Кот-дракон
– Ведьма Фитильтон! Добро пожаловать, добро пожаловать! – воскликнул он, пересекая комнату быстрее, чем Алоуиша считала возможным, и притягивая ее за плечи так близко, что она смогла почувствовать его дыхание, благоухающее, к счастью, садовой мятой. Столь же стремительно он отступил, покачиваясь на каблуках, и лицо его внезапно исказилось раскаянием. – Прошу прощения. Такая ведьма… вашего калибра… и после того, что вы сделали для меня… для моего магазина! – Алоуиша заметила длинную трещину на корпусе старинных часов в углу, которые, судя по всему, оптимистично начистили грецкими орехами. – Что ж, – сказал он, – смею предположить, что именно это и мешало нам все это время! – Он взмахнул пером. – Я не видел вас… не видел вас со всеми вашими теперь уже очевидными талантами!
Щеки Алоуиши вспыхнули – отчасти от смущения, отчасти от надежды.
Что он имел в виду? Неужели он решил ее давнюю проблему – действительно решил – после всех этих лет?
Неужто сегодня тот самый день?
– И теперь, когда вы здесь, – продолжил владелец магазина, – разве можем мы потерпеть неудачу?
Алоуиша напряглась, отчаянно стараясь не перечислять все возможные способы.
– Пестрый?.. – пробормотал мистер Киньесо мгновение спустя, задумчиво расхаживая по магазину, представлявшему собой заставленное помещение со стеллажами квадратной формы, мягкими овальными лежанками из узорчатой ткани и многоуровневыми, похожими на ветви, когтеточками из дерева, которые тянулись от пола до потолка. Юные дракоты мяукали, потягивались и перекатывались почти на всех поверхностях.
Алоуиша, заняв деревянный стул с красной кожаной спинкой, который вынесли из-за прилавка, потягивала сладкий чай – немагическое средство от всех болезней – и наблюдала за работой мужчины. Она все время держала чашку чуть выше блюдца, чтобы не стучать о него.
Мимо нее в заднюю комнату протиснулась маленькая девочка с дракотом на руках. Рюка, дочь мистера Киньесо. Поскольку существо было ростом почти с девочку, Рюка предусмотрительно направила его огнедышащую пасть от себя, обхватила руками под передними лапами и подняла так, что задние волочились по полу.
Несмотря на то, что этого особо буйного дракота окрестили угрозой и по пути он изрыгал небольшие клубы белого дыма, Алоуиша не могла не счесть его – как и остальных дракотов в комнате – очаровательным.
Все фамильяры обладали схожей физиологией: раздвоенными языками и крыльями самых разных размеров, размахов и форм; у некоторых даже имелось две пары крыльев, а у одного пара была настолько крошечной, что годилась разве что для украшения. Их морды – у некоторых рептильные, у других кошачьи – отличались по форме от круглых до заостренных и даже плоских, что придавало им вид, будто они когда-то очень быстро наткнулись на что-то невероятно твердое.
Уши и хвосты были кошачьими, но глаза у всех разные: у некоторых круглые зрачки ящерицы, у других – вертикальные узкие щелочки, как у кошки или змеи. И каждого с головы до лап покрывала кошачья шерсть, от классической короткой до подметающей пол; от однотонной и крапчатой до пятнистой и полосатой, а окрас варьировался от изысканных черных оттенков до приглушенных коричневых и серых и до более рептильных драгоценных: зеленого перидота, оранжевого сердолика, лазурного синего и нежного кварцевого розового.
«Интересно, какой из них мой?» – поймала себя на мысли Алоуиша и тут же укоризненно пнула себя, будто сидела за столом, который мог скрыть движение.
– Может… даже… тримтейл?.. – задумался мистер Киньесо, потянувшись, чтобы оценить полосатый экземпляр, поднимая его узкий хвост – примерно в два раза короче, чем у средних дракотов, бродивших по комнате, – прежде чем сделать несколько записей в черном кожаном блокноте. Затем он повысил голос: – Вас устроит этот, ведьма Фитильтон?
Крошечный дракот цвета одуванчика уютно устроился на одной из ног Алоуиши и принялся жевать кончик ее шнурка, девушка изо всех сил старалась не умиляться, но настолько отвлеклась, что, лишь услышав свое имя, подняла голову. Она была так поглощена попытками не дать себе эмоционально привязаться к идее после стольких лет наконец-то обзавестись фамильяром, что совершенно забыла об этикете.
