Курсант Империи - 20
— Ещё бы. — Яна дала короткую очередь по одному из уходящих; тварь споткнулась и осталась лежать. — Как только увидели, что тебя не достать, — всё, представление окончено, зрители расходятся. Под пулемётом стоять они не любят. Совсем не как насекомые себя ведут, правда?
— Я уже второй день пытаюсь считать их насекомыми. Получается плохо.
— И не старайся. Я тут второй месяц, и у меня тоже не получилось.
Я посмотрел на неё. Она вела машину, не поворачивая головы, и говорила ровно, по-рабочему, как докладывают о погоде.
— Эскадрилью перевели сюда, на Караим-4, когда скорпионы всерьёз пошли на поселения. С тех пор отсюда не вылезаем. — Пауза; очередь; пауза. — А потом я узнаю, что в одном из брошенных посёлков сидит тринадцатый штрафной, собирается за периметр на разведку, и что в нём — некий рядовой Васильков. — Тут она всё-таки повернулась, и подсветка приборов сделала с её лицом то, что фары раньше делали с хитином: превратила в зеркало, и в нём я увидел себя — ошалевшего, счастливого и в саже. — Скажите, рядовой Васильков, вы верите в судьбу?
— С этого дня я верю в лебёдку.
— Правильный ответ. Судьба — это для романов. — Взгляд девушки задержался на мне на секунду дольше, чем требовалось для управления машиной, и вот в этом взгляде романтики было ровно столько, чтобы я решил с определением не спорить.
— Как ты меня нашла? — спросил я, чтобы уйти с тонкого места.
— За это благодарите своего дворецкого.
Я моргнул.
— Ипполита?
— Не знаю, как его зовут, мы не знакомились. Робот-андроид: очень вежливый, очень настойчивый и очень разговорчивый. Утром он прилетал в столичный полис забирать у местной обороны аэробагги и на любой вопрос отвечал очень развёрнуто. Особенно на вопрос, кому он эти багги везёт. Полковник сил обороны хотел от него избавиться любым способом, и я помогла — уговорила выдать машины и топливо. Из чистого любопытства. — Слово «чистого» было произнесено таким тоном, что его можно было вынести из фразы без потерь для смысла.
Мозаика в моей голове сложилась с опозданием, зато со щелчком. Женщина-офицер местного гарнизона, которая «приняла живейшее участие». «К слову, она красива» и «оцениваю по симметрии». Расспрашивала про батальон — и Ипполит, который в жизни не бывал на Новгороде-4 и не мог знать, кто перед ним стоит, выложил ей всё: где мы сидим, что затеяли, сколько нас. Она удивилась совпадению раньше меня и ничего мне не передала. Разумеется. Зачем передавать, когда можно потом появиться из ночи с пулемётом.
— Ты знала, — улыбнулся я. — Ты уже тогда знала, что я здесь.
— Я знала, что здесь тринадцатый штрафной и что среди них некий Васильков, о котором дворецкий говорит в основном сокрушённым тоном. — Она пожала плечами. — Дальше проще. С этими тварями я работаю не первую неделю и знаю, насколько они умнее, чем выглядят, поэтому и слушала эфир. Всё, что связано со скорпионами, даже если это меня не касается. И вот полчаса назад, на всех частотах, до каких он смог дотянуться, начал кричать какой-то робот. Что на аэробагги его господина совершено нападение. Что господин просит помощи. Что метка господина пропала с экрана. Что он требует, настаивает и ходатайствует. Обращения вперемешку со стенаниями заполнили эфир. Будь у твоего слуги доступ к государю-императору, он бы и его с постели поднял.
— Узнаю Ипполита, — подтвердил я. В горле почему-то сделалось тесно. Мой андроид, сидя рядом с полковником Барятинским в пустом посёлке, не поставил бы и секунды на то, что я умер, — и звонил всем, до кого мог, пока эфир не устал его слушать. Пеший маршрут он, видимо, держал запасным вариантом.
