Багровый Ветер

Пролог

Пол был не просто грязным — он являл собой жуткую мозаику из запёкшейся крови, грязи и осколков разбитой мозаики, некогда украшавшей парадные залы. Каждый шаг по нему отзывался липким чавканьем, будто камень сам пытался удержать тех, кто ступал по нему, в этом аду. В воздухе висел тяжёлый, медный запах крови, смешанный с едкой вонью мочи и страха, он оседал на языке горькой плёнкой, заставлял горло сжиматься в спазме тошноты. Тихие всхлипы принцесс звучали особенно пронзительно в этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь редким звяканьем цепей да тяжёлым дыханием стражи.

Король и королева, некогда величественные, теперь напоминали тени самих себя. Их спины были выпрямлены из последних сил, гордость ещё пыталась пробиться сквозь ужас, но холодное лезвие, приставленное к горлу, безжалостно пригибало их к земле. Они не смели поднять глаз. Боялись, что, встретившись взглядом с палачом, окончательно утратят остатки человеческого достоинства.

Первой пала королева. Ещё час назад она, не раздумывая, бросилась между своими детьми и надвигающейся смертью, раскинув руки, словно хотела укрыть их всем своим существом. Её крик, полный материнской ярости и отчаяния, эхом прокатился по залу, чтобы тут же захлебнуться в лязге оружия. Наследник, её сын, тот, кого она носила под сердцем и растила как надежду королевства, в решающий миг дрогнул. Он не просто отступил — он толкнул её вперёд, прямо в лапы войску подношением алчущим богам войны. Женщины, закованные в тяжёлые кандалы, чьи запястья уже покрылись кровавыми ссадинами от грубого железа, были протащены по мраморным ступеням, оставляя за собой багровые полосы. Их крики, сначала громкие и полные гнева, постепенно стихли, сменившись беззвучными рыданиями, когда реальность происходящего окончательно обрушилась на них.

Король держался дольше всех. Даже когда лезвие пронзило грудь его супруги, он не издал ни звука, лишь по его лицу скользнула едва заметная судорога, одно единственное свидетельство того, что сердце ещё бьётся. Теперь, когда и его жизнь оборвалась, он рухнул на трон, который ещё недавно был символом его власти, а ныне стал лишь пьедесталом для его падения. Его глаза, остекленевшие и полные невысказанной скорби, будто всё ещё пытались отыскать в этом хаосе своих детей, чьи тела уже унесли в темноту. Принцессы, не выдержав зрелища материнской гибели, потеряли сознание — их бледные лица, залитые слезами, казались масками скорби, отлитыми из дорогого воска.

Замок, гордый и неприступный, теперь трещал по швам, словно живое существо, испытывающее агонию. Каждый удар тарана, каждый лязг металла о камень отдавался в стенах глухим стоном, камни оплакивали свою судьбу. Посмертные крики слуг, раздававшиеся из дальних коридоров, сливались в единый, жуткий хор, от которого кровь стыла в жилах. Воздух был настолько пропитан кровью, что казался густым, почти осязаемым — его можно было не только почувствовать на языке, но и увидеть в виде багрового тумана, клубящегося под сводами зала. И среди этого кошмара, среди смерти и разрушения, раздавался смех победителей, такой ликующий, торжествующий, от которого веяло не триумфом, а безумием.

Последний бастион Великого города Серафимов пал. Крылья его защитников, когда-то гордо реявшие в небесах, были сожжены Хранителями за измену, а сами они, не учтя ошибок прошлого, пошли войной на детей ночи и проиграли. Теперь это место, некогда святое, стало столицей упырей и кровососов, проклятым уголком мира, где сама земля отвернулась от света.

Движения Сайруса, древнего вампира и теперь молодого правителя, были до пугающего монотонными — он не участвовал в битве, а лишь наблюдал за ней со стороны, заранее зная её исход. В его жестах не было ни торжества, ни злорадства. Исключительно усталая отрешённость человека, для которого смерть стала слишком привычной гостьей. Вкус победы, если он и был, не приносил насыщения, только лёгкую горечь, напоминавшую о том, что всё это было предрешено задолго до того, как первая капля крови упала на пол. Для него это была не победа, а неизбежность, воплощённая в металле, крови и криках.