Среди многих магических семей было широко распространено убеждение, что между дракотом, которого выбирали – или, скорее, как с тоской подумала Алоуиша, который выбирал себе хозяина, – и ведьмой или магом образуется глубоко личная связь. И пусть многие пытались погрузиться в сей вопрос, он все еще оставался не до конца изученным, и, как обычно, когда знаний не хватало, мифы и домыслы поспешили заполнить оставшуюся пустоту.
Некоторые, как прабабушка Этельба, считали, что качества дракота символизируют качества его владельца, а определенные физические характеристики (форма зрачка, цвет шерсти, длина языка и прочее) отражают черты характера, такие как надежность, доброта, щедрость – и их противоположности.
Другие полагали, что эти качества дракота, наряду с дополнительными аспектами, наподобие редкости окраса, оттенка пламени и некоторых повадок, отражают не личность, а судьбу ведьмы или мага: золотистая и серебристая шерсть с необычным блеском сулила богатство, а редкий вид фамильяров без шерсти предупреждал о преждевременной кончине.
Учитывая эти культурные ассоциации, мистер Киньесо проявлял вежливость, предоставляя клиентам уединение во время консультаций и деликатно спрашивая разрешения представить любого дракота, обладающего качеством, которое может вызвать споры.
Алоуиша на мгновение задумалась, можно ли как-то уважительно сказать, что на данный момент она с радостью согласилась бы даже на трехголового.
– Нет, нет! – выпалил господин Киньесо, не дожидаясь ответа, вырвал страницу из блокнота, скомкал ее и бросил за спину. – Только послушай! – с энтузиазмом отчитал он себя. – Что я вообще предлагаю?
Алоуиша поставила чашку с чаем на стол позади себя и попыталась принять более удобную позу, чтобы ее будущий фамильяр чувствовал себя как можно комфортнее. Мистер Киньесо тем временем поспешил обратно к дракотам, начал снимать их с полок и когтеточек, располагая малышей по своим плечам, рукам – даже на голове, – пока наконец не вернулся к ведьме, напоминая ожившую городскую статую, на которой восседали весьма необычные голуби.
– Моя дорогая ведьма, – сказал он с непривычной почтительностью, от которой Алоуиша покраснела еще сильнее. Он протянул руку, в которую вцепился когтистыми лапами лиловый котенок драмала. – Этот четырехкрылый дракот невероятно рад познакомиться с вами. ПОДУШКУ!
Последнее слово предназначалось Рюке, которая появилась с упомянутым предметом и водрузила его на колени Алоуиши, после чего ее отец позволил дракоту опуститься на подушку.
Фамильяр мгновенно проявил интерес, глядя на Алоуишу и наклоняя голову из стороны в сторону, прежде чем встать на задние лапы и прижать передние к ее груди. Ее охватил трепет от восторга перед его красотой, и его длинный розовый раздвоенный язык развернулся, чтобы лизнуть ее, как раз в тот момент, когда мистер Киньесо выразил резкий отказ, и дракота унесли прочь.
Двух на его плечах постигла та же участь, один из них едва коснулся подушки, прежде чем хозяин магазина воскликнул:
– Фу! Как нелепо! – и заменил его четвертым: – Бархатнолапый, длинношерстный с острыми когтями, – тот настойчиво мурлыкал Алоуише.
Она, разумеется, знала, чего ждет мистер Киньесо, – за свою жизнь Алоуиша проходила через это десятки раз. Именно потому Рюка теперь ерзала рядом с ним, расставив локти в стороны и крепко сжимая в обеих руках маленькую красно-коричневую щетку из черепахового панциря.
Мерцание – так называли миг, когда маг и дракотенок впервые ощущали связь, важнейший этап, предшествующий трем совместным дням, которые скрепляли их пожизненную связь, и состоял он из трех незыблемых стадий. Во-первых, фамильяру позволяли оценить перспективы любыми средствами, которые он сочтет целесообразными. Во-вторых, доверие выражалось тем, что волшебное создание переворачивалось на спину, показывая живот, опускало хвост и расслабляло лапы; в этот момент ведьма или маг могли почесать ему пузико. В-третьих, если предложение наконец принималось, дракот выпрямлялся, а магу передавали ритуальную щетку, которой он чесал фамильяра от макушки до кончика хвоста.
