Молчаливое имя

От автора

У каждого человека есть право менять рассказ о себе. Даже любящие люди иногда путают память с владением, заботу — с разрешением выбрать за другого, а имя — с приговором однажды назначенной судьбы.

Эта история — о курьерке, которая доставляет последние отражения умерших и учится отличать сохранённый образ от живого человека. Здесь молчание не требуется разгадывать, отказ не считается отсроченным согласием, а близость начинается с вопроса, ответ на который может быть любым.

Пусть дорога по Белоречью напомнит: нас связывает не право удержать другого неизменным, а готовность снова узнать его таким, каким он выбирает быть сейчас.

Глава 1. Отражение в запечатанном футляре

К полудню серебро на футляре потемнело.

Лея заметила это на Кривом мосту, где Белая река поднималась почти до нижних арок и город отражался в ней неровно, будто не мог решить, каким ему быть. Обычно футляр сохранял сухой холод от архива до самой двери получателя. Теперь же металл под ладонью был тёплым, а на крышке проступала узкая тёмная полоса.

Она остановилась под каменным навесом, не выпуская ручку из пальцев.

Вокруг спешили люди: женщина несла свёрток хлеба под плащом, двое грузчиков толкали тележку с зеркальными пластинами, мальчик в жёлтой шапке прыгал через лужи и каждый раз проверял, последовало ли за ним отражение. Никто не обращал внимания на курьера в сером пальто. Так и полагалось. Последний образ умершего не должен был становиться уличным зрелищем.

Лея поставила футляр на парапет, удерживая его страховочным ремнём, и сверила печати.

Первая, архивная, была цела: круг с тремя вертикальными чертами. Вторая принадлежала отправительнице — госпоже Нере Вей, умершей четыре дня назад. Воск с отпечатком ветки рябины не треснул. Третья печать, маршрутная, должна была быть лазурной. Теперь она казалась почти чёрной.

Лея достала из внутреннего кармана плоский жетон и поднесла к замку. На поверхности жетона отразилось её лицо: прямые тёмные брови, мокрая прядь у щеки, знакомая складка между глазами. Изображение не дрогнуло. Значит, запись внутри не пыталась выйти наружу.

Пока не пыталась.

— Доставка семь-ноль-три, — тихо произнесла Лея. — Курьер Лея Радан. Печати целы. Обнаружено изменение температуры и цвета маршрутного воска. Вскрытие не производится.

Жетон принял слова, помутнел и снова стал зеркальным. Протокол был соблюдён.

Она могла повернуть назад. При нестандартном поведении отражения правила разрешали вернуть груз в хранилище. Но разрешение не было обязанностью, а госпожа Вей оставила точное условие: доставить в день первого стекольного дождя после её смерти. Над Белоречьем как раз сыпалась прозрачная морось, застывавшая на мостовой тонкими чешуйками. Второго такого дня могло не случиться до весны.

Лея сняла перчатку и коснулась металлической полосы ещё раз. Тепло было ровным. Не жар, не пульсация, не зов — лишь температура человеческой ладони.

Такое случалось, когда покойный оставлял образ незадолго до смерти и долго держал руки на зеркале. Архивные наставники говорили об остаточном тепле как о физическом свойстве серебряной подложки. Старые курьеры — как о нежелании расставаться. Лея не верила ни тем ни другим без проверки.

Она внесла наблюдение в маршрутный лист и продолжила путь.

Дом получателя стоял в Нижнем городе, за рынком лодочных снастей. Улица там сужалась так сильно, что соседние крыши почти соприкасались. В водостоках звенела ледяная крупа, окна множили прохожих, и Лея по привычке не смотрела в витрины дольше одного шага. В городе, где отражения умели переживать хозяев, долгий взгляд считался приглашением.

Адрес был выведен рукой Неры Вей: улица Плотинщиков, двенадцать, квартира над мастерской часов. Получатель — Тавен Орс. Лично. При отказе — вернуть отправителю. При невозможности возврата — хранить запечатанным семь лет.

Последняя строка беспокоила Лею ещё в архиве. Возвращать умершей было невозможно по определению, однако люди продолжали вписывать это условие. Словно смерть была просто отъездом в место с плохой почтой.

Над дверью мастерской висели часы без стрелок. Лея постучала трижды, выдерживая промежутки, чтобы звук нельзя было принять за случайность.

