Потому что могли

— Госпожа Арсеньева, — голос Дмитрия прозвучал неуверенно.

Она, стоя у кургана, слегка повела плечами и обернулась.

«Нет, не она носит цветы», — родилась уверенность.

— Да? — произнесла девушка.

Он немного смутился и рассеяно сказал:

— Хотел узнать…

— Я видела, как вы разговаривали с господином Милославским, а затем отправились в эту сторону. Интересно, кто сделал курган? И с какой целью?

— Возможно, в память о ком-то или о чем-то, раз цветы…

— Вполне, — девушка внимательно посмотрела на него. — Проводите меня?

— С удовольствием.

— Только не надо светских любезностей.

— Хорошо.

Они направились к пансиону.

— Значит, господин Милославский ведал о его существовании и молчал?

— Скажу честно, он — странный человек. Сторонится людей, не разговаривает, считает болтливость пороком.

— Вы об этом с ним беседовали?

Дмитрий кивнул.

Далее они пошли молча.

Госпожа Арсеньева простилась с ним у входа в пансион. Опять его светскую любезность она ловко парировала, придав красноречивое выражение лицу. Дмитрий бы не сумел описать его. Много мелких черт, но в сумме они дали законченное по смыслу предложение: «дальше меня не стоит провожать».

Он вошел внутрь чуть позже, встретившись у входа с Милославским.

— Опять на прогулку?

Милославский кивнул, добавив:

— Хотел спать, но нет возможности. — Дмитрий удивленно посмотрел. — Я не так выразился. Я боюсь спать. Все грежу одним и тем же. — Милославский запнулся, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Да, очень угнетает один сон. Будто хожу по комнатам в чужом доме и ищу кого-то, или… В общем, одержим поисками, зная, что не вспомню предмета моей навязчивой идеи.

Станислав Михайлович рассеяно приложил пальцы к воображаемой шляпе и вышел.

«Ну, это слишком. То его не разговорить, то он сам ищет слушателя», — удивился Дмитрий. Он почувствовал фальшь в поведении пансионера, который вел двойную игру. «Или это были перепады настроения? Возможно, головная боль прошла, и настроение улучшилось. Возможно», — решил Дмитрий, поднявшись в свой номер.

После ужина он лег в постель, отогнав назойливого призрака беспокойных раздумий, и уснул, мгновенно провалившись в мир грез. Только ночью раз проснулся. Ему показалось, кто-то ходит. Прислушался. Тихие робкие шаги прозвучали за дверью и стихли, потом скрипнула лестница и, наконец, все прекратилось. Он приподнялся и, направив взор в сторону входной двери, затаил дыхание. Ничего. Тихо. Сумрак окутывал комнату, и лишь незанавешенное окно, будто бледно-серое бельмо, висело в темном помещении.

7

После завтрака Дмитрий, прогуливаясь по берегу, остановился, осененный мыслью. «И как она раньше не пришла в голову, — удивился он, — курган давно появился, но заметил его только господин Милославский. То, что он не рассказал — одно дело. Возможно, приступ мизантропии. Но с чего другие упорно не хотят видеть явление? Или замечали, но не решились говорить?».

Его мысли прервал Милославский. Он, не спеша, подошел к нему, бросил уставший взгляд поверх очков и вымолвил:

— Вам, я думаю, покажется странной моя просьба, но все-таки я осмелюсь. Желал бы знать, когда вы уедете?

— Послезавтра, — произнес Дмитрий, недоумевая.

— Значит, вы успеете.

«О чем он? Что я успею?» — мелькнула мысль.

А Милославский замолчал. Казалось, он что-то тщательно обдумывает, подбирая слова. Рассеянный взгляд его, устремленный на море, блуждал. Он созерцал водную стихию, не осознавая себя здесь, витая в хрупком мире фантазий. Наконец, проговорил медленно, будто пробуя на вкус каждый слог:

— Есть одна просьба. Я работаю в университете на кафедре филологии. Совсем недавно из-за болезни у меня появилось достаточно времени, чтобы отдаваться увлечению философией. Так вот. У меня беспокойный сон и плохое зрение. Глаза сильно устают. Не могли бы вы, господин Лебедев, переписать набело одну вещь?

Дмитрий промолчал. Море играло тихую мелодию, а назойливая мысль, вертясь, билась, как муха о стекло: «Я не против помочь человеку, но с чего вдруг он выбрал меня?».