— Разрешения на вылет мне никто не давал, — продолжала Яна тем же тоном, каким сообщают, что за бортом ночь. — Я его и не спрашивала. Села в машину и полетела туда, откуда пришёл сигнал. Точных координат не было, только квадрат. Пустыня большая. Я бы ещё долго тебя искала, Васильков... если бы кто-то умный не запустил в небо ракету.
Я вспомнил ту ракету. Руку, поднятую непонятно зачем; жест человека, у которого кончились аргументы. Вышло, что это был единственный аргумент за весь вечер, который сработал.
— Спасибо, — сказал я. Получилось тихо и всерьёз, и добавить я к этому ничего не смог, потому что все остальные слова были меньше того, что я хотел сказать.
Яна не повернулась. Только уголок рта у неё чуть дрогнул.
— Будешь должен.
Она сделала ещё один круг над деревом — низко, с фарами. Внизу лежала наша багги: мёртвая, с развороченной кормой, наполовину засыпанная; чуть дальше темнело пятно, которое было сержантом. Я заставил себя смотреть. Яна тоже смотрела, пулемёт молчал.
— Из твоей группы кто-нибудь остался? — спросила она.
— Нет.
Она кивнула, не переспрашивая. Пилот, который вытаскивает людей из-под скорпионов, знает цену этому слову и лишних вопросов не задаёт.
— Ладно, тогда уходим на базу. — Голос перестроился в служебный без перехода. — Твари ушли под песок, смысла палить нет. Топливные баки у меня не резиновые. К тому же мне ещё предстоит объяснять, куда я улетела без разрешения и по личным мотивам, и чем раньше вернусь, тем меньше слов уйдёт на объяснения.
— Рано на базу.
Она повернулась.
— Что?
Я мотнул головой в темноту, туда, где, по моим прикидкам, лежали соседние полосы.
— Здесь, недалеко, мои. Они шли ко мне на помощь, и их встретили на подходе — из-под песка, по всем правилам. Я слышал в эфире, пока антенна ещё принимала. Они дрались. Их нужно забрать.
— Кто — это они?
— Штрафники. Папа... сержант Рычков. Толик. Мэри, Капеллан. Кроха.
Имена она узнала: лицо на секунду сделалось совсем неподвижным. Новгород-4, охота на матку-богомолиху, которую мы тогда взяли живой и её же крики о помощи пустили в эфир, чтобы оттянуть голодных детёнышей от поселения, — Яна их помнила. Только вот дружеских чувств к солдатам тринадцатого штрафного, за исключением одного рядового, капитан Бекетова, судя по лицу, и тогда не испытывала и теперь испытывать не собиралась.
— Васильков. — Она говорила медленно, подбирая слова, как подбирают патроны из рассыпанной пачки. — Я знаю этих тварей под нами. Я сейчас не о Папе... Если твоих товарищей встретили из засады, на открытых машинах, да ещё и на закате... — Пауза. — Скорее всего, забирать уже некого. Это не жестокость. Это опыт.
— Моих так быстро не убить.
— Да, ладно.
— Проверено.
— Слушайте, рядовой. — Она откинулась в кресле. Взгляд стал служебным, спина прямой, и я узнал приём: так офицер надевает на себя звание, как надевают шинель, когда становится холодно. — Напоминаю: старший по званию на этом борту — я. Машиной управляю я. Вы — пассажир. Единственный спасённый пассажир, коим на сегодня я намереваюсь ограничиться.
Я не ответил. Смотрел на неё.
Офицера она строила старательно, и я понял зачем. Она боялась. За себя — потому что лезть ночью в чужую засаду на одной машине с одним пулемётом было безумием, и она знала это лучше меня. И за меня — потому что ей только что удалось вытащить одного идиота из ловушки, а идиот теперь просился обратно. Вслух она этого не скажет. Она надеется, что здравый смысл во мне сам примет правильное решение и снимет с неё необходимость спорить. Расчёт хороший. Только у штрафника здравый смысл выдаётся по остаточному принципу, после патронов и воды.
— Капитан, — сказал я. — Тогда так. Открывайте люк.
— Что?
