Хвастунишка

Уходя, гасите свет

Профессор к2НГОлоЬгрръ00ГШ вздохнул: пора отправляться домой, а для этого прежде всего нужно выбраться из уютного кресла, что, кстати, не так-то просто — за последний год поднабрался лишний десяток килограммов (в дополнение к уже имевшимся полутора центнерам). С другой стороны — не сидеть же тут целый день. Дома ждёт жена с ужином — вот и стимул для движения.

Покряхтывая, к2НГОлоЬгрръ00ГШ встал на ноги и распрямился. Хвала богам — хоть он и толст, как канстрикианский драгомюл, но все шесть нижних конечностей пока что служат ему верой и правдой.

— бпъъН79ьц, — обратился он к своему дипломнику, — как закончите — погасите свет. И не забудьте отключить вычислитель.

— Хорошо, профессор, — ответил молодой человек, почтительно вставая из-за стола.

— Ну так до завтра. — Но в дверях он обернулся:

— Да, знаете, мне всё-таки кажется, что вы допустили чрезмерное упрощение. Одна голова вместо трёх — это может существенно сказаться на конечном результате.

— Конечно, профессор, я с вами согласен, — ответил студент, — но ведь экономия…

— Эх, экономия, будь она неладна! Да… Ну хорошо, не засиживайтесь тут слишком долго. Да у вас и не получится: лимит!

На самом деле пожертвовать пришлось не только головами. В моделируемой Вселенной бпъъН79ьц был вынужден оставить лишь три пространственных измерения из десяти, четыре фундаментальных взаимодействия из семи (энергетическая комиссия настаивала на трёх, но тут уж вмешался профессор и просто поднял на смех этих чиновников, которые мнили себя физиками и математиками в одном флаконе: мир без гравитации — это, конечно, забавная шутка, но как-нибудь в другой раз, спасибо). Насчёт голов (а также рук, ног и прочих конечностей) возражал уже сам к2НГОлоЬгрръ00ГШ, но оба они понимали, что тут уж либо — либо: либо утратится ещё одно измерение, либо упростится морфология живых существ.

Всё шло по плану: Вселенная родилась, начала разлетаться. Вот уже формируются звёзды, появляются галактики… Вот и второе поколение звёзд, формирование планет, возникновение сложных органических соединений…

В лаборатории зазвонил телефон.

— Алло, — проговорил в трубке знакомый голос, и все сердца бпъъН79ьц сразу вошли в резонанс, — ты там один?

— Да, а890ен, один, к2НГОлоЬгрръ00ГШ ушёл час назад. Ты придёшь?

— Приду, если ты не против, — кокетливо ответила девушка. — Минут через двадцать.

Прошло, конечно, не двадцать, а все пятьдесят минут, но бпъъН79ьц уже не удивлялся: это ему надо было на сборы триста секунд, а женщины — дело другое. Но она пришла — и это главное.

А во Вселенной к этому времени дела шли в гору: некоторые обитатели океанов уже вышли на сушу, влажный воздух рассекали крылья гигантских ящеров…

— бпъъН79ьц, ну отвлекись ты на минутку, — обиженно проговорила а890ен. — Ты совсем не обращаешь на меня внимания. Или мне уйти? — сказала она, надув губки. Надула губки, впрочем, лишь одна из голов, другая и вовсе обиженно смотрела в сторону, зато третья не скрывала влюбленной восторженности.

— а890ен, дорогая, не обижайся. Видишь ли, у меня тут важный эксперимент, а эти умники из ЭК дали мне только пять часов, да и то ночью — так, мол, дешевле. Кончатся пять часов — и всё, лимит, вычислитель отключится автоматически. Но я надеюсь всё закончить за четыре часа. Правда, сэкономленный час мне никто не вернёт. Ну как тут можно заниматься наукой!