Алоуиша все понимала, хотя никогда не доходила даже до второй стадии. Здесь для нее все становилось чистой теорией: «Успешная пара, – говорилось в книгах, – проявит себя, когда ветерок станет молнией».
Даже в восемь лет она осознавала, что это метафора; иначе, как ей думалось, магазину мистера Киньесо потребовалось бы гораздо больше швабр.
Она инстинктивно взглянула на боковую дверь – восьмилетняя девочка в ней, по-видимому, все еще жаждала вникнуть в природу чистящих средств мистера Киньесо, – когда Рюка пискнула. Алоуиша быстро оглянулась на девочку и увидела, что та широко распахнула глаза и засеменила на месте от волнения. Проследив за ее взглядом, ведьма с удивлением обнаружила, что дракот на ее коленях перевернулся на спину.
Глава 3
Кожа Алоуиши покрылась мурашками, волоски на затылке и руках встали дыбом, будто каждый из них приподнял головку, пристально наблюдая.
«Когда ветерок станет молнией…»
Ощущение напоминало холодный озноб, только с треском и покалыванием, словно снимаешь толстый шерстяной шарф.
Алоуиша уставилась на дракотенка.
Она уже давно не позволяла себе фантазировать о том, каким мог бы быть ее фамильяр – почти отказалась от надежды обрести его – поэтому сейчас с неподдельным благоговением смотрела на существо, растянувшееся у нее на коленях и раскинувшее лапы.
«Наконец-то…»
Алоуиша осторожно, нерешительно опустила руку на его шерсть – мягкую, при этом удивительно легкую и податливую – и прикоснулась к теплому животу, неожиданно упругому, с твердыми маленькими ребрами. Если внезапно возникшее под пальцами ощущение гладких прохладных треугольников не лгало, то нащупывались даже немногочисленные рудиментарные чешуйки.
«Совершенное несовершенство», – подумалось Алоуише.
Она с нежностью погладила зверька, и его передние лапки – с твердыми упругими подушечками и едва заметными втянутыми коготками – мягко обхватили ее пальцы.
Где-то раздался шорох подошв по каменному полу, скрежет и писк недовольства: мистеру Киньесо приходилось удерживать Рюку.
Алоуиша улыбнулась, глядя в огромные глаза дракота с круглыми зрачками, и вдруг вспомнила давно позабытое имя, придуманное ею в восемь лет в предвкушении первого визита. Имя, которое она, должно быть, хранила все эти годы – десятилетия, – спрятав где-то глубоко внутри даже от себя.
– Привет, Звездопляс, – сказала она, игриво почесав его кончиками пальцев.
Звездопляс удержал ее взгляд, наклонил голову, чтобы лизнуть средний палец Алоуиши, и тогда разом произошло несколько событий.
Зверек укусил ее, Алоуиша вскрикнула, Рюка завыла, и где-то раздался приглушенный грохот, доносящийся, судя по всему, из другой комнаты.
Острая, пронзительная боль в пальце заставила Алоуишу инстинктивно отдернуть руку.
Звездопляс повис на ее запястье, вцепившись зубами и – теперь – еще и когтями. Алоуиша шумно втянула воздух, когда когти впились в ребро ладони и основание большого пальца.
– Ведьма Фитильтон! – воскликнул мистер Киньесо, оступаясь и торопясь к ней.
– Ох-х… Пожар! Пожар, папочка! – закричала Рюка, и Алоуиша сквозь пелену слез заметила, как владелец магазина нерешительно замер, озираясь по сторонам. Сквозь высокое окно боковой двери мерцало небольшое розовое пламя: должно быть, горело что-то в конце коридора.
– Мистер Киньесо! – позвала Алоуиша, когда он выбежал через боковую дверь, чтобы потушить огонь, оставив их с Рюкой смотреть ему вслед, а затем друг на друга.
– Все в порядке! – заверила ведьму Рюка. Похоже, она оправилась от первоначального шока и теперь даже звучала бодро, радуясь случаю оказаться по-настоящему полезной. – Я знаю, что делать!
«Почему пострадала рука, которой я обычно держу палочку?» – мысленно выругалась Алоуиша, пытаясь дотянуться до кармана платья, чтобы достать волшебный инструмент. После короткой раздражающей борьбы ей таки удалось нащупать и вытащить палочку, но лишь для того, чтобы, получив очередную царапину, вздрогнуть от боли и уронить ее с металлическим лязгом на пол магазина фамильяров.
