дела куда приятнее. Как звать-то тебя, хозяйка?

Баюн на коряге хитро прищурил желтые глаза, перевел взгляд с лодочника на Ярину и заговорщически повел ухом, явно ожидая, что девица вспыхнет маковым цветом и растеряется.

Но Ярина лишь смерила перевозчика строгим, испытующим взглядом хозяйки Избушки:

— Яриной звать. А ты, лодочник, поменьше языком чеши. Долго стоять будешь — зорьку упустишь.

— Ишь, строгая какая! — хохотнул юноша, и смех его прозвучал над темной рекой удивительно звонко и живо. — Меня Радомиром кличут, коли знать хочешь. А за зорьку не переживай, Яринушка. Мои весла быстрые, глазом моргнуть не успеешь — уже на том берегу буду.

Радомир повернулся к застывшим на тропе душам и протянул широкую ладонь.

Первым к нему несмело подошел пастушок. Мальчик разжал кулачок и бережно опустил в руку юноши свою медную монетку. Лодочник тепло подмигнул мальцу, потрепал его по макушке и легко подсадил на нос лодки:

— Запрыгивай, малец. На том берегу отара твоя тебя уже заждалась, травка там сочная, волкам ходу нет.

Следом ступила невеста. Она молча отдала свой грош и села на среднюю скамейку, глядя в туман ясным, отрешенным взором.

Последним тяжело ступил на доски купец Гордей. Он отдал лодочнику медный грош, крякнул и устроился рядом, с удивлением разглядывая гладь Смородины, словно никогда в жизни не видел ничего прекраснее.

— Плата верная, медь чистая, — юноша спрятал монеты в поясную калиту и снова взялся за тяжелое весло.

Перед тем как оттолкнуться от берега, он снова в упор посмотрел на Ярину и лукаво подмигнул ей:

— Ну, бывай, Яринушка. Завтра на зорьке снова увидимся. На этой реке от тоски волком взвоешь, а на тебя глянешь — и вроде как живым духом повеяло.

Радомир с легким плеском погрузил весло в черную воду, оттолкнулся от берега, и лодка плавно скользнула в густой туман, унося три успокоенные души в Навий сад. Вскоре тихий скрип уключин окончательно растворился в предутренней дымке.

Баюн лениво проводил взглядом исчезающую в тумане лодку, протяжно фыркнул и покосился на Ярину хитрющим желтым глазом:

— «Живым духом повеяло», ишь ты… Соловей речной нашелся, сейчас от сладости зубы сведет. Ты смотри, хозяйка, рот не разевай, а то глазом моргнуть не успеешь, сам тебя на тот берег без всякой платы увезет.

Ярина опустила фонарь, глядя на темную, медленно затягивающуюся рябь от весел, и задумчиво нахмурилась. Слова кота ее не задели, но в голове крутилась совсем другая мысль.

— Скажи, Баюн… — негромко спросила она, не отрывая взгляда от тумана. — А сам Радомир… он ведь не мертвец? Говорит складно, смеется звонко, и тепла от него вроде больше, чем от наших ночных гостей. Живой он, что ли?

Кот насмешливо дернул усом, подошел к краю мостков и осторожно понюхал сырой воздух:

— Живой-то живой, да наполовину. Сердце у него бьется, кровь по жилам бежит, а вот берег Яви для него закрыт. Застрял когда-то на переправе, живым в Навь сунулся за кем-то, да назад хода не нашел. Бабуся его пожалела, весла в зубы сунула. А пока ни умереть не может, ни обратно к людям вернуться. Вот и балагурит, чтобы от тоски волком не завыть.

Слова Баюна легли на сердце Ярины тяжелым, холодным камнем, но вместо страха принесли щемящее чувство горького родства.

Она посмотрела на свои руки, сжимавшие кованую ручку фонаря. Под ногтями все еще темнела зола от печи, кожа хранила тепло живой крови, а в груди мерно и упрямо стучало сердце. Но толку-то?