— Да ты объясни, в чём твой эксперимент-то заключается, — сказала она, подвигаясь поближе к бпъъН79ьц (конечно, исключительно ради того, чтобы удобнее было смотреть в экран вычислителя).

— Ну смотри, — начал он, изо всех сил стараясь не переходить на тот снисходительный тон, который столь естествен при разговоре с неспециалистами. — Моя задача — смоделировать Вселенную, убедиться в том, что в ней возникают носители субъектности…

— Кто-то?

— Разумные существа. Так понятнее? Ну-ну, не дуйся. Так вот, разумные существа. А дальше эти существа наверняка захотят знать, как устроен их мир, дойти, так сказать до самой сути.

— Ну, может, и захотят. А тебе-то какой интерес?

— А я хочу проверить свою гипотезу. Я предполагаю, что им самим удастся построить теорию, которая, с их точки зрения, будет объяснением всего сущего. Попросту говоря, они смогут сформулировать те параметры, которые я заложил в свою математическую модель.

— А-а, понятно, — довольно равнодушно проговорила а890ен.

Этот дурачок, в которого она втрескалась ещё две недели назад, мог часами говорить о своей науке. Сама она училась на медицинском, и нельзя сказать, чтобы ей было совсем неинтересно. На следующий год ей тоже писать диплом, и у неё уже были кое-какие мысли на этот счёт. Но ведь надо понимать, что когда к тебе пришла девушка, то можно найти и куда более подходящие занятия!

— Ладно, — сказала она усталым голосом. — Ты тут давай, двигай науку, а я посижу в кресле. Профессор, надеюсь, не будет возражать? — И, хмыкнув, она забралась в кресло с ногами.

— Да-да, — рассеянно ответил бпъъН79ьц, — ты посиди пока, я сейчас.

…А вот и они — разумные. Смешные получились: одна голова, две верхних конечности, две нижних. Уродцы, конечно. Но на первый раз так. Как говорится в подобных случаях: будем надеяться, что тема, ставшая предметом исследования в дипломной работе, получит своё развитие в диссертационном исследовании. А пока что — пять часов машинного времени.

— бпъъН79ьц, — расскажи мне что-нибудь. И иди сюда, поближе! Что мне с тобой — через всю комнату перекрикиваться?

…А тут как раз дела завертелись нешуточные: стали образовываться государства, появилась письменность…

— Ну тогда я пошла. — а890ен сделала движение, будто и в самом деле собиралась встать. Но этого нельзя было допустить. Хоть и не вовремя — но если не отозваться, то ведь уйдёт. И, пожалуй, больше не появится.

…Царство шло войной на царство, рождались и гибли империи…

Кресло было одно, так что сесть рядом с ней было особенно некуда. Но а890ен просто взяла его за руку и потянула к себе. И через минуту они уже целовались, забыв обо всём…

— Дамы и господа, сегодня — знаменательный день не только для нашего проекта, но, без всякого преувеличения, и для всего человечества. Мы имеем честь сообщить вам о том, что мы разгадали тайну тёмной материи: её состав, происхождение и значение для нашей вселенной получили надежное объяснение!

(Бурные аплодисменты.)

— И я с удовольствием предоставляю слово главе научной коллаборации, добившейся столь значимых успехов, — профессору Ричарду Джонсону.

(Бурные аплодисменты, переходящие в овации.)

— Уважаемые коллеги! Буду краток. На сегодняшний день… Простите?

В зале начинался какой-то переполох. Оглядевшись по сторонам, Джонсон заметил то, чего, собственно говоря, не заметить было трудно: везде погас свет. А через несколько секунд потянуло холодом. Последнее, что успел заметить и осознать учёный, — стены зала стали таять и рассыпаться. Но в этот же момент растаял и рассыпался и сам профессор.

Раздался звук зуммера. бпъъН79ьц вздрогнул и оторвался от а890ен.

— Всё кончилось, он выключился! — завопил дипломник.