— Может, вы заняты? — спросил Милославский.

— Что вы! Но я в растерянности. Почему я?

— Ну, а кто еще? — И он неловко развел руками.

Загадочное сочетание отшельничества и наивности, как подумалось Дмитрию, жили в этом господине. Флер таинственности, словно фальшивый наряд, готов был исчезнуть.

Ни одной прочной мысли о Милославском не возникло у Дмитрия. Ум, лишенный основы, только колебался между различными предположениями, задаваясь вопросом: «Кто он?».

— Хорошо. Я помогу вам.

— Большое спасибо, господин Лебедев, — произнес он, достав из внутреннего кармана листок. — Здесь всё. Если будут вопросы, обращайтесь.

Дмитрий пробежался взглядом по строчкам, пытаясь сходу разобрать слегка пляшущий бисер букв. Кругленькие значки семенили по белому листу, прыгая. Иногда выкидывали вверх и вниз пушистые хвосты «в», «д», «з», «р» и «у».

Он убрал листок в карман.

— Я буду у себя, — сказал Милославский и удалился.

<…>

«Девятнадцатый век оставляет неприятный след на моем сердце. Глубокая и ноющая рана беспокоит меня, она саднит. Сколько можно терпеть этот нарочитый оптимизм людей? Что хорошего они видят в будущем? Что? Я ничего радужного не обнаруживаю там, за горизонтом событий. Новый век — иные надежды. Но я не люблю эйфорию по поводу смерти. Знаю, в чем причина радости. Она заключается в исторической близорукости. Множество людей ждут от грядущего прогресса великих технических революций. Они будут. Они придут, но неужели человечество думает, что уродливая техника и перестановка местами физических предметов способна одарить их счастьем? Прогресс неизбежен. Он способен изменить внешние атрибуты бытия, может повлиять на характер мышления людей, но никак не совершить духовное движение общества ввысь. В ту чистую синеву радужных перспектив. Я не верю в это. Я не верю в человечество. Скептик? — Спросите вы. Да, — отвечу я. Но вот, прозревая в глубину времен, в будущее, вижу, как затягивается узел психологических разноречий. Перекос между материальной и духовной стороной людской жизни с болью отзовется в грядущих поколениях. Двадцатый век явит собой неподражаемый пример растерянности перед бездной. Мне думается, что каждый из нас сможет именовать себя представителем поколения, утратившего веру. Самое страшное — веру в себя. Мировые войны, социальные катаклизмы будут — это я точно знаю».

<…>

А дальше — предложение, щедро перечеркнутое чернилами. Текст Милославского на этом заканчивался.

8

Дмитрий, сложив листок, убрал его во внутренний карман. Он, бросив усталый взгляд на море, ощутил, как холод бездны проник в душу.

Он прошелся до берегового изгиба и, встретив на обратном пути госпожу Арсеньеву, остановился, всматриваясь в ее любопытствующий взгляд. Промелькнула простая мысль: «Никакая не эмансипэ. Женщина всегда остается женщиной».

— Вы снова с ним беседовали?

— Да.

— И что на этот раз поведал господин Милославский?

— Он пессимистически смотрит на будущее человечества, предрекая ему скорую гибель, если я правильно сделал вывод.

— Да, странный он человек, — задумчиво произнесла девушка, обратив взор к набегающим на берег волнам. — Хотя ничего в этом нового нет.

— Вы так считаете?

Она кивнула.

— До посещения пансиона прочла одну фантастическую новеллу угнетающего свойства. Названия журнала не помню, и история называется…

Задумавшись, она по-детски почесала указательным пальцем переносицу. Дмитрий сдержался от улыбки.

— Не помню. Хотите, я расскажу вам ее?

«Что случилось? Почему все исповедуются мне?», — не без иронии подумал он.

— Я весь во внимании.