«Живой, да берег Яви закрыт…» — эхом отозвалось в голове.

Она ведь была точь-в-точь такой же. Не мертвая, не призрачная тень из ночных светелок, а живая девица из плоти и костей, которой больше нет места среди людей. Ее отчий дом остался где-то далеко за непроходимой чертой, младший братец вырастет и забудет ее лицо. У Радомира было тяжелое дубовое весло и река, у нее — кривобокая Избушка. Две живые души, привязанные к вечной пограничной службе.

Ярина грустно усмехнулась краешком губ, впервые почувствовав, что в этой стылой бескрайней Нави она не одна.

— Выходит, товарищ он мне по несчастью, — тихо обронила она, глядя, как седой туман окончательно поглощает речную гладь. — Ни мертвым не нужен, ни живым не ровня. Оба мы тут… на перепутье застряли.

Баюн внимательно посмотрел на нее снизу вверх, и в его желтых глазах на миг мелькнуло непривычное сочувствие. Но кот тут же сердито тряхнул драным ухом, прогоняя наваждение, и громко фыркнул:

— Ну вот, опять запела заупокойную! Рано тебе еще о судьбинушке горевать, хозяйка. У тебя, в отличие от него, печь теплая да собеседник речистый под боком. А будешь сырость у реки разводить — сама мхом обрастешь. На-ка вот, лучше делом займись.

Кот ловко подцепил когтем странную, дымчатую нить, которая серой паутиной тянулась вдоль всей тропы от самой Избушки до темной воды реки.

— Ступай следом и сматывай, — велел Баюн. — Людская кручина за постояльцами тянулась, пока ты их вела. Если оставишь на тропинке хоть волосок, к ночи всякая болотная дрянь сбежится лакомиться. Собирай дочиста.

Ярина вздохнула, поправила сбившийся платок и осторожно взялась за нить. На ощупь она была невесомой и холодной, как предрассветный туман, а цветом походила на древесный пепел.

— И что с ней делать? — тихо спросила она, наматывая первые зыбкие витки на пальцы.

— Как что? Веретеном работать, — фыркнул Баюн. — Сама по себе эта тоска ядовита, сыростью дышит. А коли ссучишь ее в ровную нить покоя да отдашь печному огню, пепел тяжелой медью осядет. Вот тебе и звонкая монета, чтобы в следующий раз лодочнику за переправу платить.

— Любопытно, — с легким прищуром протянула Ярина. — И когда вы с Запечником собирались мне об этом поведать? После того, как меня болотная дрянь на этой тропе сожрала бы? Вы же меня одну к Смородине собирались выставить!

Баюн дернул ухом и лениво облизнул лапу:

— Ты проводница или барыня на ярмарке, чтоб тебе каждую кочку наперед расписывали? В первый раз людей вела, вот мы и глядели, сообразишь ли сама по сторонам смотреть.

— Признайся лучше, что из головы вон вылетело, — отрезала Ярина, подбирая тянущуюся по мху пряжу. — И у тебя, и у Запечника.

Кот оскорбленно замер с поднятой лапой, а его драный хвост нервно дернулся из стороны в сторону:

— Из головы? У меня?! Да я, чтоб ты знала, сказки трехсот царей наизусть помню, каждое слово в памяти держу! А тут какую-то кручину забыл? Скажешь тоже… Это проверка была. Испытание на сообразительность! И ты, между прочим, его едва не провалила, пока носом не ткнул, шла ворон считала.

Ярина лишь покачала головой и тихо вздохнула. Спорить с Баюном было гиблой затеей. Этот усатый мудрец скорее проглотил бы собственный хвост, чем признал хоть малейшую оплошность.

Вернувшись в избу, она не стала ложиться спать. В пограничье день был короток, а служба не терпела пустоты. По мосткам у Смородины звенели утренние слова Радомира, и мысль о том, что к следующему рассвету лодочнику снова понадобятся медные монеты, не давала покоя.