— Люк, говорю, открой. Я лучше выпрыгну и пойду пешком. Тут недалеко. — Я показал на панель, где сектор лежал разложенной на столе картой. — Пешком дольше, конечно. Но к своим я всё равно пойду. Без них я отсюда не улечу.
Она молчала. Смотрела на меня так, как смотрят на дверь, которую заведомо не удастся запереть.
— Вы понимаете, что это глупо, рядовой?
— Так точно.
— И что, если мы туда полетим, я могу потерять и машину, и себя и тебя?
— Это я тоже понимаю. Поэтому откройте люк, капитан.
Она отвернулась к панели. Плечи опустились на сантиметр — офицер снимал шинель.
— Ладно, не ершитесь, рядовой Васильков. — Партию эту она проиграла, кажется, ещё до того, как начала, знала об этом и тянула только ради попытки спасти нас обоих. — Летим забирать ваших непутёвых товарищей.
Она сказала что-то ещё, себе под нос, и я предпочёл не расслышать: слово «мажорчик» там присутствовало интонацией, если не буквой. Руки легли на управление. Аэролёт качнулся, развернулся носом и пошёл в темноту, набирая ход.
Под нами уходило назад моё дерево — исклёванное пулями, с обломанной веткой, пустое до самой макушки; вокруг него на остывающем песке лежали останки тех, кто сегодня так и не поужинал...
Глава 3
Сообщение Василькова упало в эфир в тот час, когда солнце ещё стояло высоко, а песок под днищем аэробагги горел белым.
— Нас атакуют.
Сказано было, будто передавали сводку по расходу воды. Мэри тронула водителя за плечо и постучала перчаткой по карте. Метка Василькова мигала в соседней полосе, и ближе к ней на этом экране не стояло никого.
— Туда.
Водитель посмотрел сначала на неё, потом на карту, и в этом порядке читалась вся его вера в распоряжения штрафника. Машину он всё-таки развернул.
— Пятнадцать минут, — сказал он. — Если по прямой.
По прямой не вышло.
Мэри подняла забрало и встала у правого борта, придерживаясь за дугу. Ветер бил в лицо горячим и нёс мелкую пыль, которая скрипела на зубах и оседала на языке вкусом извёстки. Наверху пристраивал локти стрелок. Наблюдатель водил биноклем по барханам и докладывал одно и то же: чисто, чисто, чисто.
Чисто было ровно до той секунды, когда песок впереди встал дыбом.
Взметнуло сразу в двух местах, метрах в десяти по курсу, и из песчаных столбов выскочили двое — одновременно, как по команде. Водитель бросил машину вправо. Клешня первого скорпиона поймала пустоту, клешня второго нашла кормовой кожух и сомкнулась на нём.
Двигатель хрустнул и замолчал на полуслове. Багги клюнула носом, зарылась, и мир на мгновение встал вертикально: песок, небо, снова песок. Мэри швырнуло на дугу, ратник принял удар и вернул его ей в рёбра.
Он среагировала. Не из особой крепости: остальные ещё выясняли, что с ними произошло, а Мэри выяснять не требовалось.
Первый скорпион перевалил клешни через борт. Мэри всадила ему очередь в раскрытое сочленение и добавила штыком снизу вверх. Второй пошёл сбоку. Девушка сошла с линии и подпустила его вплотную, так что хитин чиркнул по нагруднику, а потом вложила плазму в стык между пластинами. Тварь сложилась и проехала по инерции ещё пару метров.
Всё это заняло меньше времени, чем водителю понадобилось, чтобы выругаться.
— Мотор, — бросила Мэри.
Он нырнул под панель. Стрелок развернул пулемёт. Наблюдатель отложил бинокль, который ему больше не пригодился бы: то, что полагалось наблюдать, шло к ним само.
Песок вокруг машины расходился бороздами. Их было много, и считать она не стала.
— Бери ближних.
Пулемёт заговорил сверху, длинными экономными строчками, и там, где ложились его пули, песчаные дорожки вспухали и глохли. Мэри била короткими, в две-три пули, выбирая тех, кто выходил из песка на прыжке. Наблюдатель стрелял рядом с ней, часто и не всегда попадая, зато без остановок. Из-под панели доносилось: щелчок, щелчок, тишина, потом ругательство. Двигатель не отзывался.