— Вы опять со своей светской любезностью. Хорошо. Слушайте. Один художник нарисовал картину. Он был символистом и изобразил стройную девушку на берегу моря. Водная стихия бушевала, окутанная в розовую дымку, жемчужные барашки несли прохладу, наполняя воздух чем-то особенным, неповторимым, будто наэлектризовывая его. Он пропитался этим легко, как губка вбирает в себя влагу. Девушка в черном воздевала руки в немом призыве, словно она что-то испрашивала у неба. Может, лучшую судьбу. Возможно, молилась за кого-то. Но художник, поставив в уголке скромный автограф, назвал произведение «Отчаяние». Картина попала на выставку. Не заслужив должного внимания, она так и исчезла бы в небытии, если б не один человек, посетивший экспозицию. Он был физиком. Взгляд его, замедлившись, остановился на розовой дымке, на девушке в черном обтягивающем платье, на ее фигуре готовой, казалось, вот-вот согнуться под тяжестью рока. И физик решил про себя: «То, что нужно. Я добуду открытку с этой картиной. Где-то у входа я видел, что женщина торговала цветными буклетами. Зашифрую Отчаяние и пошлю его радиосигналом в космос». Он так и сделал. И вот в новелле проходит время. Много веков минуло, а сигнал, преодолевая немыслимые расстояния, с бешеной скоростью пролетел сквозь космос, и достиг чужой планеты. Там жили существа очень похожие на людей, но технически более развитые. Они расшифровали послание и, воодушевленные мыслью, что не одни во вселенной, полетели на зов в ту точку пространства, откуда пришел сигнал. Но каковы были их боль и разочарование, когда пришельцы ступили на Землю. Никого. Безжизненная пустыня. Человечество, много столетий назад погрязшее в жестоких воинах, истребило себя полностью. Пришельцы покинули планету. На этом заканчивается история.

— Да, грустная новелла. И очень похожая настроением на Милославского, — сказал Дмитрий.

— Считаете?

— Появилась у меня одна мысль. Этот загадочный господин, он… Он — пришелец. Я образно говорю. Милославский явился к нам и, истекая то ли печалью, то ли желчью, увидел руины городов, смерть, насилие, кровь, раздвигая невидимые завесы и глядя в будущее, он узрел опустошение. Холод коснулся его души, пессимизм и разъедающий скепсис проник в кровь, отравив сознание. Поэтому он замкнулся, разочаровавшись во всем.

Она вновь поглядела на Дмитрия, сказав:

— Да… Возможно, вы правы.

9

День прошел как обычно. Медленно и мучительно. Никаких развлечений, кроме застольных бесед и прогулок у моря. Сумерки тихо опустились, выкрасив мир в синий цвет. Ночь, тягучая будто смола, подарила глубокий сон.

Дмитрий погрузился в страну грез, но опять очнулся. Он услышал шаги и шорохи за дверью. Приподнявшись с постели, он повернул голову в сторону звука. Глаза, привыкшие к темноте, рассмотрели бронзовую ручку в виде лапы мифического зверя. Конечно, не мог рассмотреть Дмитрий мелких деталей. Это воображение дорисовало картину, а дверь была не различима, лишь бледное пятно желтоватого цвета – ручка – висело во мраке.

Он встал, оделся и пересек комнату. Медленно приотворил дверь. Прислушался. Тихие шаги прозвучали на нижнем этаже. Дмитрий вышел и, плывя сквозь мрак, пересек помещение по мягкой ковровой дорожке. Спустился с лестницы. Он заметил у черного входа человека, одетого в плащ. В руке у него был незажженный фонарь. Незнакомец мелькнул перед взором Дмитрия и исчез за дверью. Трудно было определить кто это. Долгополая ткань скрыла фигуру, да и фигура была доступна взору пару секунд.

Выждав время, Дмитрий подкрался к черному входу.

На улице он следил за тусклым пятном света, плывущим вдоль моря. Оно скрылось за береговым изгибом. Зашагав быстрее, Дмитрий хотел застать врасплох человека, меняющего цветы.

— Простите, — произнес, немного волнуясь, Дмитрий, когда он догнал его.

Мужчина обернулся. Фонарь осветил знакомое лицо.

— Господин Кнехберг?

— Да я, а кто же еще? Чужих здесь вы не встретите. Мой пансион — единственное жилое строение на несколько миль. — Он пытался придать фривольности голосу, но вышло неуклюже.

— Так это вы цветы меняете?

— Только прошу, никому не говорите. Мне не хочется… — Его взгляд упал на тюльпаны, зажатые в руке. Он сменил цветы, спрятав старые под плащ.

— Я ничего не понимаю. Зачем этот маскарад?

— Господин Лебедев, идемте в пансион, и я все объясню, обещаю.

«Еще одна исповедь», — родилась мысль.

Они оказались в пансионе. Прошли в номер Дмитрия.

— Понимаете в чем дело, господин Лебедев, эти курган и цветы в память о моей дочери. Вы, наверно, знаете историю о доме — слухами земля полнится. Так вот, когда умерла Поля — моя дочь, — с женой все пошло наперекосяк. Сейчас забылось, но, кажется, дня не проходило без взаимных упреков. Что-то сломалось в моей и ее душе. Что-то безвозвратно ушло. Детей она больше не хотела. С чего вдруг пришла такая блажь? Поверьте, я пытался изменить ситуацию, но жена… В итоге разошлись. Дом остался на мне, и, похоже, я — больной человек. Люди бегут от прошлого, которое ранит их, пытаются забыть мрачные эпизоды жизни, но я… Я остался здесь и растравил душу воспоминаниями о дочери. Воздвиг этот курган, приношу цветы.

Господин Кнехберг замолчал.

— Я понимаю вас, — тихо произнес Дмитрий. — Но к чему таинственность? Рано или поздно все узнают. Человек любопытен от природы.

— Да, да, да, знаю. Сколько раз я повторял заученную формулу: человеческое любопытство, оно вездесуще. Но я не хочу, чтобы касались меня, желаю надеть маску и играть роль, как страшно б не звучало сие, ибо мое прошлое — это мое прошлое. Не надо жалеть меня. Понимаете?

— Да, — ответил Дмитрий скорее по инерции, чем осознано.

Воцарилось молчание.

Они сидели в полной темноте, и Павел Аркадьевич внимательно разглядел едва различимые очертания собеседника. Почудилось ему, что это манекен, кукла в человеческий рост. Она недвижна и безучастна. Можно смело наговорить ей всё, что угодно.

Он тихо произнес:

— Не буду мешать вам, господин Лебедев.

— Спокойной ночи.

— Но вы никому не рассказывайте.

— Я обещаю.

Когда дверь закрылась, Дмитрий разделся и лег. Отвратительное состояние завладело им, словно он перенапрягся: мышцы как ватные, дышать тяжело. Он смежил веки. Свинцовый сон завладел разумом.

Дмитрию пригрезился господин Кнехберг, в бешенстве разбирающий курган и бросающий камни в море, но те не хотели тонуть, и волна приносила их обратно к берегу, чудесным образом складывая новый курган.

10

Дмитрий несколько раз приступом брал текст, как штурмуют крепость. И любая атака срывалась. Или, казалось ему, это был пиратский корабль, проплывающий мимо. Он манил, но взять на абордаж не хватило решимости. Было что-то в этих словах, помимо лежащего на поверхности пессимизма и скепсиса в отношении технического прогресса. Что? — Он не смог объяснить. Дух обреченности, витавший как пороховой дым между строк, ел глаза и саднил горло.

Лист беспомощно лежал на столе, ожидая своей участи. Дмитрий, изучая бисер букв, в нерешимости взял перо, но возвратил его на место.

На следующий день перед завтраком он зашел к Милославскому в номер. Тот встретил его дружелюбно:

— Здравствуйте, господин Лебедев, милости прошу. — Хозяин номера указал гостю на кресло. — Я знаю, с какой целью пожаловали. Вы будете говорить о моих записях. — Он, сев удобнее, свел пальцы в замок.

— Совершенно верно.

— Переписали?

— Нет.

— Очень странно. — И Милославский удивленно посмотрел на Дмитрия. — А в чем причина?

— Прежде я хотел задать вопрос. К сожалению, не решаясь его озвучить, испрашиваю дозволения…

— К чему высокий слог? Или тема щекотлива? Хорошо. Говорите. Я весь во внимании.

— Господин Милославский, верите ли вы в то, о чем написали?

— Я вас не понимаю, — смутившись, произнес он.

— Верите ли вы…

— Верю ли я? Нет, конечно. Проблема не в вере. Я знаю, что так будет.

Последняя фраза была произнесена непринужденно, и тон ее покоробил Дмитрия. Что-то искусственное послышалось в ней, словно участвуешь в игре, правила которой надуманы.

— А я — нет. Я верю в победу человеческого разума, и…

— Забудьте этот заученный урок. Меня, честно вам скажу, настораживает эта эйфория, этот елейный оптимизм. — И нотка раздражение взыграла в голосе.

Милославский скривил рот, будто надкусил горький плод.

— Но пессимизм идей…

— Погодите, господин Лебедев. — И собеседник поднялся с кресла. Подойдя к столу, он взял трость.

— Дело в том, — произнес Станислав Михайлович, садясь на место. — Вас очень привлекает моя трость.

— Не понимаю.

— Уже не первый раз, по-моему, второй, вы интересуетесь рукоятью.

— Голова черного пуделя?

— Именно. И я сейчас озвучу свой вопрос. — На слове «свой» он сделал акцент. — В зависимости от ответа, будет два исхода: мы пойдем вместе, или шапочное знакомство таковым и останется. Ну, как?

— Хорошо. Задавайте вопрос.

— Когда смотрите на пуделя, что услужливая память вам преподносит?

— Ничего.

— А жаль. Я не знаю, верите ли вы в дьявола и бога так, как верю я. Ни как в некие отвлеченные обывательские понятия: будто есть битва добра и зла, а мы в стороне. Но бог и дьявол везде, в любой точке пространства и времени. Даже сейчас, когда мы беседуем. В то время как вы просыпаетесь в своей постели, они рядом, они внутри. Всякий день — глаза бога и дыхание дьявола. Слепые ропщут: а где был всевышний, почему он допустил сие? Но люди не знают: эта случилась одна из битв, в которой бог проиграл, да и сколько их еще будет…

Станислав Михайлович, умолкнув, сел в кресло и подался вперед. Дмитрий ничего не ответил. Он был поражен не тирадой, а голосом собеседника. Вначале речь звучала вяло и бесцветно, но, набирая силу, она закипела рокочущим водопадом. Удивительно, Милославский не повысив тона, сумел придать упругость фразам. Это сродни пружине: чем сильнее сжимаешь, тем сильнее она сопротивляется.

Он, приставив трость к подлокотнику, резко поднялся. Встал у окна и произнес холодно:

— Вы свободны, господин Лебедев. Больше мы с вами не увидимся. И забудьте, о чем мы тут болтали.

— Я вас не понимаю, к чему эти загадки с тростью? — слегка раздражаясь, ответил Дмитрий. — Скажите прямо. — Однако человек у окна, плотно сжав губы, молчал. — Что ж, и к завтраку не выйдите?

— Выйду. Мы еще встретимся, но сегодня вы уедете и забудете обо мне.

Дмитрий вернулся в свой номер. Мысли бегали: «Текст? Причем здесь он? Какая связь? И трость? Черный пудель?». Ему не понравился поступок Милославского: предложить переписать текст, проверяя человека на лояльность взглядов, изложенных в пессимистическом послании. Можно было б и не таким вычурным способом узнать мысли человека. Просто спросить, например.

Он вспомнил: Станислав Михайлович не обмолвился о листке, не просил вернуть его. «Все же чужая вещь, — решил Дмитрий, — надо возвратить». Достав из ящика стола, он спрятал лист во внутренний карман.

11

Перед завтраком Павел Аркадьевич произнес:

— Желаю всем приятного аппетита. Господин Милославский не выйдет. Начнем без него.

— Он вам сказал, что пропустит трапезу? — настороженно спросил Дмитрий.

— Что вы, господин Лебедев. Станислав Михайлович привык менять решения по нескольку раз на дню. Не удивляйтесь. — Он подоткнул салфетку. — И раз он не вышел, значит…

— А вдруг… — Дмитрий осекся, прислушиваясь к мыслям, ему показалось, одна из них всплыла в сознании, чтобы подать голос. Она, полная тревоги и дурных предчувствий, сказала: Милославский не случайно проигнорировал завтрак.

— Что вдруг? — Голос хозяина пансиона вывел из задумчивости.

— Да нет, пустое.

Дмитрий приступил к трапезе, но та мысль вновь, как острый осколок, царапнула мозг.

— Может, узнать, в чем дело?

— Хорошо, господин Лебедев. Удовлетворим любопытство.

Павел Аркадьевич отдал распоряжение слуге. Через несколько минут он возвратился, доложив, что дверь заперта, а господин Милославский не отвечает.

— Ну, так и думал, отдыхает, — спокойно ответил хозяин пансиона, — но я все ж поинтересуюсь.

— Я с вами.

— Нет, сидите, господин Лебедев. Я скоро вернусь. Это займет пару минут. Господа, прошу извинить меня.