Открыла девушка лет двадцати пяти. На ней был чёрный рабочий передник, усыпанный латунной стружкой, а в руке она держала крошечную отвёртку.

— Мастерская закрыта.

— Я не за ремонтом. Мне нужен Тавен Орс.

Девушка посмотрела на футляр. Не на лицо Леи — сразу на футляр. Отвёртка опустилась.

— От кого?

— Я могу назвать отправителя только господину Орсу.

— Я его дочь.

— Тогда вы можете сообщить, где он, или принять извещение о доставке. Сам футляр передаётся только указанному получателю.

Девушка стиснула отвёртку между пальцами.

— Вы опоздали.

За её спиной тикали десятки часов. Одни торопились, другие отставали, и ни одни не попадали в общий ритм.

— Насколько? — спросила Лея.

— На три месяца.

Слова прозвучали сухо, без надрыва. Так часто говорили люди, которые уже множество раз объясняли чужим, что человека нет.

Лея сняла шляпу. Вода стекла с полей на порог.

— Примите мои соболезнования. Мне необходимо увидеть запись о смерти или получить подтверждение от двух свидетелей. После этого доставка будет признана невозможной.

— Вы хотите свидетельство? Сейчас?

— Я хочу не отдать последнее отражение вашей…

Она остановилась. Родство между Нерой Вей и Тавеном Орсом в листе не указывалось.

— …отправительницы человеку, которого она не выбрала.

Девушка долго смотрела на неё, затем отступила.

— Заходите. Иначе вы заморозите всё, что там осталось.

Лея не стала объяснять, что отражения не мёрзнут. Она переступила порог и закрепила ремень футляра на запястье короткой петлёй.

В мастерской пахло маслом, яблочной кожурой и нагретой медью. За прилавком стояли два стула. На одном лежал мужской жилет, будто хозяин снял его минуту назад. На другом высилась стопка бумаг, перевязанная синей лентой.

— Эва Орс, — представилась девушка. — Дочь Тавена. Нера была его сестрой.

Она вытащила из нижнего ящика лист с серой каймой. Лея проверила печать городской палаты, дату и полное имя. Тавен Орс умер за восемьдесят девять дней до того, как Нера Вей оставила отражение.

Это меняло всё.

Умирающий мог ошибиться, назвать человека, о чьей смерти не знал. Но Нера жила в том же городе. Между её домом и мастерской было меньше часа пешком. В маршрутном листе стояла отметка: личность получателя подтверждена отправительницей в день записи.

— Она знала? — спросила Лея.

Эва отвернулась к верстаку.

— Тётя Нера приходила на похороны.

Под крышкой футляра что-то едва слышно щёлкнуло.

Лея мгновенно положила ладонь на страховочную скобу. Не открыла — лишь не позволила замку сдвинуться, если внутреннее давление повторится.

— Оно сделало это раньше? — спросила Эва.

— Нет.

— Там она?

— Там образ, который ваша тётя добровольно оставила зеркалу. Он может выглядеть и говорить как она в момент записи. Но это не сама Нера Вей.

— Архив всем велит так говорить?

— Архив велит говорить длиннее.

Уголок рта Эвы дрогнул, но улыбки не получилось.

— Дайте его мне.

— Не могу.

— Получатель умер. Я наследница мастерской и всего его имущества.

— Отражение не имущество получателя, пока он не согласился его принять.

— А тётя хотела, чтобы оно было здесь.

— Она указала вашего отца.

— Зная, что он мёртв.

— Именно поэтому я обязана вернуть футляр в архив и потребовать проверку условий записи.

Эва шагнула ближе. Лея увидела, как плохо та спала: кожа под глазами была серой, у линии волос остался след машинного масла. Не алчность, не праздное любопытство. Девушка ждала ответа, возможно, единственного, который, как ей казалось, ещё мог существовать.

— Отец поссорился с ней перед смертью, — сказала Эва. — Не пустил в мастерскую. Она крикнула, что однажды он попросит вернуть всё, от чего отказался. Через неделю его не стало. А вчера умерла она. Если внутри объяснение, оно принадлежит нашей семье.

— Объяснение может быть предназначено только ему.

— Его нет.

— Поэтому никто не может согласиться вместо него.