– Тише, тише, – мягко проворковала Рюка. Алоуиша почувствовала горячее дыхание девочки возле уха, когда та повернулась, чтобы заглянуть в карман.
– Рю… – начала она, собираясь как можно терпеливее, несмотря на усиливающуюся боль в пальце, объяснить, что хотя она и ценит попытки девочки ее успокоить, эта ситуация сильно отличается от попыток родителей Рюки ворковать над ней перед сном. Но Алоуиша осеклась на полуслове, почувствовав, как давление на палец ослабло.
Поморщившись от последней царапины, она наблюдала, как Рюка тем временем опустила маленькую руку, ту самую, которой только что гладила дракотенка под подбородком, ему на грудь. По сравнению с тем, которого Рюка переносила раньше, этот зверек был намного моложе и меньше, потому она запросто смогла поднять его, подхватив одной рукой под грудь, другой – под попу.
– Всего лишь нужно знать, где их чесать! – весело сказала девочка, повернулась на цыпочках и осторожно опустила дракота на лапы среди стаи мяукающих хищников, которые, как теперь увидела Алоуиша, заинтересованно окружили их.
Алоуиша инстинктивно подтянула ноги ближе, прижимая пульсирующую руку к груди.
– Спасибо, – прошептала она, глядя на маленькую девочку с почти таким же благоговением, как до этого на теперь уже ненавистного дракота.
* * *Покинув в полдень магазин мистера Киньесо, Алоуиша стала на один золотой нож для вскрытия писем тяжелее.
Владелец магазина не принимал отказа, втискивая предмет в ее здоровую руку между пылкими и, казалось бы, бесконечными извинениями, пытаясь убедить ведьму позволить обработать и перевязать поврежденную кисть традиционным немагическим способом: с помощью обжигающего спирта, полосок марли и пластыря.
Осматривая свою магическую повязку – с незаметной мазью, которая уже начала действовать, – Алоуиша с иронией подумала: позволь она мистеру Киньесо осуществить задуманное, ее рука с палочкой выглядела бы как особенно мрачный – и плохо упакованный – подарок на Ночь урожая.
Она слегка встряхнулась. Нельзя тратить время на размышления о том, что, если честно, по сути представляло собой лишь облагороженного питомца. Особенно когда в преддверии завтрашнего празднества на ферме еще столько всего предстояло сделать.
Но даже держась за эту мысль, Алоуиша почувствовала, как годы тихой решимости дали трещину, и поняла, что пора перестать заниматься самообманом.
Потому что правда таилась в том, от чего она отмахивалась на протяжении двадцати лет, всякий раз, когда проходила мимо забрызганного краской ковена ведьм-художниц, синхронно создающих изящную фреску, или музыкальной группы недоверчиво смеющихся магов, потягивающих имбирное пиво и импровизирующих мелодию с помощью палочек. В том, от чего Алоуиша отгораживалась, когда оползень, перекрывший реку, побудил всех остальных магических обитателей долины объединиться, чтобы сдвинуть саму землю.
Связь магов с дракотами ценилась не только за сам союз, но и потому, что только эти существа способны создавать мост между потоками магии, объединяя силы ведьм и магов, разделяющих одну специализацию, для сотворения самых мощных заклинаний, требующих одновременного участия нескольких чародеев. Они позволяли практиковать коллективную магию.
Ведьмина подмога.
Но без дракота помощь Алоуиши навеки ограничена.
Алоуиша поникла, прокручивая в голове заветные секунды, когда ей показалось, что ее жизнь вот-вот изменится – что она наконец-то установит ту драгоценную связь, о которой грезила столько лет – так живо, что могла поклясться, будто слышит, как за спиной мяукает Звездопляс.
Мир вокруг подернулся пеленой.
Всего на мгновение.
Почтовая птица – кольчатая горлица – вылетела из-за угла и приземлилась на мостовую перед Алоуишей, держа в лапке контейнер с посланием.
Ведьма бросила птице несколько семечек из кармана, развернула пергамент и увидела почерк Кроу, который Алоуиша ласково называла «вороньи каракули». Он выводил слова клювом и пером. Послание содержало всего три слова.
ДРАКОН!
КУРЯТНИК!
ОГОНЬ!
Глава 4
Две старые лошади, тянувшие повозку Алоуиши, ржали и раздраженно трясли головами, пока она подгоняла их на последнем подъеме к ферме Фитильтон.