— Я все ж пойду с вами.

— Хорошо, хорошо.

Они поднялись в номера.

Слуга, открыв дверь, впустил людей. Голос Павла Аркадьевича прозвучал на высоких нотах:

— Да что ж это такое!?

Милославский лежал на полу и не отреагировал на возглас. Господин Кнехберг, припав на колени, схватил дрожащими пальцами его запястье. Отпустил руку. Она мягко ударилась о ворс ковра. Затем Павел Аркадьевич нащупал сонную артерию и облегченно выдохнул:

— Слава богу, живой.

Слуга сделал пару шагов в комнату и остановился. Дмитрий застыл в проеме, рука сама нашла опору: пальца впились в косяк. Никаких эмоций в душе, точно случилось не здесь и не с ним. Словно он спит и скоро проснется. Нет мыслей — белый лист, но вопрос, вырвавшись на свободу, прозвучал чужим голосом:

— Что случилось?

— Господин Лебедев, покиньте номер, пожалуйста. Я все равно вам ничего не скажу определенного. Приведи врача. — Последняя реплика относилась к слуге.

Дмитрий вернулся в свой номер.

Он прокрутил в голове последний разговор с Милославским, и трость с рукоятью в форме головы черного пуделя опять всплыла в памяти.

— Господин Лебедев, — встревожено произнес хозяин пансиона.

Дмитрий не заметил, как тот вошел в комнату. Да и сколько минуло времени — неизвестно, но, увидев Павла Аркадьевича с тростью и голубым конвертом в руках, вымолвил:

— Да? Как он?

— Это был апоплексический удар. Слуги увезли его в город в ближайшую больницу. Но к господину Милославскому вернулось сознание еще в номере, и он, указав на стол, еле прошептал: «Конверт». Я взял его и прочитал, уж не осуждайте. Трость и письмо принадлежат вам.

Дмитрий, удивленно взяв конверт, извлек короткую записку:

«Уважаемый господин Лебедев, я приношу извинения. Я вел себя бестактно в беседе с вами. По сему, в знак будущих отношений примите трость. Какой сделаете вывод, воля ваша. Я буду ждать решения. Я не знаю, каковы были причины моего поступка? Для чего я играл в тайну? Что подтолкнуло к витиеватости? Но для меня имеет вес ваше мнение. Почему? — На этот вопрос не отвечу. Я в растерянности. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не дорожил чужими словами. Так случилось, я шел по жизни, не касаясь людей. До сего дня.

С уважением, господин Милославский».

— Я бы хотел встретиться со Станиславом Михайловичем, — произнес Дмитрий, покончив с запиской.

— Но это невозможно. Во-первых, слуги еще не вернулись. На чем вы поедите, не знаю. Во-вторых, никто вас не пустит к нему в палату. Я уверен, что в ближайшее время запретят посещения.

— Я не о сегодняшнем дне говорю.

— Но зачем вам…

— Все дело в трости.

— Вы пугаете меня. Причем здесь это?

— Я все вам объясню, но позже.

12

Дмитрий вошел в палату. Запах стираного белья и лекарств ударил в нос. Придвинув ближе табурет к койке и сев, он произнес:

— Здравствуйте, господин Милославский. Врач сказал, у меня есть немного времени. Еще он поведал, что порой вы забываете людей и фамилии. Но вы меня узнали? Я Лебедев. — Дмитрий пристальнее взглянул на Станислава Михайловича. — Я понял ваш жест. Он символичен. Я о трости. И да, черный пудель. Как только в моей памяти возникло название истории, стало ясно. Лукавый дух явился впервые Фаусту в образе черного пуделя. Похоже, это написано у Гете. Но вы не Фауст и уж тем более не дьявол. Я не верю в это. А трость, что передана мне господином Кнехбергом, есть попытка дружбы. Ведь что есть данный предмет? — Палка, на которую опираются. Вам не нужен человек, разделяющий ваши взгляды. Вам нужен спутник. Опора. Я так расценил жест. Не знаю, подойдет ли мне эта роль, но… Наверно, я сумбурен? Разболтался? А я шел сюда сказать, что верю в ваше выздоровление. И еще. Станислав Михайлович. Чем я могу помочь вам? Что сделать, не откладывая на завтра… — Он оборвал фразу. Ему показалось, искра разума мелькнула в уставших глазах Милославского.