Живые мертвецы, лишённые собственной воли, но наделённые нечеловеческой силой, швыряли остывающие тела ненужными тряпками в общую кучу, где они смешивались с обломками мебели и кусками развалившегося камня. Молодых девушек, чьё единственное преступление заключалось в рождении в королевской семье, развели по отдалённым покоям, заперли в комнатах, где даже воздух был пропитан вековой пылью и отчаянием. Слуги, лишённые преданности и цеплявшиеся лишь за инстинкт самосохранения, склонили головы быстрее, чем успевали осознать, что происходит. Им было всё равно, кому служить. Одна из них, дрожа всем телом, прошептала Сайрусу о скрытых проходах, ведущих глубоко под замок, — о извилистых, тёмных туннелях, которые ведут в самое сердце земли.

Сайрус лишь небрежно махнул рукой, и те немногие, кто ещё оставался в зале, расступились перед ним. Их глаза, полные страха и ожидания, следили за каждым его движением, надеясь уловить хоть намёк на то, что ждёт их дальше.

Сайрус Ван де Коулс. Сын зимних ветров и летних цветов. Не иронично странное сочетание, которое когда-то было поэтичным, а теперь звучит как насмешка судьбы. Завоеватель, носитель древней, как сам мир, крови, не боящийся ни солнца, ни серебра, теперь стал властелином западных земель, земель падших детей гор. Их крылья были сожжены, их гордость растоптана, а сами они стали рабами мужчины со смуглой кожей, которая даже под проклятьем вечной жизни сохраняла свой оттенок, напоминая о том, что он был рождён под другим небом.

Подземелье оказалось глубже, чем можно было предположить. Замок, поглощённый землёй за несколько веков, скрывает под собой целую сеть туннелей и камер, почти целый город, такой забытый и покинутый. Его подземная инфраструктура продуманная и рациональная, свидетельство тщетности человеческих усилий перед лицом времени.

Лестница, ведущая вниз, была вырублена прямо в скале — её ступени, неровные и скользкие от вековой сырости, уводили всё глубже во тьму. Она заканчивается у массивной, усиленной двери, покрытой ржавчиной и паутиной, сама вечность пыталась скрыть то, что находится за ней.

Внутри тюрьмы царит запах тления и плесени. Окна, если их можно было так назвать, закрыты окаменевшей почвой и прогнившими досками, сквозь которые едва пробивается тусклый свет. Насекомые давно прогрызли в дереве ходы, а гниль забрала последние остатки древесины, оставив лишь хрупкие останки. Ржавые прутья решёток, некогда прочные, теперь выглядят жалкими и беспомощными — они больше не могут сдерживать ни людей, ни чудовищ. Замки, покрытые слоем коррозии в мольбе о том, чтобы их наконец разрушили, избавив от бремени бесполезной службы.

Факелы, развешанные вдоль стен, горят через один, а иногда и реже. Их пламя, слабое и дрожащее, едва справляется с тьмой, отбрасывая причудливые тени. Ткань, пропитанная смолой, давно отсырела, и её едкий запах смешивался с вонью подземелья, создавая тошнотворный коктейль. В камерах, разбросанных по всему лабиринту, лежат не то трупы, не то их останки. Кости, обглоданные крысами, куски плоти, которые уже невозможно было опознать. Некоторые из тех, кто когда-то был людьми, стали гулями — их души, поглощённые проклятием и чёрной магией, превратили их в нечто среднее между живыми и мёртвыми.

Сайруса провели до дальних, изолированных камер, где тьма была особенно густой, а тишина невыносимо давящей. Там, глубоко внутри, вопреки всему, ещё теплилась жизнь. Крошечная, почти сломленная, но всё ещё рвущаяся к тому малому свету, что пробивался сквозь узкую щель, предназначенную для передачи скудной еды. У двери не было ни замка, ни петель. Её буквально замуровали в стену, пытаясь навсегда стереть из памяти само существование того, кто находился внутри. Сайрус остановился перед ней, и в этой тишине стал слышен другой звук — частое, прерывистое биение сердца, доносившееся из-за двери. Дыхание неизвестного, пытавшееся оставаться ровным, лишь усиливало этот ритм, делая его почти оглушительным в абсолютной тишине. Оно звучало так, будто человек только что вынырнул из ледяной воды, хватая воздух ртом, не веря, что ещё жив. Сайрус не стал тратить время на поиски слабых мест. Его пальцы, длинные и толстые, обладающие нечеловеческой силой, впились в металл, словно в мягкое тесто. С лёгким скрежетом, от которого по спине пробежали мурашки, дверь распахнулась, обнажив то, что скрывалось за ней.

Внутри действительно был человек. Молодая женщина, чья фигура казалась почти прозрачной на фоне тьмы, сжимала в костлявых пальцах острый камень — её последнее оружие, её последняя надежда. Её тело сотрясала голодная дрожь, а в глазах плескался тот самый адреналин, который заставляет человека сражаться даже тогда, когда разум уже сдался. Каждая её мышца была напряжена до предела, готовая к последнему рывку — к выбору между смертью и позором.

Цепи на её ногах и шее звякнули, когда она сделала неуклюжий, но отчаянный выпад вперёд. Металл, тяжёлый и холодный, скользил по её коже, уже слишком давно не оставляя кровавые следы. Но Сайрус, двигаясь с грацией хищника, легко перехватил её тонкие, хрупкие руки. Она рухнула на его грудь, потеряв последние силы, и в этот момент вся её ярость и решимость растворились в бессилии.

Её впалые, бледные щёки, острые настолько, что о них, казалось, можно было порезаться, контрастировали с огромными оленьими глазами, полными ужаса и упрямства. Эти карие глаза, глубокие и бездонные, впились в его лицо, пытаясь найти в нём хоть намёк на человечность. Но перед ней стоял не человек — перед ней был плотоядный зверь, чьи чёрные глаза с алой радужкой напоминали рыболовные крючки, готовые вонзиться в душу и вытащить её наружу по кусочкам.

Женские волосы, смольные, чёрные как сама ночь, ниспадали на плечи, частично скрывая черты лица, придавая ей вид зловещей старухи. Они были редкими, время и проклятие уже начали своё разрушительное дело. Это выглядит как шутка.

Она была одета в нечто, отдалённо напоминавшее льняной мешок. Прохудившийся, грязный, едва прикрывавший её истощённое тело. Ткань прилипала к коже, подчёркивая каждую кость, каждый выступ, делая её похожей на призрак, случайно задержавшийся в мире живых.

Никто не решался даже шелохнуться, пока она кричала. Голос, охрипший от обезвоживания и долгих дней молчания, разрывал тишину, словно нож. Язык, прилипший к нёбу, едва шевелился, но в каждом звуке слышалась вся боль и гнев, накопившиеся за время заточения. Это был её последний шанс быть услышанной, последний крик в пустоту.

— Интересно, — проговорил Сайрус, его голос прозвучал неожиданно спокойно, почти скучающе, но в нём сквозила ледяная насмешка. — Не думал, что домашнее зверьё держат в таких поганых условиях.

На мгновение она замерла, её глаза расширились, а дыхание остановилось. Осознание того, что этот монстр, этот вампир, знает язык её родины и говорит на нём так бегло, словно это его родной язык, ударило по ней сильнее, чем любой удар. Весь накопленный стресс, вся боль и ярость, копившиеся месяцами, выплеснулись в этом коротком мгновении, чтобы тут же раствориться в новой, более глубокой тьме, поглотившей её сознание.

Глава 1

Хранители. Их имена давно стёрлись из людской памяти, но деяния остались в самой ткани мира — в гниении болот, в ледяном дыхании горных перевалов, в шёпоте ветра, что несёт не весть, а приговор. Дети богов, наделённые властью, от которой трескаются камни и вянут травы. Один из них властвовал над болезнями и проклятьями: его воля текла по морским путям, проникая в трюмы кораблей, оседая на парусах, въедаясь в кожу моряков. Хворь шла следом за волнами, и там, где ступала её тень, деревни пустели за считаные дни. Другой был воплощением смерти — он породил жнецов, бессмертных и вечно голодных, чьи когти не резали плоть, а выдёргивали из неё саму суть жизни. А ещё были неудачные творения. Ошибки, которых не стоило выпускать из тьмы, но их выпустили, и теперь они бродили по свету, напоминая о цене божественного любопытства. Их столько много и так много забытых, что храмы давно перестали дарить любовь кому-то одному.

Стригои метались по лесам живыми вихрями безумия: голод искажал их лица, проклятие вечной жизни разъедало разум, оставляя лишь инстинкт — рвать, кусать, выживать любой ценой. Водные твари, сотканные из слизи и разложения, выползали из глубин, оставляя за собой след тления: трава чернела там, где они проползали, вода мутнела и становилась ядовитой. Вендиго и высокогорные тролли с непробиваемой шкурой стояли среди скал, словно живые валуны, угрюмые, одинокие, равнодушные к людским делам. Они населяли континент задолго до появления людей и, вероятно, переживут их всех, когда последние города обратятся в пыль.

Комната трофеев дышала смертью. Формалин, едкий и беспощадный, проникал под кожу, оседал в лёгких, заставлял горло сжиматься от горечи. Чучела и головы чудовищ, старательно сохранённые, источали запах разложения, замаскированный химией, — и эта фальшь была хуже откровенной гнили. Казалось, каждый трофей хранит не просто останки существа, а его последний крик, застывший в смолистом взгляде стеклянных глаз.

Серафимы, такие же дети Хранителей солнца, несли свет, но свет этот был не милосердным, а острым и болезненным. Они приходили к людям как воины и лекари, и в их руках даже исцеление могло стать приговором. Их называли посланниками, но в глазах простых жителей они были такими же хищниками, как и те чудовища, с которыми сражались: быстрые, безжалостные, чуждые человеческому теплу. Белые голуби среди летучих мышей, но и голуби эти клевали не зерно, а падаль, и их нежность была лишь маской для когтей.

— Ваше Величество. Ваше Величество!

Голос Валида ворвался в тяжёлые думы Сайруса, как стук железа по наковальне — резко, настойчиво, неуместно. Сайрус вздрогнул, будто его выдернули из сна, где он всё ещё оставался просто воином, а не монархом. Странное это было обращение — оно царапало слух, оставляло на языке привкус фальши и грязи.

— Комната с трофеями редко посещается, — продолжал Валид, слегка морщась от запаха формалина, который, казалось, въелся в стены навечно. — Может, осмотрим другие места? Тут бы убраться и проветрить.

Никто и вправду не ожидал, что новоиспечённый король станет бродить по заброшенным залам, вглядываясь в каждую деталь, будто искал в них ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

— Они угрожали людям? — спросил Сайрус, не глядя на друга. Его голос звучал ровно, но в этой ровности пряталась тяжесть.

Валид, временный сенешель и старый товарищ, знал этот тон. Он не спешил с ответом, подбирая слова так, чтобы не ранить, но и не солгать. Когда-то он был лекарем при герцогском дворе на далёких островах, где море шептало свои песни о обо всём, а болезни приходили с приливом. Но зов Сайруса оказался сильнее привычки к покою. Он собрал пожитки, не оглядываясь, и последовал за братом по оружию, не сомневаясь ни на миг. Возраст брал своё, но Валид отказался от любых попыток обмануть время: он считал благом уйти тогда, когда силы ещё позволяют держать спину прямо, а взгляд остаётся ясным.

— Не все, — наконец произнёс он. — За лисьим отродьем шла настоящая охота. их считали опасными, непредсказуемыми. Остальные попадались по пути или были замечены близ деревень. У смотрителя есть заметки по ним. Хотите взглянуть?

Сайрус недовольно фыркнул, и этот звук прозвучал почти обиженно.

— Хватит ко мне так обращаться, — процедил он сквозь зубы. — Я лишь номинально король. Всем заправляют сенат и совет старейшин. Моё дело сидеть на троне и делать вид, будто я желал этого, а не позволил им уговорить себя.

Они двинулись прочь из комнаты, каждый шаг отдавался в груди Сайруса глухим эхом недовольства. Коридоры широки, но казались тесными из-за однообразия: витражи, повторявшие одни и те же сказки, словно насмехались над тем, кто теперь должен был жить в этих стенах. Истоптанные ковры резали глаз своей изношенностью, богатые украшения выглядели нелепо, будто их надели на козу, пытаясь придать ему вид вороного жеребца. Всё это казалось издёвкой над народом, которого прежний король отправил воевать за свои амбиции, не задумываясь о цене.

«Всё отвратительно», — думал Сайрус, стискивая кулаки. И только присутствие старика удерживало его от того, чтобы не сжечь здесь всё дотла — во имя Хранителей, во имя кланов, потерявших столько же, сколько и люди Серафимов. Впервые за долгие годы дети Луны и тьмы не нападали, а защищались, стараясь не нарушить хрупкий баланс, который и без того трещал по швам.

Картинная галерея встретила их пёстротой красок, неуместной в этом мрачном дворце. Редкие полотна и репродукции древних мастеров висели на стенах осколками иного мира — мира, где искусство имело смысл, а не служило повсеместным украшением. Фрески, некогда яркие, теперь покрылись сетью тонких трещин: время и палящее солнце, когда-то щедро лившееся в эти залы, оставили на них свой след, превратив гордые образы в призраков былого величия.

— Что собираешься дальше делать?

Старик без какого-либо укора совести сунул свою морщинистую руку под пиджак и вытащил из закромов небольшую фляжку с гравировкой имени его почившей супруги. Смрад от жидкости источается такой, что не каждый пьянчуга будет готов испытать на вкус. Как и всегда, ради приличия он предлагает сделать первый глоток Сайрусу и только потом испивает сам, морща нос словно он только что проглотил жабу.

— Женщины пусть сидят, политические браки никто не отменял и будет неплохо заиметь наследника из их чрева. Они здоровые телом, да и судя по отчёту и гувернанток, мозгами не обделены. У них хорошие навыки, чтобы родить и передать навыки своим отпрыскам, а мне рано или поздно нужна будет замена.

Отрава на вампирских губах единственное чей вкус сейчас чувствуется отчётливо среди всего мусора из человеческих испражнений, грязной крови и трупного яда, который просто так не вывести из деревянного пола в некоторых комнатах.

— Будешь сейчас ловить наследника или дождёшься как сам придёт отвоёвывать корону?

Вампир пожал плечами.

— Мне плевать. Пока он не приносит проблем, то и энтузиазма ловить его нет. Пока что проходит зачистка аристократии и вельмож, соклановцы ждут момента, чтобы откусить что-то побольше, хотя ничего не сделали. Надо восстановить гарнизон и город у подножья гор, иначе люди лишатся поставок. Логистика у них хромает, надо по этому поводу обсудить с сенатом.

Старик похлопал друга по спине до сих пор не привыкнув, что это всё равно, что избивать камень.

— Если бы он пересёк границу, то нам бы доложили, надо проследить за аристократией. У него явно есть кто-то на подсосе.

Небрежная речь неприятная слуху, но тут ничего не поделать, да и желания не имеется спорить сейчас о подобном.

— А что по поводу скелета в шкафу? За неделю мало, что изменилось, но по крайней мере она может снова говорить. Мы не допрашивали, ждём твоего-Вашего приказа. Она хорошо набирает вес, уже вернули два килограмма, пьёт много жидкости. Её подкармливают другие служанки и даже Разор таскает ей с кухни вяленое мясо, хотя я просил не делать этого, иначе её тошнит. Ох, точно, ещё она...

— Хватит. Проще самому увидеть. Веди.

Валид недовольно сжал руки. Сам попросил и теперь отмахивается, не надо обесценивать мою работу, подумал лекарь.

Первые и второй этаж главного крыла всегда были для приёма гостей, чтобы впечатлять их. Ближе к башне, где сейчас восседает совет, находится королевская библиотека и примыкает вторым проходом к их новому месту обсуждений. Когда силы ещё были достаточно равны, там с помощью силы солнца и света излечивали страшные и даже смертельные болезни бескрылые целители, только за это плата была слишком высока. Жизнь за жизнь, так было и будет всегда.

Третий этаж господские спальни, раскинутые на таком большом расстоянии, что семьи может встретиться только во время семейных собраний и иногда в столовой, хотя старшие обычно питаются у себя в кабинетах, а дети либо с любовниками, либо в своих покоях, не желая пересекаться друг с другом.

Западное крыло являлось гостевым, там же сейчас закрыты принцессы. Их пытались поселить вместе, но их вой было слушать невозможно. Незнакомку поселили близь младшей из дочерей, на глаз сравнив их возрасты и предположив, что именно ей могла бы служить девушка.

— Алира, живёт здесь с рождения. Мать работала здесь кухаркой, по болезни покинула этот мир. Двадцать три года, весной должна была пойти на повышение, но пропала. По словам её знакомых и подруг в последние недели перед пропажей поменялась. Перестала общаться, не обедала со всеми и пропадала «по делам господ». Больше информации получить было невозможно даже от отпрысков.

Массивная дверь из тёмного дерева, отполированная летами и почерневшая от времени, стояла между ними и той, что стала самой большой тайной этого дворца.

Сайрус замер на пороге, и его ноздри едва заметно дрогнули: аромат, пробивавшийся сквозь щели, он мысленно сравнил с цианидом — обманчиво сладкий, почти цветочный, но под этой сладостью пряталась смертельная нота, от которой по коже пробегал приятный шлейф неизбежного.

Перед тем как толкнуть дверь, Валид положил тяжёлую, старческую руку ему на плечо, жест одновременно властный и отеческий.

— Она немного не в себе и очень ранена, — проговорил старик, глядя Сайрусу прямо в глаза, будто пытаясь разглядеть там хоть тень прежней человечности. — Веди себя прилично, а не как всегда. Тебе уже не двести лет, не тыкай во всех мечом.

— Напомни, зачем я тебя познакомил с матушкой? — холодно бросил Сайрус, не дожидаясь ответа, и шагнул внутрь.

Комната пахла не роскошью, а жизнью и борьбой за неё. Здесь витал травяной дух мазей и настоев, перебивавший даже запах свежего супа и остывшего чая. В воздухе ещё держалось лёгкое амбре ромашки и крапивы, видимо, от волос молодой леди. Балдахин из нескольких слоёв полупрозрачного тюля окутывал кровать, коконом бабочки, скрывая дремлющую женщину от лишних взглядов. Закатное солнце, пробираясь сквозь узкие окна, ложилось на пол косыми полосами янтарного света. Последнее августовское тепло перед тем, как осень вползает во дворец холодными, сырыми пальцами.

Дыхание Алиры было ровным, но с редкими, тревожными скачками; ей явно снилось что-то неприятное. Время от времени её лицо искажалось, будто она пыталась крикнуть, но не могла выдавить ни звука. Стук сердца, приглушённый тканью и расстоянием, всё же пробивался в тишину, напоминая о том, что жизнь ещё держится в этом истощённом теле.

За то, что Алире выделили отдельную комнату в этом крыле, нужно было благодарить главную экономку. Узнав в измученной девушке дочь своей бывшей кухарки, женщина, не раздумывая, распорядилась поселить её здесь. Среди слуг поползли завистливые шёпотки, липкие и едкие, как плесень; но вслух никто не смел произнести ни слова. Пока что.

Полевой лекарь, стоявший у кровати, при их появлении торопливо приоткрыл завесу балдахина и тут же снова её закрыл, опустив глаза в пол. Он понимал: сейчас не время для осмотров, тем более в присутствии господина. Видеть обнажённые ноги молодой женщины в такой момент казалось ему почти святотатством.

— Миледи Прошу прощения, но нам стоит поговорить, — тихо, но настойчиво произнёс Валид и легонько постучал костяшками пальцев по резной колонне кровати.Ответ пришёл не сразу. Сначала прозвучал болезненный стон, потом скрип старых досок, шелест льняного серого белья и тихий хруст суставов, тело напоминало о каждой перенесённой минуте заточения. Алира зевнула, и этот простой, человеческий звук прозвучал в напряжённой тишине почти вызывающе. Тонкие, костлявые пальцы потянулись к крючкам, удерживающим ткань, и расцепили их. Хлопковая ночная рубашка нежно-голубого оттенка, украшенная мелким горошком, слегка задралась, оголяя бедро, но Алире было всё равно. В её нынешнем состоянии стыд казался такой же далёкой незначительной роскошью, как и покой.

Её волосы, чистые, но слегка растрёпанные после беспокойного сна, были аккуратно заплетены в косу; от них всё ещё тянулся лёгкий травяной шлейф. Впалые щёки и тени под глазами стали чуть менее глубокими: появился лёгкий румянец, обманчиво придававший ей вид здоровья. Но это был лишь фасад; что творилось внутри, знали только Хранители да лекарь, который каждый день сражался с невидимым врагом, поселившимся в её теле.

— Господин Кристофф? — прохрипела она, голос звучал так, будто связки давно забыли, как произносить слова, и теперь спотыкались о каждую букву. — Простите, Валид. Пора принимать бальзам?

Она не сразу заметила, что в комнате есть кто-то ещё. Осознание пришло медленно, как рассвет в туманный день. Поправлять одежду не имело смысла: в её нынешнем виде любая попытка выглядеть достойно выглядела бы жалкой, почти комичной.— Милая, мы можем немного поговорить? — голос Валида стал мягким, почти блаженным, как у человека, который наконец-то может сделать то, что считает правильным.