— Но результаты-то он тебе, наверное, распечатал. — а890ен расслабленно лежала в кресле.

— Да, результаты распечатал, — согласился бпъъН79ьц.

— Ну так и иди сюда, глупыш!

И весь мир вновь исчез для них обоих.

15 января 2012

(ред. 2024/2025)

Прогулка

Пленарное заседание закончилось, и народ радостно повалил в фойе, где учёных мужей и жен уже ждали бутерброды, пирожки и чай с кофе — кто что любит.

Отец Константин Судзиловский оказался около бутербродов в числе первых: ещё перед началом конференции он занял место поближе к выходу, а поскольку его доклад был в середине заседания, то он успел своевременно вернуться на исходные позиции — и теперь вот подкреплял слабые силы чем Бог послал (послал, надо отметить, при посредстве Академии наук и Администрации президента). Впрочем, тут же случилось досадное осложнение: около отца Константина неожиданно нарисовался юркий мужичонка неопределенного возраста в поношенном пиджаке, который, странно подхихикивая и обнажая рот в щербатой улыбке, по-свойски обратился к коллеге:

— Вы, батюшка, как полагаете: рыбу-то сегодня можно ведь есть? Сегодня ведь Златоуста память, святителя нашего!

— Думаю, не возбраняется.

Отец Константин постарался быть подчеркнуто немногословным, однако с тоскливым чувством сознавал, что потертый ревнитель так просто не отвяжется. Надо было что-то срочно делать. Старый испытанный приём: «вдруг» узреть какого-нибудь знакомого, с которым сто лет не виделся, которого никак нельзя упустить, нужно срочно к нему подойти. Да, точно: извиниться и, не дав возможности мужичонке открыть рот, быстро ретироваться…

Но, видно, сегодня всё шло как-то не так («Приходится расплачиваться за бесплатные бутерброды», — усмехнулся Судзиловский). Плавной походкой, с широкой улыбкой, с пониманием собственной приятности и значительности, к отцу Константину плыл Эрнест Платонович Муравьёв-Апостол — замдиректора института.

— Отче, позвольте облобызать! — пророкотал он бархатным баритоном. — Понравился мне ваш доклад, понравился, — продолжил он, угощаясь растворимым кофе со сливками из пластиковой коробочки. — Я знаю, вы не любитель всякой старины. Но нельзя же ведь идти против очевидности: новый стиль действительно ломает весь церковный устав — вы это очень хорошо показали. Не зря же греки с болгарами фактически перешли на совершенно другой устав — и теперь вот служат всенощную за сорок минут! Чудаки!

— Эрнест Платонович, Эрнест Платонович! — К Муравьёву-Апостолу бежала запыхавшаяся секретарь Ниночка. — Эрнест Платонович! Ах, здравствуйте, Константин Александрович!... Эрнест Платонович, пожалуйста, подпишите!

Муравьёв достал ручку, надел очки, пробежал глазами документ… «Так, вот сейчас!» — понял отец Константин.

— Прошу прощения… — он неопределённо кивнул куда-то в сторону зала заседаний и тут же, не дожидаясь ответа апостолического начальника, устремился — но в совершенно противоположную сторону.

Он знал, что если выйти в коридор и зайти за угол, то можно будет подняться по неприметной лесенке на следующий, сто тринадцатый этаж — и там побыть в тишине и одиночестве, пока ещё остаётся почти что час до начала секционных заседаний. («А умный в одиночестве гуляет кругами, он ценит одиночество превыше всего» — всплыла в голове старинная песенка; отец Константин без ложной скромности считал себя умным.)

