Прятки

Вступление

«По сути мерзкий из меня бы

получился

человек

Но я припомню всё Вам Вашими

словами;

Как хладен снег,

Так долог беспокойный век

И месть уже хладна…

Душа черства как будто камень...

Но к тем, люб мною кто, я ровен и

спокоен,

Мурлыча нежно, благодарно в

верности

клянусь…

Коль гладят шёрстку, я судьбой

своей

доволен,

Хоть и не знал, что в этом

странном облике

проснусь.

Пусть я не человек, и даже не хочу

стать им

пытаться,

Но всё же мыслями людскими был на

этот свет

гоним,

Служа пред Богом, я мечтаю в этой

жизни

оказаться,

Но не умею, как ни странно, я

прислуживать

пред ним…»

Сижу на подгнившем столбе, скучаю. Хотя, скажу Вам честно, очень скоро не до скуки будет мне. Впрочем, как и Вам. Нет, не пугайтесь – не конкретно Вам, а вообще людям во всей своей совокупности. И я не пугаю.

Посудите сами, чем может напугать милое пушистое создание? А если учесть, что шёрстка моя имеет ярко рыжий цвет, даже с неким золотистым отливом, то и вообще ни о каком страхе и речи идти не может. И глаза – жёлтые, с тёмным ободком. Так что, хмурься – не хмурься, да хоть оскаливайся и урчи сколько хочешь, но даже ребёнка не испугаешь.

А они-то – я как раз детей этих и имею в виду – чаще всего и лезут, и пристают. Каждый карапуз так и норовит погладить да потрепать. И это действо могло бы, конечно, считаться относительно приятным для самого меня процессом, ибо какой кот не обожает ласку, но – клянусь – не всегда таковым является. Детишки ведь эти – никем не обученные уму-разуму создания. Привыкли мурок всяческих драных тискать, которых на любом чердаке или в любом подвале – хоть отбавляй. А вот серьёзный кот, исполненный конкретно людскими мыслями и задумками, крайне раздражается, когда детёныши эти, в процессе ласки и глажки, то клок шерсти цапанут неуклюже, а то и вовсе за хвост из-за переизбытка чувств схватят.

И на этот случай у меня, естественно, коготки острые имеются. Прежде чем махнуть ими, я, само собой, предупреждаю надоедливую жертву. Но предупреждаю быстро, а действую метко. Так что, мало кто из моих голопузых обидчиков уходил от меня без рёва и ярко красных царапин на своих вездесущих ручках. Пускают слёзы, жалуются мамам и прочим великовозрастным родственникам.

А что я? С меня взятки гладки. Не лез бы – не получил бы.

Впрочем, как только мамашки меня видят, вся их злоба на «мерзкого заразного кота» куда-то резко испаряется. Просто поверить не могут в то, что такая мохнатая милашка может быть способна на какую-либо агрессию. Зря, конечно, не верят, но переубеждать их я даже и не пытаюсь, предпочитая самозабвенно помурлыкать в ответ на их восхищения.

Да, я просто уверен в том, что просто-напросто нужно поклоняться моей особе, тогда и вам улыбнётся удача. Но об этом как-нибудь потом.

А сейчас? А сейчас только лишь о том, что я рыжим комочком сижу на подгнившем столбе и размышляю. Размышляю о том, кто же я такой и зачем я здесь. Многие могли бы лишь рассмеяться над этими вопросами и, покрутив пальцем у виска, заявить:

«Глупый, что ли? Неужели ты не замечаешь то, что ты кот, а, значит, ты здесь затем, чтобы ловить мышей».

Но, в том то и дело, что я отлично замечаю то, что я кот. Рыжий и желтоглазый. И мыши…, кошки-мышки – вечная дилемма мироздания. И, ведь самое удивительное заключается в том, что именно те весельчаки, кто смеет как-либо смеяться надо мной, живут после своих подобных заявлений меньше, чем даже вышеописанные мыши.

Я кот. Но я ничего не знаю о себе. Не помню. Не помню ни себя котёнком, ни маму-кошку, ни братьев, ни сестёр. Как будто бы меня выхватили из бульона необязательных существ и вот так вот – резко посадили на этот столб. Я слышал, что многие кошки не помнят своего детства. Может быть, это правда, а, может быть, они просто лукавят. Ведь более высокомерных существ, чем кошки, я ещё не встречал.

Но почему я так говорю – «не встречал»? Будто бы я, выхваченный из бульона необязательных существ и резко посаженный на столб, мог при этом кого-либо ещё и встречать. А в этом заключается ещё одна загадка. Да, я ничего не помню о себе. Зато я почему-то знаю всё и обо всём. И тоже, кстати, не понимаю – откуда и почему.