— Ну чего застыла посреди горницы? — проскрипел Запечник, выметая золу из устья печи. — Гостей спровадила — берись за пряслице. Сами по себе гроши в загнетке не заводятся. Старая Яга до полудня от прялки не отходила, пальцы в кровь стирала, а ты стоишь, ворон считаешь!

Ярина молча кивнула, сняла с лавки старую, потемневшую от времени резную прялку и села на широкое донце у слюдяного оконца. Она неумело привязала комок стылой туманной кудели к резной лопасти прялки. В родительском доме прясть ее толком не учили. Она неуклюже потянула пальцами клочок волокна и со всей силы крутанула тяжелое веретено из мореного дуба.

Веретено с глухим стуком вырвалось из руки, подпрыгнуло на дощатом полу и покатилось под лавку, а призрачная нить с сухим щелчком лопнула.

— Тьфу ты, безрукая! — Запечник даже кочергу выронил от возмущения, выглянув из-под шестка. — Кто ж так крутит?! Ты что, репу из грядки дергаешь? Левой рукой тяни тоненько, плавно, а правой веретено только ладошкой подкручивай, а не швыряй как камень в огород!

Баюн на подоконнике даже глаза не открыл, лишь саркастично фыркнул в усы:

— К вечеру ни одной монеты не будет, лодочник нас самих в залог заберет.

Ярина сжала губы, полезла под лавку, достала укатившееся веретено и села обратно. Щеки пылали от досады. Она снова заправила кончик серой кудели и попыталась скрутить нить.

На этот раз нить не порвалась, но пошла ужасными, уродливыми комками: то толстая как палец, то тонкая как паутинка, готовая оборваться от малейшего вздоха. К тому же сама призрачная кудель обжигала пальцы чужой стылой болью. Стоило коснуться волокон, как в висках начинало давить: то послышится волчий вой над оврагом, то ледяная речная вода обожжет горло, то чужие слезы обожгут пальцы. От этой давящей тоски у Ярины кружилась голова, пальцы дрожали и путались.

— Не борись с ней, дуреха, — неожиданно мягче проворчал Баюн, приоткрыв один желтый глаз. — Ты тоску эту не ломай, ты ее в лад укладывай. Мягче пальцами веди, словно малое дитя по головке гладишь. Спой ей что ли…

Ярина шумно перевела дух. Опустила плечи, перестала судорожно цепляться за веретено и тихо, чуть слышно замурлыкала под нос простой мотивчик колыбельной, что кот пел ночью.

Пальцы постепенно перестали дергаться. Левая рука научилась ровно вытягивать тонкую дымную прядь, а правая — мягко подкручивать дубовое веретено. Нить все еще ложилась неровно, с узелками и шероховатостями, но уже не рвалась, послушно наматываясь на крутящееся веретено.

К полудню первое веретено наконец потяжелело. Руки у Ярины ныли от непривычной работы, плечи затекли, а кончики пальцев совсем онемели от холодной туманной пряжи.

Она осторожно сняла тугой кривобокий моток нити, подошла к печи и опустила его на тлеющие угли загнетки. Печной жар жадно лизнул пряжу. Нить вспыхнула прозрачным лазурным огнем. Через миг серое волокно истаяло, и в глубине горнила, среди седого пепла, тихо звякнул новенький, увесистый медный кругляш с чуть оплывшими краями.

Запечник подошел, потыкал монетку закопченным ногтем, брезгливо подул и проскрипел:

— Кособокая вышла, края кривые… Ну да ладно, медь звонкая, вес держит. Сойдет для первого раза. Давай, хозяйка, не рассиживайся! Тебе до заката еще две такие смотать надо, а там еще караваи месить!

Ярина вытерла пот со лба перемазанным рукавом, посмотрела на блестящую монетку и почувствовала гордость за себя. Она вернулась к прялке, села на донце и снова взялась за веретено.