Надо бы позвонить жене… Нет, не подходит. Он просмотрел новые сообщения. Так, зовут на конференцию — юбилей первого вселенского собора. Серьёзные люди, однако: рассылают приглашения за три года до обозначенной даты. С другой стороны, это правильно: юбилей-то не какой-нибудь там — двадцать веков, не шутка. Пожалуй, стоит съездить…

Его мысли вернулись к нынешней конференции. Календарный вопрос — вовсе не та тема, которая его интересовала. Но институтское начальство сказало: надо. Ну что ж, надо так надо. В принципе, есть что сказать. Да и получилось, вроде бы, неплохо. Сам же отец Константин с гораздо большим удовольствием и увлечением рассказал бы об акафистах. Буквально недавно ему попался преинтереснейший экземпляр: адресован мученикам Олимпийским («Олимп — самая высокая гора в Солнечной системе», как пишут в школьных учебниках), содержит не 24 строфы в основной части, а 26, благодаря чему появляется возможность использовать весь английский алфавит в качестве акростиха. Хайретизмы недлинные, с последовательно проведённым параллелизмом и, чего почти никогда не бывает, с эпифорой! Да, но вряд ли широкая аудитория способна оценить такие красоты…

Кстати, насчёт красот: вид из окна — хотя отец Константин давно должен был к этому привыкнуть — и в самом деле производил сильное впечатление. Здание Академии наук, и само по себе немаленькое — сто пятьдесят этажей, — стояло на возвышенности. Из окон с противоположной стороны здания был виден весь Петрополис — но вид на город не шёл ни в какое сравнение с тем зрелищем, которое открывалось сейчас глазам акафистоведа.

Внизу расстилался зелёный ковер. Можно было подумать, что это газон, но отец Константин знал, что колеблемые ветром травинки — ригелианские дубы, высотой в пятьдесят метров и возрастом лет в полтораста. Дальше, почти на линии горизонта, виднелись скалистые горы — невысокая, но сплошная цепь, которая окружала и город, и этот огромный лес. Лира уже садилась, отбрасывая свой неяркий свет на склоны гор; но Арфа, её старший компаньон и главное солнце Ифигении, стояла ещё высоко в небе.

Ифигения совершала оборот вокруг Арфы за пятнадцать земных лет. За это время Лира трижды подходила к главной звезде и её планете на столь близкое расстояние, что две звезды на ифигенийском небосклоне можно было бы перепутать, если бы не зеленоватый оттенок Лиры, какого никогда не бывает у Арфы.

«Как странно, — подумал отец Константин. — В церкви мы живём по двойному календарю — юлианскому и григорианскому, привычно указываем все даты через дробь. За пределами же церкви никто уже, кроме историков, здесь, на Ифигении, не вспоминает о «старом стиле»: здесь уже двести с лишним лет идёт конкуренция между земным календарём и системой, основанной на местных константах: сутки — 30,5 земных часов, год — 15 земных лет, цикл Лиры — пять лет… Мы празднуем Пасху по юлианскому календарю — но, честно говоря, хоть бы и по григорианскому, шестнадцать дней разницы погоды не делают: в этот раз Пасха пришлась на весну, а следующий раз это будет… опять весна. А ещё через десять лет — зима. Но что же тут поделаешь?..»

И правда: было бы наивно думать, что он прямо сейчас, не отходя от кассы, решит эту проблему. А вот как распорядиться оставшимся до следующего заседания временем — вот это был бы очень правильный вопрос. Собственно говоря, отец Константин уже доложился. Конечно, дальше надо идти на какую-нибудь секцию — но как же не хочется! А может, и не надо? Регистрация уже прошла, гостей сегодня много, докладчики без слушателей не останутся…

За пару минут лифт спустил прогульщика на нижний уровень. Сняв рясу и подрясник и запихав их комом в рюкзак, отец Константин вышел из здания Ифигенийской Академии наук и вскоре уже углубился в дубовый лес. Если не пойдёт дождь, то это будет хорошая прогулка: до гор можно будет дойти бодрым шагом часа за три. Помнится, там была такая симпатичная тропинка, выводила прямо на гребень…

А ведь если подумать: последний раз он ходил этим маршрутом лет семь назад.