И знаю я о том, что очень скоро произойдёт то, что не даст скучать ни мне, ни всему миру. вернее – начнёт происходить, но продлиться не один день и не два. А, может быть, и всех моих девяти жизней не хватит. Хотя, о чём это я. Мне нужно, просто необходимо, всё это увидеть. Должно, конечно же, хватить.

Ведь не зря же я – рыжий желтоглазый кот – сижу на этом подгнившем столбе.

Глава 1. (1939 год. Неизвестное село)

С самого утра стояла невозможная жара, но сейчас почему-то, хоть сумерки ещё и не наступили, по коже целым табуном носились мурашки. Какой-то ледяной ветер настойчиво покусывал маленькую девочку в лёгком цветастом платьице, игравшую с деревянной куклой на шершавых дубовых ступеньках крыльца собственного дома. Всем телом прижималась она к огромным отцовским сапогам, грозно возвышавшимся сбоку и, как всегда, облепленным какими-то таинственными лепёшками болотной грязи, Тут же примостились и папкины же калоши, и его же ботинки неопределённого цвета – хоть и заметно изношенные, но не потерявшие при этом загадочной прелести.

Маленькой девочке почему-то казалось, что это вовсе и никакие не ботинки, а добрые драконы-близнецы, странным образом поселившиеся на ступеньках этого крыльца. А кукла деревянная…, ну, кем же ей ещё быть, как ни прекрасной принцессой. Только вот драконы-близнецы вовсе и не думали её похищать. Она сама улетела на их спинах в далёкие странствия, чтобы своими глазами увидеть страны заморские и океаны буйные. На пару секунд девочка застыла. Потянула палец в рот и задумчиво посмотрела в сторону – туда, где возле крыльца пробилось сквозь кучку щепок и опилок несколько жухлых травинок. Недолго поразмыслив, девочка сорвала одну из них, решив воплотить в ней образ храброго рыцаря. А как иначе? Она почему-то догадывалась, хотя почему – вспомнить не могла, о том, что если где-то есть принцесса и дракон, а в её случае – даже два дракона, то им обязательно примется мешать и докучать какой-нибудь храбрый рыцарь. Девочка помахала травинкой перед ботинками, а кукла-принцесса тут же, взвизгнув, упала в обморок, с грохотом скатившись на нижнюю ступеньку.

«Пх-пх, а-а-ах», — тут же затрепетала травинка перед одним из драконов, который вскоре с жалобным воплем полетел куда-то в сторону сеней.

Но второй-то дракон – братишка поверженного чудища – оказался не таким глупым. Он осторожненько, практически на цыпочках, обошёл коварного рыцаря и неожиданно напал на того со спины.

«Ах! Ох! Ах!», – стенал испуганно воин, пока жёсткий ботинок мял и ломал тонкую сухую травинку. Ну что ж, вскоре с хитрющим рыцарем было покончено. Счастливая принцесса, пусть и со свежей трещиной на ноге, была водружена в отцовский ботинок и тут же отправилась в полёт над необъятной Землёю. В полёт, полный необыкновенных приключений.

И тут девочка нахмурилась и, вытащив куклу из отцовского ботинка, внимательно осмотрела её. Да уж, приключения приключениями, а ножка-то у принцессы не слабо растрескалась. Старое сухое дерево на этот раз не вынесло падения с высоты полёта. Не ровён час – так и вообще, отвалится ножка, и останется принцесска инвалидкой – совсем никому не нужной.

Девочка даже всхлипнула чуть-чуть, и хотела было уже сравнить бедняжку с собой, как вспомнила, что сама-то она ещё как нужна своему единственному родному человеку – серьёзному и громадному папке, который в данный момент должен быть дома, либо где-то рядом. Как бы ни был он молчалив и мрачен, но дочку свою практически никогда не упускал из виду. Даже когда бродил по липким болотам, брал маленькую девочку с собой.

Потому-то, всего лишь к четырём годам своей жизни девочка кое-что уже знала о некоторых тайнах загадочных лесных жителей. Повадки зверей, настроения деревьев, разницу между съедобными и целебными плодами – всему этому обучал её отец. Но иногда и сами аборигены чащоб рисковали заводить с девочкой речи, потешно удивляясь тому, что она, оказывается, их слышит и понимает. Леший, например – маленький, коренастый и кривобокий мужичок, порой рассказывал о только лишь ему ведомых лесных тропах, болотные кикиморы как-то непонятно шутили, и сами же взахлёб смеялись над своими шутками, а призрачный волк попросту преследовал – неотступно, шаг за шагом.

«И сейчас папка где-то рядом, — думала девочка, всматриваясь во тьму коридорчика в сенях, — дома, наверное».

«Ах, нет», — чуть даже не взвизгнула она в голос, когда увидела сваленные в тёмном уголке рваные шлёпанцы отца. Как бы ни был он близок с природой, как ни носил среди местного населения сомнительное клеймо отшельника-дикаря, но по дому всегда предпочитал передвигаться исключительно в своих древних полуразвалившихся шлёпанцах. Но они здесь, как, впрочем, и уличная обувь. Значит, отец гуляет где-то на улице, но – босиком.

Хотя, конечно же, это нисколечко не удивляло девочку. Её папка любил бродить без обуви. конечно же, только по улице. И только по заросшим травкой тропинкам. Чаще – по лесным дорожкам, или же по каким-нибудь зарослям в овражках.

«Но вряд ли папка мог уйти далеко, — всё же забеспокоилась малышка, настороженно оглядываясь по сторонам, — не мог же он меня так надолго одну оставить».

К счастью, в следующую же минуту все её опасения развеялись. Знакомая с самого рождения, огромная фигура мужчины в странном тесном пиджаке медленно выплыла из-за угла, задержавшись, буквально на секунду, возле зарослей крапивы, атаковавших покосившийся забор.

— Лиза! — громко затянул он низким густым басом, отыскав глазами играющую на крыльце девочку.

В ответ она не спеша подняла голову, и, крепко прижав любимую куклу к себе, кивнула.

— Лиза, дочка, — почти подбежал к девчонке мужчина, — пошли в дом, дочка…, нам нужно поговорить.

Девочка внимательно уставилась на отца. Она смотрела прямо ему в глаза, не двигаясь и, как будто бы, даже не дыша. Девочка никогда до этого не видела папку таким. Казалось бы, ничего необычного, этот мужчина всем и каждому в селе казался бесконечно мрачным. Никто и никогда не наблюдал даже подобия улыбки на его лице. Но сейчас…, сейчас девочка читала в папиных глазах такой объём тревоги, что он даже чуть ли не пугал её. Отец тоже застыл на одном месте, но, неожиданно громко и хрипло вздохнув, сморщил внезапно покрасневшее лицо и отвёл-таки взгляд.

— Лизка, доча, — возмутился тут же он, — никогда, слышишь, никогда больше не смей такое творить со мной.

— Хорошо, — тихим голоском пролепетала девочка, — не буду, и не смогу, наверное, больше, — и, помолчав с полминуты, добавила, — потому что ты меня оставишь.

Мужчина даже оцепенел от такой новости.

— Что за чушь ты несёшь, — чуть было не разозлился он, — кто тебе посмел сказать такое?

— Мне – никто, — ответила Лиза, — но я знаю – ты говорил с Ней, и ты поступишь так же, как Она. Потому что ты сочтёшь это нужным.

— Откуда ж ты слов таких умных понабралась, — нахмурился отец, — пошли-ка лучше в дом.

— Сейчас-сейчас, — не смотря на весь испуг, который вызвал у неё незнакомый папин взгляд, Лиза попыталась изобразить веселье, и потому весело спрыгнув с крыльца, подбежала к столбу, что стоял возле калитки, и с визгом запрыгала вокруг него. Она почему-то считала, что тот яркий ветерок, который выплёскивался из неё в моменты радости, сможет прогнать прочь тяжкую тучу тревожного отцовского взгляда.

— Папка-папка! — вдруг просящим тоном запричитала девочка, — а давай котика возьмём! Он так на Василия похож, которого стайка собачья порвала, точь-в-точь он же! Пап, ну давай…

— Где? Какого ещё кота? — мужчина успел взглянуть на столб только лишь в тот момент, как с того соскользнуло ярко рыжее пятно. Но всё-таки краем глаза он что-то заметить успел и это «что-то» ему не очень-то понравилось.

— Ты же знаешь, Лиза, — мужчина подошёл к столбу, пристально оглядел его со всех сторон, не забыв покрепче ухватить за руку веселящуюся дочку, — никак у нас коты не уживаются. Кошки – другое дело, но они сами не идут к нам. А коты…, так и лезут со всех щелей, да только и половины года не живут. Вспомни того же Ваську.

— Ну, пап, — чуть не захныкала дочка, — ну, можно, я его хотя бы поглажу, если он вернётся?

— Делай с ним что хочешь, — отрезал отец, — но в дом он не войдёт. В отличие от тебя. Я же просил тебя…

Девчонка радостно взвизгнула, подбежала к крыльцу, схватила любимую деревянную куклу и маленькой юркой рыбкой пронырнула в дом через полуоткрытую входную дверь. Отец же ещё пару минут постоял у столба, как будто бы что-то высматривая в высокой некошеной траве, а затем, нахмурившись и покачав головой, двинулся вслед за дочкой.