Тиканье вокруг словно стало громче. Эва положила отвёртку на прилавок остриём к Лее.

— Удобная работа. Приносите людям голос мёртвых и запрещаете слушать.

— Я приношу то, что мне поручили. Иногда моя работа — не дать чужому горю открыть не свою дверь.

Эва резко потянулась к ручке футляра.

Лея развернула корпус боком, пропуская руку мимо, и затянула петлю на запястье. Движение было простым, отработанным сотни раз. Она не оттолкнула девушку, только поставила между ними собственное плечо и серебряный край.

В этот миг замок щёлкнул снова.

По крышке пробежала изморозь, хотя металл оставался тёплым. Тёмная полоса маршрутного воска лопнула посередине. Из трещины выступила капля лазури.

Эва замерла.

— Вы сказали, оно не выходит само.

— Обычно не выходит.

Лея сняла жетон и прижала к печати. На зеркальной поверхности вместо её лица возникла темнота, перечёркнутая тонким светом. Затем свет сложился в губы.

Не лицо — только рот женщины, видимый будто сквозь запотевшее стекло.

Лея знала аварийный порядок. Отойти от всех отражающих поверхностей. Положить футляр горизонтально. Назвать отправителя, получателя и границу доставки. Не отвечать на вопросы записи. Не повторять её слова.

Она отодвинула со стола круглое зеркало для проверки шестерёнок, уложила футляр и раскрыла маршрутный лист.

— Нера Вей, — произнесла она ровно. — Получатель Тавен Орс недоступен вследствие смерти. Передача не состоялась. Футляр остаётся закрытым.

Губы на жетоне шевельнулись.

Звука сперва не было. Потом все часы в мастерской одновременно пропустили удар.

В наступившей тишине женщина произнесла одно слово.

Имя.

Лея поняла это не по смыслу. Смысла она не услышала. До неё дошли первый вдох, мягкий толчок согласной, движение голоса к открытой гласной — и всё оборвалось, словно кто-то провёл ножом по звуковой ленте. На месте слога осталось ощущение пустой ступени. Нога уже опускается, тело ждёт опоры, а лестница решила забыть одну перекладину.

Эва прижала ладонь ко рту.

— Она сказала…

— Не повторяйте.

— Но это же…

— Не повторяйте ни здесь, ни рядом с зеркалом.

Лея накрыла жетон плотной тканью и нажала большим пальцем на гаситель. Серебряный футляр дёрнулся под её рукой. Изморозь растаяла. Часы один за другим вернули себе звук.

Одиннадцать ударов. Семь. Два. Без четверти час. Мастерская снова распалась на десятки несовпадающих времён.

— Вы услышали? — спросила Эва.

— Я слышала, что было произнесено имя.

— Чьё?

Лея посмотрела на маршрутный лист. Чернила в строке получателя расплылись. Вместо «Тавен Орс» проступили несколько тонких вертикальных штрихов, похожих на библиотечный шифр.

— Не знаю.

Это была правда. И всё же тело уже знало что-то, чего не успел понять разум. Под грудиной возникла знакомая с детства тяжесть — будто там лежала маленькая закрытая книга.

Эва обошла прилавок и теперь стояла у двери, отрезая выход.

— Тётя назвала вас.

— Нет.

— Вы побледнели.

— Записи воздействуют на живых. Поэтому существуют правила.

— Вы даже не знаете, что услышали.

— Именно.

Лея достала из сумки красный аварийный шнур и обвела им футляр поверх обеих целых печатей. Узел затянула так, чтобы его нельзя было снять, не разрезав. Потом сделала новую запись на жетоне, всё ещё закрытом тканью.

— Самопроизвольное частичное воспроизведение. Произнесена неопознанная запрещённая словоформа. Свидетели: курьер Лея Радан, Эва Орс. Доставка прекращена. Требуется изолированная приёмка.

— Я ничего не подпишу, — сказала Эва.

— От вас не требуется подпись. Только право дать собственное объяснение архиву.

— Чтобы вы забрали единственное, что оставила тётя?

— Чтобы никто не решил за вашего отца, что он согласился это услышать.

Эва посмотрела на жилет, лежавший на стуле. Злость на её лице не исчезла, но стала тише.

— Семь лет, — сказала она. — В условии было семь лет, верно? Я видела такие футляры. Если вернуть некому, их хранят семь лет.