Земных лет, конечно.

13/29 ноября 2322,

Петрополис, Ифигения /

2013, Москва, Земля

«Расторгается явь…»

17 апреля 1998, Москва,

Ново-Переделкино

Музыка, свет, воздух

В начале была музыка. И был свет. А ещё был воздух. Воздух — не в смысле смеси кислорода и азота: всё это возникло позже. Но воздух — как музыка. Воздух — как свет. Воздух — как жизнь и предощущение жизни.

А потом… Ну вы же всё знаете. Потом были звёзды и чёрные дыры, галактики и суперкластеры, стены и войды… Возникли частицы, потом — атомы, молекулы, аминокислоты. Появилась жизнь. Из океана она выбралась на сушу, полетела по небу, снова спустилась в океан. Древние человекообразные распрямились, взглянули на звёзды — и задумались.

А дальше была вся известная нам человеческая история. И постчеловеческая, трансгуманистическая история — это тоже всё было.

И прошло.

Многоцветье мира стало тускнеть. Музыка всё ещё звучала, но постепенно не осталось никого, кто мог бы её услышать. Свет струился, но некому было полюбоваться им. Воздух — о, воздух был щедр, как и прежде, он всё так же дарил предощущение жизни, но живых в этой вселенной уже никого не было.

И вот так постепенно погасли все звёзды, испарились последние чёрные дыры, за космологический горизонт улетели последние нейтрино и фотоны — и всё замерло. Время остановилось. Больше не было ни цветов, ни запахов, ни звуков, ни движения.

Казалось, можно было уже закрывать лавочку, снимать вывеску постоялого двора. Никто не придёт на огонёк, не для кого растапливать камин.

И тут… И вдруг… В общем, вы не поверите. Как раз в тот момент (момент? — хе-хе), когда всё вроде бы уже было кончено, вдруг снова проступили краски. Каким-то непостижимым образом всё снова стало зримым и осязаемым. Все звёзды, которые когда-либо были в этой вселенной, все атомы, все птеродактили и бурундуки, все люди и все андроиды, все собаки и все коты (и, конечно, все аквариумные рыбки и хомяки) — они все оказались тут, на поверхности, в яви.

Все изумлённо смотрели друг на друга, не в силах понять, что же произошло. Но, скажу честно, и я не понимаю, что же там случилось. Да и вам не стоит пытаться это постичь. Случилось — и случилось. Так что можно просто порадоваться, а не ломать голову.

И снова стала слышна музыка — появились те, кто мог её слышать. И лился свет. И веял воздух.

И на этом фоне послышалась новая мелодия. И стал виден новый источник света. И заколебались волны иного воздуха — иного, но столь же прекрасного.

И все повернули головы. О! Да. Это была знакомая картина. «Всё, как было у нас», — подумал каждый из тех, кто был при этом. «Но — всё по-другому», — была следующая их мысль.

И они, хоть и не сразу, заметили и поняли, что сами стали источником музыки, света и волн воздуха. Они и были — музыкой, светом и воздухом. И не было никакого они. Не было даже никакого мы. Было Единое. И это Единое было Творцом и творением.

«Боже, как это чудесно!» — подумали Они. Подумала Она. Подумало Оно.

«Боже!» — повторили они. И тут же каждый из них откликнулся: «Да, это я. Я слышу тебя! Я вижу тебя! Я чувствую тебя! Я — это ты. Я — это мы. Мы — это они».

И звучала музыка. И лился свет. И веял воздух.

И если бы кто-то мог наблюдать всю эту картину со стороны, то он увидел бы, как возникают, и расширяются, и тускнеют, и снова вспыхивают тысячи, мириады, бесчисленные множества новых миров.

Но всё это — один мир.

Всё это —

единый воздух,

единый свет,

одна-единственная на всех музыка.

1 ноября 2024,

Банска Быстрица

Ч

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.