Ходики тикали как-то неуверенно и даже как будто бы с некой хрипотцой. Того и гляди встанут. А это ведь плохая примета – Лиза как-то услыхала что-то такое от взрослых, и с тех пор панически боялась того момента, если привычный «тик-так» вдруг замолчит. Кроме всего прочего, она очень не любила тишину. А папка, напротив, постоянно молчал. Иногда сядет так в своё любимое кресло и молчит часами – думает о чём-то. И тогда девочка почему-то ощущала особую тревогу – она в это время, как ни старалась, не могла услышать даже дыхания отца, а сам он озарялся каким-то голубоватым неживым свечением. Такое свечение она могла наблюдать ещё только за холмом, где тоскливая сосновая рощица укутывала своим хвойным шелестом местный погост.

И тогда ничего другого не оставалось, как слушать ходики. Они становились собеседниками испуганной девочки, разворачивая перед ней дорожки времён, не столь далёких, чтобы можно было испугаться неизвестности, но – потому-то – и не очень богатых приключениями, о которых мог бы мечтать любой ребёнок.

А вот Лиза оказалась не «любым ребёнком», судя по всему. С самого раннего детства она догадывалась, что всё, что её окружает – не вечно, а, напротив, очень даже хрупко и ранимо. Потому ей постоянно приходилось бояться, и бояться, и бояться. И вслушиваться в каждый скрип, каждый шажок, каждый вдох, чтобы запомнить – на случай абсолютной тишины.

Сейчас же, казалось, всё было в порядке – ходики старательно плевались временем, а отец дышал как-то особенно шумно и нервно. Наконец, мужчина негромко закашлялся, подошёл к дочке, примостившейся возле холодного угла белоснежной печки, и присел возле неё на корточки.

— Лиза, дочка, — почти шёпотом произнёс он и ласково погладил девочку по голове.

Такие приливы нежности у отца случались довольно редко, если не сказать – никогда. Лиза немного удивилась, хоть и почти сразу же поняла, что именно сейчас он поступал по зову собственных чувств, а не каких-нибудь велений судеб, о которых он иногда мог долго и скучно говорить.

— Дочка, — продолжал отец, — завтра мы рано с утра пойдём в одно место. Прошу тебя, попытайся понять уже сейчас, насколько важен будет этот наш поход. И все дальнейшие события в твоей жизни будут основаны на этом твоём сегодняшнем понимании. И ещё добавлю…, хоть и нельзя мне просить об этом – не суди нас слишком строго.

Он так и сказал – «нас». Лиза тоже обратила на это внимание. Возникло такое странное чувство, будто бы отец вообще говорит не своими словами. И этот поход, который должен состояться завтра…, как будто нечто таинственное заставляло его самого решиться на этот поход. Собиралось взять его за руку – точно так же, как он берёт за руку свою дочку – и практически силой вести его туда.

А куда увести? Лиза могла бы догадаться, но сейчас она не хотела думать об этом. Будет ещё немало знаков, намёков и встреч ещё даже до наступления сна, которые могли бы подсказать или даже подробно рассказать об отцовской тайне, но девочка твёрдо решила всё узнать именно из папиных уст и не ранее, чем он сам на это решится.

Потому сейчас она только лишь улыбнулась в ответ, пытаясь как можно явственней походить на обычного четырёхлетнего ребёнка. Впрочем, это было не очень сложно, потому что таким ребёнком она сейчас и являлась.

А отец говорил ещё о чём-то долго и, на удивление, скучно. Многие из его слов и фраз не могли нести никакого смысла. Казалось, будто бы, ему просто хотелось выговориться, но вовсе не о том, что слетало с его уст. Потому девочка очень быстро утомилась от папкиных речей и принялась заметно клевать носом – в большей степени, конечно же, наигранно.

В итоге мужчина недовольно вздохнул и, махнув рукой, отпустил девочку восвояси, взяв у неё обещание вернуться в дом не позднее, чем через пятнадцать минут, ибо сразу же после заката нужно будет укладываться спать.

Лиза, само собой, пообещала, хотя получилось так, что слегка слукавила. После разговора с отцом она бегала по двору около получаса, пытаясь найти рыжего красавца-кота, который до этого очень спокойно восседал на столбе, к коему крепилась скрипучая калитка. Очень спокойно сидел ведь и вроде бы не думал никуда убегать. А тут, на тебе, вышла через несколько минут, а кота и след простыл. В пору бы надуться и обидеться самым серьёзным образом на этого рыжего неблагодарного хулигана, но девочка всё ещё не собиралась сдаваться.

— Василий Михайлович! — визгливым голоском звала она кота, пытливо исследуя все потаённые уголки во дворе. Но там не было никого, если только не считать жирных букариц, злобно зыркнувших на девчонку из худого и ржавого таза, сиротливо брошенного кем-то прямо среди заросшей бурьяном клумбы. Как же так – она ведь даже уже успела придумать имя для нового предполагаемого любимца - почти такое же, как и у прежних несчастных Васек, но, в то же время, и более солидное, дабы он не рисковал повторить их скорбные судьбы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.