Худощавая белая кобыла фыркнула от возмущения, когда они миновали постройку, где Алоуиша обычно оставляла повозку и наполняла стальное ведро у водяного насоса, а затем кормила лошадей клевером с рук.
– Нет времени! – хрипло прокричала ведьма, подавив ком в горле и чувство вины, скручивающее живот. – Нам нужно подняться до курятника!
Но кобыла затопала копытами, уперлась в землю и остановила повозку. Алоуиша так громко выругалась, что вздрогнула при мысли о том, что сказали бы Болтливые тыквы, услышь они поток брани, а затем спрыгнула с сиденья и помчалась по грунтовой дорожке.
Первое, что бросилось в глаза – и заставило ее споткнуться – курятник не горел и не превратился в груду угля. На самом деле, ни одна лакированная доска не сдвинулась с места.
– Задержалась на перекус? – крикнул Кроу, подлетая со стороны теплицы. В лапах он держал небольшой мешочек, растянутый под тяжестью содержимого.
– Курятник все еще цел? – пытаясь отдышаться, спросила Алоуиша, прижимая руку к сердцу, будто могла стиснуть его и утихомирить.
– Благодаря не одному, а нескольким незаметным героическим поступкам, – Кроу выпятил грудь и нырнул в открытое круглое окно в боковой части небольшого сарая, чтобы спустя мгновение вновь вылететь наружу с теперь уже пустыми лапами.
Алоуиша гневно уставилась на него и направилась к дверям курятника.
– Все под контролем! – сдавленно крикнул Кроу, пикируя между дверью и Алоуишей, бешено хлопая крыльями, которые она накануне осмотрела и подлечила. Предатель. – Не нужно туда заходить! Может, вернемся в коттедж и все-таки перекусим? Звучит заманчиво, правда?
– Кого ты вызвал? – требовательно спросила она, скрестив руки.
– Тебя, – глупо ухмыльнулся Кроу.
– Кого еще? – настаивала Алоуиша, снова бросаясь к дверям. Он перекрыл ей путь, но затем поник, склонив голову.
– Там был дракон, и я не знал, успеешь ли ты вернуться вовремя, поэтому привлек внимание пары почтовых птиц клиентов и послал одну в магазин фамильяров, чтобы привести тебя, а другую – к твоей подруге, которая живет на хлебной бирже…
– Айви. – Алоуиша отшатнулась, ее опасения подтвердились. – Ты заставил мою беременную подругу подвергнуть себя опасности? Вдыхая дым…
– Там гидрак.
Алоуиша недоуменно моргнула.
– Водный дракон, – пояснил Кроу.
– Я знаю, что такое гидрак, – резко ответила она.
– Я увидел дракона и подумал, что вот-вот все загорится, – пробормотал Кроу, – и запаниковал. Забыл, что она беременна… Но в любом случае все в порядке, потому что в конце концов произошел скорее… потоп…
Воцарилась тишина, продлившаяся ровно столько, сколько Алоуиша впоследствии стала называть «вежливой паузой», прежде чем одна из массивных деревянных дверей приоткрылась.
Она слегка – рывками – сдвинулась вперед, позволив протиснуться огромной лохматой лапе размером с тигриную, с соответствующими когтями, правда лапа эта была не оранжево-черной, а ослепительного светлого оттенка золота. Она ощупывала дверь, словно ища необычайно низкую ручку, пока рядом не появилась бледная точеная нога в туфле на плоской подошве, чей обладатель и отворил дверь полностью.
На пороге, стоя на четырех лапах и доставая макушкой до подбородка Алоуиши, стояло нечто гибкое, грациозное и величественное – словно дитя любви дракона и неестественно пушистой львицы. С головы до лап покрытое длинным шелковистым мехом, существо неуклюже подступило к Алоуише и, подняв короткую морду и шире распахнув глаза с круглыми зрачками, с любопытством ее обнюхало, будто проверяя, действительно ли она та, за кого себя выдает. Слегка приподнявшись на задних лапах, оно расправило пушистые крылья, чтобы удержать равновесие, и попробовало воздух между ними розовым кончиком раздвоенного языка. Наконец, видимо удовлетворившись, создание снова опустилось на землю, взмахнуло хвостом, по форме напоминавшим кустарник, и потерлось головой с кошачьими ушами о живот Алоуиши с такой силой, что та пошатнулась.
– Привет, Хедера, – сказала Алоуиша драмалу – так называли взрослых дракотов – и ее сердце сжалось от тоски.