— Ну?
— Не заводится!
— Пробуй ещё.
Она перезарядила и почувствовала, как рама трясётся под ногами.
Песок поднялся под самой кормой. Тварь вышла вертикально, поддела раму снизу, и багги качнуло на бок, как лодку на волне. Наблюдателя сбросило за борт. Он даже успел откатиться и встать на колено — и накрыло его сразу двумя, с обеих сторон, так что Мэри увидела только взлетевший фонтан и его винтовку, оставшуюся лежать стволом к небу.
Стрелок развернул пулемёт и пробил эту кучу насквозь, не выбирая целей. Он работал грамотно, пока не кончилась лента, а когда полез за новой, ему хватило двух секунд открытой спины. Клешня пришла сверху. Мэри всадила в неё полмагазина и отбила штыком, но помогать было уже некому.
Оставался водитель. Он держался дольше всех — по той простой причине, что сидел под приборной панелью и не видел ничего, кроме проводов. Когда следующий удар поднял корму и уронил её обратно, его выбросило из-под руля на песок, и оттуда он уже не поднялся.
Мэри осталась одна на машине, которая никуда не полетит.
Левое плечо жгло. Она глянула мельком: ратник разошёлся по шву, бронепластина висела, из-под неё тепло текло вниз по руке, набираясь в перчатку. Хорошая новость заключалась в том, что рука ещё работала. Плохая — что рук у неё было всего две, а тварей вокруг заметно больше.
Они атаковали и уходили. Выскакивали, били и тут же ныряли обратно в песок, будто пробовали её на прочность и торопились записать результат. Мэри отвечала им единственным, что у неё было хорошо поставлено: она уходила. Клешня целилась в грудь — её уже не было в этом месте. Жало било в спину — Мэри уже разворачивалась. Между двумя такими танцами она успела вогнать в винтовку последний полный магазин и подумать, что на Новгороде-4 несмотря на двойную гравитацию ей было полегче.
Эфир ожил голосом Василькова.
— Всем, кто слышит. Это Васильков. Машина обездвижена. Двое погибших. Нас двое, боезапас на исходе. Вокруг скорпионы. Прошу помощи. Как приняли?
Он говорил ровно, только на слове «погибших» голос у него сел. Мэри стояла посреди чужой смерти на опрокинутой багги и слушала, как в тридцати километрах отсюда просит помощи человек, к которому она так и не долетела.
Ответила голосом как смогла.
«Атакована. Прикрыть не могу. Дерусь».
Затем она переключилась на общий канал, потому что штрафники в соседних квадратах тоже шли к нему, и им следовало знать обстановку.
— Это я. — Песок перед машиной вспух, и она выстрелила туда, не договорив. — Засада. Экипажа нет. Помочь Василькову не могу.
В эфире стало пусто. В такой тишине обычно подбирают слова.
— Мэри, координаты! — крикнул Капеллан.
— Не надо координат.
— Я тебя спрашиваю!..
— Умру минуты через две, — сказала она и отключилась, чтобы не слушать, что он на это ответит.
Просить помощи гордая девушка не собиралась ни у кого и никогда. Но сообщить обстановку — не то же самое, что просить, и с этой мыслью Мэри перелезла к пулемёту.
Лента оказалась начатой. Она развернула ствол и повела им по ближним бороздам, укладывая очереди с упреждением, как учили — вернее, как она делала ещё до того, как её этому учили. Крупный калибр вскрывал песок и то, что под ним пряталось. Две борозды встали, третья вильнула в сторону. Лента кончилась быстрее, чем хотелось бы, и пулемёт щёлкнул вхолостую.
Гранат оставалось три. Первую она бросила под ближайший фонтан, вторую — правее, где песок шёл сплошным шевелением. Третью подержала в руке лишнюю секунду, прикидывая, не оставить ли для себя, и бросила тоже. Пристрелить себя в случае чего у неё имелось чем.
После третьего хлопка стало слышно, что твари перестали нырять.