Лея не спросила, откуда девушка знает точную формулировку.

— Да.

— Тогда через семь лет оно станет моим?

— Нет. Через семь лет комиссия снова решит, можно ли установить волю отправительницы без догадок. Если нельзя, отражение погасят.

— Уничтожат.

— Вернут стеклу способность отражать любого, не удерживая никого.

— Красивые слова для уничтожения.

Лея защёлкнула ремень на плече.

— Возможно. Но если бы ваш отец оставил письмо, запертое на ключ, а Нера потребовала бы прочитать его после его смерти, вы назвали бы отказ уничтожением тайны или соблюдением его воли?

Эва ответила не сразу.

— Я бы хотела знать, почему он запер.

— Хотеть можно.

В этих двух словах не было утешения. Лея и не пыталась утешить. Чужую боль нельзя было сделать меньше, назвав любопытство любовью.

Эва отошла от двери.

— Если архив решит открыть футляр, вы сообщите мне?

— Я внесу ваше требование присутствовать при решении. Обещать решение за архив не стану.

— А если имя было моим?

— Тогда тем более никто не должен произносить его вместо вас.

Лея вышла на улицу. Стекольный дождь закончился. На мостовой лежала прозрачная крошка, и в каждой грани помещалось по крохотному Белоречью.

Она должна была вернуться в центральный архив по кратчайшему пути. Красный шнур означал запрет остановок, разговоров и дополнительных доставок. Но у первого перекрёстка Лея почувствовала, что футляр снова нагревается.

На этот раз тепло шло не от крышки.

Оно поднималось по ремню к её плечу.

Лея остановилась перед витриной закрытой лавки и, вопреки привычке, посмотрела на своё отражение дольше одного шага.

Женщина в стекле была похожа на неё во всём: серое пальто, мокрые волосы, футляр у бедра, красный шнур на серебре. Только рот у отражения шевельнулся чуть раньше, чем Лея успела вдохнуть.

Беззвучно, бережно, словно обращаясь к ребёнку, оно повторило имя, которого она не услышала.

А потом подняло руку.

Лея своих рук не поднимала.

Глава 2. Дом, забывший хозяйку

Отражение опустило руку, когда Лея отступила от витрины.

Она проверила это дважды: шагнула к стеклу — женщина в сером пальто стояла неподвижно; подняла правую ладонь — та повторила движение без запоздания. Обычная поверхность. Обычное лицо. Только взгляд казался чужим, потому что Лея уже ждала от него неповиновения.

Она вынула жетон, не снимая защитной ткани.

— Дополнение к протоколу семь-ноль-три. Возможное вторичное проявление в уличной витрине. Подтверждения нет. Курьер сохраняет маршрут к изолированной приёмке.

Слово «возможное» далось труднее, чем хотелось. Но правила существовали именно для минут, когда страх торопился превратиться в уверенность.

До архива оставалось двадцать минут. Лея прошла половину улицы, когда услышала за спиной:

— Стойте!

Эва выбежала из мастерской без пальто. За ней спешили пожилая женщина в траурной шали и широкоплечий мужчина с часовой цепочкой поперёк жилета.

— Я передумала, — сказала Эва. — Футляр должен остаться в доме.

— Вы уже заявили это. Я внесла требование в запись.

— Нет. Я передумала не сейчас. Я всегда хотела, чтобы он остался.

Лея посмотрела на её босые щиколотки над ботинками, на отвёртку, всё ещё зажатую в руке. Девушка выбежала следом не после размышления — после толчка.

— Эва, вернитесь в тепло.

— Не разговаривайте со мной как с ребёнком.

— Тогда возьмите пальто как взрослая женщина, которая собирается долго спорить на холоде.

Пожилая женщина накинула ей на плечи свою шаль.

— Я Мина Орс, вдова Тавена, — сказала она. — Это мой сын Лот. Мы оба подтверждаем, что Нера хотела передать запись семье.

— У вас есть её письменное распоряжение?

— Есть слова дочери.

— Эва слышала их до смерти Неры?

Мина замялась.

— Она понимает тётю лучше любого письма.

Лея перевела взгляд на Эву.

— Вы рассказывали семье о нашем разговоре?

— Конечно.

— Сколько времени прошло с моего ухода?

Эва глянула на часы над дверью. Те были без стрелок.

— Достаточно.

Не больше трёх минут. Этого хватило бы выкрикнуть новость, но не изложить условия доставки, спор о согласии и аварийное проявление. Мина и Лот выглядели так, словно пришли подготовленными.

— Мы открываем его вместе, — сказал Лот. — При свидетелях. Никто ничего не украдёт.

— Проблема не в краже.

— Нера наша родственница.

— Родство не выдаёт ключ от её последнего образа.

— А ваша печать выдаёт?

— Нет. Она выдаёт обязанность не открывать.

Лот протянул руку, но Мина удержала его за рукав. Эва смотрела только на серебряный футляр. На её лице появилось странное спокойствие.

— Тётя оставила его мне, — произнесла она.

— Пять минут назад вы сказали, что оно предназначено вашему отцу.

— Я такого не говорила.

Лея почувствовала тот же провал, что при неуслышанном имени. Не в памяти — память была отчётливой. В порядке вещей. Девушка не лгала: тело не выдавало ни защиты, ни вызова. Она искренне считала свою новую версию единственной.

— Вы сказали: «Если внутри объяснение, оно принадлежит нашей семье». Потом спросили, станет ли отражение вашим через семь лет.

— Зачем бы я спрашивала, если оно и так моё?

Мина перекрестила пальцы на груди.

— Вы путаете её, госпожа курьер.

Лея достала жетон.

— Здесь сохранён наш разговор. Я могу воспроизвести только ваши собственные слова и только с вашего согласия.

Эва отшатнулась.

— Нет.

— Хорошо. Тогда не будем.

Лея убрала жетон сразу, не пытаясь превратить предложение в давление. Отказ был достаточен. Но теперь она знала: изменилось не воспоминание о факте. Изменилось решение Эвы о том, кому предназначалось отражение. Девушка выбрала новую цель и вместе с ней получила прошлое, в котором эта цель существовала всегда.

Красный шнур на футляре натянулся. Узел медленно пополз к замку.

— Отойдите от окон, — приказала Лея.

— Что? — спросила Мина.

— Все трое. В мастерскую, подальше от зеркал. Сейчас.

На этот раз тон подействовал. Лот завёл мать внутрь. Эва задержалась.

— Вы тоже.

— Это мой футляр.

— Это ваш выбор или Нерин?

Спокойствие на лице Эвы треснуло.

Лея не стала ждать ответа. Она сняла футляр с плеча и положила на мостовую серебряной крышкой вниз. Если образ искал поверхность, ему нельзя было давать прямой путь к витринам. Красный узел дополз до скобы и остановился.

В окне мастерской за спинами Орсов отражалась комната — верстак, часы, пустые стулья. Не отражался только дверной проём. Там, где должна была стоять Эва, виднелась женщина в длинном домашнем платье.

Нера Вей.

Лея узнала её по архивной карточке. На снимке у Неры были убранные волосы и резкие морщины у рта. В стекле она выглядела моложе, но держала голову так же прямо.

Эва обернулась.

— Тётя.

— Не подходите к стеклу.

Женщина в отражении подняла ладонь и положила её на плечо Мины. В реальной комнате за вдовой никого не было. Мина вздрогнула и повернула голову.

Все часы остановились.

Дом словно задержал дыхание.

На витрине проступили буквы, проведённые изнутри пальцем по пару:

«Я ВЕРНУЛАСЬ».

Эва шагнула к двери.

Лея преградила путь.

— Образ не умеет возвращаться. Он показывает себя такой, какой Нера согласилась сохраниться.

— Она пишет.

— Запись воспроизводит подготовленное сообщение.

На стекле появилась вторая строка:

«ОТКРОЙ».

— Она отвечает нам, — прошептала Мина.

— Она отвечает ситуации, которую знала заранее.

— Откуда она знала, что мы будем здесь?

Лея посмотрела на маршрутный лист с библиотечным шифром вместо имени Тавена.

— Потому что доставку назначили в дом, где получатель уже умер.

Нера не ошиблась и не опоздала. Она устроила невозможную передачу, рассчитывая на спор наследников, на окна мастерской, на нарушение печати. Последний образ был ключом, но замок находился не в футляре.

Он находился в чьём-то выборе.

— Эва, — сказала Лея, — до моего прихода вы собирались сегодня покидать мастерскую?