Кроу уже влетел в курятник, после чего подтвердил Алоуише, что потоп ликвидирован и больше песок не потребуется.
В открытых дверях с ним разговаривала обладательница бледной точеной ноги: высокая белокурая ведьма, стройная, не считая идеально округлого живота, и одетая – что, без сомнения, одобрили бы тыквенные предки Алоуиши – в подчеркнуто ведьмовской, полностью черный наряд.
В ответ на неловкий кивок Алоуиши Айви наклонилась, чтобы прихватить из сарая свою остроконечную шляпу, сделав это невероятно изящно и даже не задев ничего кончиком.
– Что ж, пойдем, – сказала она Алоуише, одновременно направляя ногой находчивого куролиска обратно в курятник. – Я готова выпить чашечку свежезаваренного ромашкового чая.
* * *– Даже не подозревала, что у меня есть сахарница, – рассеянно пробормотала Алоуиша, когда Айви протянула ей поднос с чаем.
А еще она не понимала, как так вышло, что чай готовила Айви. Но именно она его и приготовила, бодро размахивая волшебной палочкой, направляя чашки к баночкам и чайникам в тесной кухне, не проронив ни слова о потопе и не сделав ни единого комментария о мириадах мелких растений – в банках, горшках и даже в старых сапогах, – расставленных вокруг эмалированной плиты, за оконным тюлем на подоконнике над раковиной и втиснутых между множеством безделушек, украшений и декоративно расписанных мисок.
Что послужило приятным контрастом с реакцией Болтливых тыкв, когда Алоуиша принесла их сюда. Но больше всего она была благодарна за то, что Айви вынесла все тыквы на улицу, чтобы те насладились «прекрасным послеполуденным солнцем».
Алоуиша выдвинула стул для подруги, которая села за круглый деревянный стол, стоящий в стороне от загромождений.
– Ее и не было, – тихо сказала Айви, глядя на сахарницу, и одарила Алоуишу той невероятно симметричной, яркой, но в то же время скромной улыбкой, привлекавшей толпы в бальных залах. – Теперь есть.
Многие описывали характер Айви как «материнский» (хотя до этого оставалось еще три или четыре недели). В те редкие случаи, когда Алоуиша считала свой дом достаточно опрятным для визита подруги, та отмечала отсутствие базовых бытовых мелочей и в следующий раз приносила все необходимое – в данном случае, проявив колдовские способности, она достала из сумки новую сахарницу.
А однажды Алоуиша обнаружила в ванной полный комплект полотенец.
– Я подумала, тебе понравится langue de chat[2]. – Айви ловко сменила тему, спасая подругу от смущения. Она указала длинными тонкими пальцами на тарелку с узором из рододендронов, а затем аккуратно поставила ее на одну из кружевных салфеток.
Было в этих сладких хрустящих печеньях нечто такое, что успокаивало обеих ведьм, и Айви с Алоуишей погрузились в дружескую беседу за чаем. Хедера, со своей стороны, наслаждалась вниманием Алоуиши, тем временем Кроу, видимо, тоже счел печенье достаточно вкусным, чтобы время от времени прилетать за очередным, косясь при этом на дракота.
Айви явно радовалась, что оказалась здесь, в тесном коттедже Алоуиши, несмотря на то что приехала из дома, который когда-то был торговым центром, рассчитанным на сотни торговцев, где нынче располагались главная библиотека Корнепута, художественные галереи и кинотеатр. Айви смеялась и кивала, пока Алоуиша рассказывала обо всем, кроме своей поездки в магазин фамильяров; она не собиралась вдаваться в подробности, но теплая поддержка подруги была настолько уютной, что едва удавалось сдержаться.
– Ты не виновата, – успокаивающе заверила ее Айви, когда они перешли к теме гидрака. – Ты же не могла знать, когда именно вылупится дракончик.
Кроу, находясь в поиске печенья, приоткрыл клюв, вероятно, чтобы возразить, ведь дракон вылупляется несколько часов, а значит, не отвлекись Алоуиша на возможность обзавестись дракотом, она заметила бы признаки во время утреннего обхода – изменение состояния крапивы или постукивание яйцевого зуба, – однако вместо этого он с довольным видом зажмурился, пока Айви гладила его блестящую черную голову. Алоуиша с улыбкой закатила глаза: казалось, ни один представитель мужского пола – даже крылатый – не в силах устоять перед обаянием Айви.