Они поняли раньше, чем она успела осознать это сама: огонь просел. Песок вокруг багги начал вскрываться неторопливо, по всей окружности, и скорпионы выходили наверх и оставались стоять — десяток, полтора, больше. Они не спешили. Спешить к неподвижной машине с одной винтовкой действительно было незачем.
Мэри выстрелила в ближайшего и сняла ему две лапы. Он просел, но с места не ушёл.
— Ладно, — сказала она вслух.
Первый прыжок она встретила плазмой штыка. Лезвие вошло в брюхо с шипением, тварь протащила её на себе полметра и сдохла, а Мэри уже уходила вниз и вбок, под клешню второго, и в упор, почти прижав ствол к пластинам, отработала остаток магазина. Дальше винтовка стала палкой, а штык — единственным аргументом. Она рубила по суставам, потому что суставы поддавались; крутилась между хитиновыми тушами, потому что стоять означало умереть; она дважды поймала спиной раму и дважды от неё оттолкнулась.
На третий раз рама её не выпустила.
Клешня выбила винтовку и унесла её куда-то в песок вместе со активированным штыком. Ратник заскрежетал, прижатый к железу. Над Мэри поднялся лидскорпион — большой даже по здешним меркам, и она успела подумать, что зря не оставила третью гранату.
Неожиданно длинная очередь прошила тварь снизу вверх.
Скорпиона снесло с неё и опрокинуло набок. Мэри рванулась в сторону, упала на четвереньки и подняла голову. На гребне соседнего бархана, на фоне закатного неба, бежала фигура в ратнике — бежала не пригибаясь, широко, ссыпая за собой песок, и стреляла на ходу, коротко и точно, будто не бежала вовсе.
Бороду она узнала раньше лица.
Что-то внутри у неё, чего Мэри не разрешала себе трогать, повернулось и встало на место. Девушка сглотнула и сказала себе: это песок. В глазах песок.
Капеллан, а это был именно он, вошёл в скопление скорпионов у багги, как входят в воду с разбега. Первому он снёс клешню, второго развалил от головы наискось, третьего пропустил мимо и достал в спину. Сервоприводы ратника гудели на каждом ударе, лезвие ходило коротко, без единого лишнего движения, и всё это сопровождалось ровным певучим речитативом, который в общем канале звучал абсолютно неуместно и абсолютно к месту:
— «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…»
— Слева!
— «…на аспида и василиска наступиши…»
Мэри выдрала свою винтовку из песка, стряхнула её и встала ему за спину. Дальше пошла работа. Они резали, стреляли, добивали. Тварей осталось слишком мало для того, чтобы додавить двоих в броне, и через минуту песок вокруг машины опустел — скорпионы уходили вниз, унося с собой перебитые лапы и, надо полагать, выводы.
Стало слышно ветер.
Капеллан погасил штык и обернулся. Мэри перезарядила пустой магазин, поправила висящую пластину на плече и придала лицу то выражение, с которым сдают оружие в оружейку.
— Почему ты один?
— Потому что остальные посчитали, — сказал Капеллан.
— Что посчитали?
— Что тебя уже нет. — Он смотрел куда-то поверх её плеча, на догорающий край неба. — Мы вышли на визуальный контакт. Твоя машина лежала, вокруг копошилось. В эфире слышали, что экипажа нет. Трое моих ребят рассудили: девушка-штрафник, к тому же не из их подразделения.
Мэри молчала. Молчать она умела лучше всего.
— Я подумал отправить за такие речи всех троих к Господу на разбирательство. — Он сказал это тем же ровным голосом, каким читал псалом, и от этого фраза прозвучала страшнее, чем если бы он её выкрикнул. — Но, времени не было. Машина зависла над барханом, они собрались уходить. Я спрыгнул.
— Спрыгнул?
Мэри сделала полшага вперёд. Потом ещё полшага. А потом её деловой вид кончился весь сразу, как лента в пулемёте: она рванулась к нему, обхватила за шею руками в перчатках и поцеловала — крепко, зло, как делают то, на что долго не решались и о чём сейчас некогда жалеть.