Девушка нахмурилась.

— При чём здесь это?

— Ответьте, пожалуйста.

— Нет. Я никогда не хотела отсюда уходить.

Лот издал короткий смешок.

— Ты вчера упаковала инструменты.

— Для чистки.

— И купила билет в Верхний порт.

Эва побледнела.

— Не покупала.

Мина взяла дочь за руку.

— Ты собиралась поступать в школу мерных механизмов. Мы ещё спорили из-за денег.

— Вы обе хотели меня выгнать.

— Эва…

— Это мой дом. Отец оставил его мне.

Лея увидела механизм ясно, хотя не могла ещё объяснить его устройство. Нера оставила брату нечто, что тот отказался принять. Теперь непрожитый выбор — остаться, удержать дом, потребовать наследство — лёг на Эву и вытеснил её собственный отъезд.

Не воспоминание. Развилку.

На стекле слова «Я ВЕРНУЛАСЬ» начали расплываться. За ними проступили полки, которых в мастерской не было: тёмные, уходящие вверх, заставленные книгами без надписей. Между полками стояла Нера.

Она раскрыла одну книгу.

Лея зажмурилась.

— Не смотрите на страницы!

Лот задёрнул штору изнутри. Ткань упала, отрезая витрину, но свет продолжал просачиваться сквозь неё вертикальными полосами.

Футляр на мостовой остыл. Красный узел перестал двигаться.

— В доме есть другие зеркала? — спросила Лея.

— В жилых комнатах, — ответил Лот. — Четыре. Может, пять.

— Накройте их непрозрачной тканью. Не разбивайте: осколки дадут больше поверхностей. Не читайте никаких слов, если они появятся.

— Вы уходите? — Мина вцепилась в дверной косяк.

— Мне нужна архивная изоляционная рама.

— А мы?

Лея сняла с воротника круглую свинцовую пуговицу — знак курьерского допуска — и протянула Лоту.

— Повесьте над внутренней дверью. Это не остановит запись, но отметит границу, которую она не должна пересекать. Никому не входить и не выходить до моего возвращения.

— Вы запираете нас с ней?

— Я прошу вас остаться в комнате без зеркал. Если хотите выйти, вы имеете право. Но тогда не смотрите ни в окна, ни в воду, ни в полированный металл.

Эва подняла отвёртку.

— Я открою футляр, как только вы уйдёте.

— Он уходит со мной.

— Тогда я тоже.

— Нет.

— Вы не можете запретить.

— Не могу. Могу только сказать: сейчас вам трудно отличить собственное решение от чужого. Я не возьму вас туда, где хранятся тысячи чужих решений.

Эва сжала губы. За её спиной мать тихо плакала, но девушка не обернулась. Ещё утром, вероятно, она собиралась оставить этот дом. Теперь любое движение прочь казалось ей предательством.

Лея подняла футляр. На дне, которого прежде не касалась изморозь, обнаружился выдавленный знак: три вертикальные черты в круге — архивная печать. Между ними проступила четвёртая, тонкая, будто надавленная ногтем изнутри.

— Госпожа курьер, — позвала Мина. — Если это не Нера, почему дом её помнит?

Лея посмотрела на остановившиеся часы, на жилет Тавена, на полки, где чистые места сохраняли очертания недавно снятых вещей. Дом не помнил хозяйку. Он подстраивался под ту версию, в которой она никогда не уходила.

— Он не помнит, — сказала Лея. — Он забывает всё остальное.

Эва вздрогнула, словно услышала оскорбление.

Лея закрепила футляр на плече и пошла к архиву. Теперь она избегала витрин, но город находил другие способы показать её: в ложках у торговца, в мокрой мостовой, в глазах встречных. На каждом блестящем краю ей мерещилась поднятая рука.

У Кривого моста жетон под тканью нагрелся. Из него донёсся голос Эвы — запись их разговора, которую девушка отказалась слушать.

«Если внутри объяснение, оно принадлежит нашей семье».

Пауза.

«Тогда через семь лет оно станет моим?»

Слова доказывали, что прежний выбор существовал. Но доказательство уже не могло вернуть его владелице.

После второго повторения голос изменился. Стал ниже, старше.

«Лея», — сказал он.

На этот раз она услышала собственное привычное имя без провала. И поняла, что запись зовёт не его.