Капеллан не двинулся. Он стоял с винтовкой в руках и выражением человека, которому в середине службы принесли младенца и попросили подержать.
— Дочь моя, — начал он.
— Молчи, святой отец.
Песок в двадцати шагах вспух.
Они развернулись одновременно, и разговор о том, что здесь сейчас вообще произошло, отложился на неопределённый срок. Капеллан стрелял размеренно, по одному выстрелу на борозду. Мэри — стоя, с плеча, чувствуя, как при каждой отдаче левая рука отзывается горячим.
И вот в этот момент из-за дальнего бархана показалась ещё одна аэробагги.
Она шла низко и быстро, и Мэри сначала обрадовалась, когда разглядела кто это. За рычагами сидел Кроха. Один. Ни стрелка, ни наблюдателя, ни водителя — только огромная фигура, занимающая собой примерно всю переднюю часть машины, и улыбка, которую было видно, кажется, даже отсюда.
Багги повернула к ним.
— Кроха, стой! — Мэри вбила кнопку передачи. — Не подходи! Они прыгают из песка! Мы лучше сами добежим! Слышишь? Сядь за барханом!
Слышал он прекрасно. Понял, как выяснилось, по-своему.
Буквально через пару секунд песок под днищем машины взорвался, клешня вошла в кожух, и двигатель захлебнулся ровно так же, как несколькими минутами раньше захлебнулся её собственный. Багги зарылась носом, подняв белую стену, и Кроха вывалился из кабины, как вываливается мешок с картошкой, — и тут же поднялся. Скорпион, заглушивший ему мотор, оказался у него на дороге. Великан взял его за клешни и оторвал обе, будто отламывал ветки от сухого куста, после чего отшвырнул тварь в сторону и побежал к своим.
Бежать ему оставалось метров сто.
— Правее, — сказала Мэри.
— Вижу.
Они работали на два ствола, отсекая от бегущего всё, что выходило из песка на его пути. Капеллан снимал тех, кто поднимался слева, она — тех, кто выламывался справа и спереди. Кроха бежал, не уклоняясь и не пригибаясь, потому что уклоняться и пригибаться считал, по-видимому, лишним, и добежал.
Он встал рядом, отдуваясь, и заулыбался ещё шире.
— Я же тебе кричала, — разозлилась Мэри. — Ты слышал, как я кричала?
Кроха кивнул.
— И всё-таки полетел.
Он кивнул ещё раз, с прежним удовольствием.
— Что ж, теперь у нас нет машины. Твоя лежит там, моя тут. Улететь не на чем. Нас сейчас сожрут! Ты это понимаешь?!
Великан посмотрел на неё сверху вниз — точнее, посмотрел мимо неё, потому что прямых взглядов не выносил, и сделал единственное, что делал всегда: остался стоять рядом. Ругань она могла продолжать сколько угодно. Ему было хорошо.
— А ты почему один? — спросил Капеллан.
— Выкинул, — сказал Кроха.
— Кого? Своих напарников?
— Угу.
Мэри повернула голову.
— Подробнее.
Кроха подумал, собираясь с силами для самой длинной речи за неделю.
— В эфире говорили. Что те улетают. Что самоубийца(Капеллан) спрыгнул и побежал. — Пауза. — Мои посмеялись. Спросили: побежишь за святым отцом или с нами на базу?
— И?
— Я их и выкинул. Первое выбрал.
Капеллан издал короткий звук, который у любого другого назывался бы смешком. Мэри поймала себя на том, что у неё дрожат углы рта, и не стала с этим бороться. Смеяться посреди пустыни над тремя штурмовиками, высаженными из собственной машины в песок, было единственным доступным им сегодня развлечением.
— Дойдут пешком, — сказала она.
— Помолюсь за них, — пообещал Капеллан. — Позже.
Солнце ушло за барханы, и вместе с последним светом остыл воздух. Пустыня начала двигаться. Борозды снова стали поднимались за дальним гребнем и шли к ним широким полукольцом, и в этом полукольце уже не читалось ни разведки, ни проверки на
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов