Музей одного дня
— Нет. Но знаю, что произойдёт, если держать.
Тая кивнула. Для неё этого было достаточно.
Ива ощутила укол зависти — нелепый, несвоевременный. Потом поняла: она завидовала не доверию между ними, а простоте вопроса. В саду почти никогда нельзя было знать, что произойдёт, если отпустить.
Канат лопнул.
— Сейчас!
Тая разжала руку. Серебряная нить скользнула, приняла удар и направила оборванный конец вниз. Террасу развернуло поперёк причала. Люди закричали, посуда посыпалась с полок, но канат ушёл в воду, никого не задев.
Оставшиеся крепления натянулись.
Кухня поплыла к улице.
— Мост! — крикнула Элина.
Настил, по которому они пришли, уже поднимался от воды. Между последней плитой и террасой образовалась щель.
— Он закрывает путь? — спросила Тая.
— Строит другой.
Из воды поднялись три узкие каменные полосы. Одна потянулась к питомнику, вторая — к музейной лестнице на Каменном берегу, третья упёрлась прямо в борт кухни.
На каждой проступили слова.
УНИЧТОЖИТЬ РОСТ.
ИЗЪЯТЬ ЭКСПОНАТ.
ВЕРНУТЬ ЖИТЕЛЕЙ.
— Три решения, — сказал Лоран. — Нужно выбрать одно.
— Кому нужно? — спросила Рема.
— Так устроены чрезвычайные меры.
— Кем?
Лоран не ответил.
Ива смотрела на три настила. Каждый предлагал действие, которое кто-то действительно считал правильным. Мелла могла уничтожить опасный рост. Музей мог изъять свою вещь. Жители могли вернуться в дома. Ошибка заключалась не в самих вариантах, а в требовании сделать их взаимоисключающими.
— Никто не ступает на эти пути, — сказала Ива.
— Терраса потеряет второй канат через несколько минут, — возразила Элина.
— Тогда закрепим её без выбора.
— Чем?
Тая вытащила из-под стола связку коротких верёвок.
— Всем, что есть.
Ива посмотрела на жителей.
— У кого в домах остались вещи, от которых вы когда-то отказались, но не выбросили?
Люди заговорили одновременно.
— По одному! — снова ударила Тая половником.
Выяснилось, что Орс хранил недоделанный молоток ученика. Рема — билет на лодку, которой не уехала после смерти матери. Супруги — два ключа от квартир, где жили до свадьбы. У каждого находился предмет отвергнутой возможности. Но все они оставались в домах.
— Они связаны с вами, — сказала Ива. — Улица может тянуться не за телами, а за материалом решений. Кухня собрала владельцев, и рост считает её частью квартала.
— Это помогает нам как? — спросил Орс.
— Если вы сами назовёте, что сохраняете, связь изменится.
— Опять мостовая цель? — спросила Элина.
— Нет. Садовая прививка. Корень принимает не только отказ. Он принимает границу: что из обломка можно продолжить, а что нельзя.
— Для этого нужен контакт с корнем.
— Он уже держит кухню.
Ива положила ладонь на мокрую доску. Под деревом едва заметно пульсировало натяжение. Она представила не улицу и не черепок, а все восемьдесят четыре нити, протянутые от людей к оставленным предметам.
— Рема, скажите дому то, что не сказали двери.
Женщина сжала края шали.
— Я хочу ещё раз увидеть сад матери. Но не отдам за это своё право возвращаться сюда.
Доска под ладонью Ивы стала тёплой.
Орс шагнул ближе.
— Я жалею, что не закончил тот заказ. Но учеников всё равно возьму.
Тёплая полоса прошла к корме.
Молодая мать сказала:
— Я хочу тишины. И всё равно попрошу сестру прийти вечером.
Люди начали говорить без приглашения. Не исповедовались и не обещали стать лучше. Называли две вещи рядом: желание и границу платы. Кто-то хотел прежнюю работу, но не прежнего начальника. Кто-то мечтал о пустом доме, но не о смерти родни. Кто-то скучал по человеку, к которому не собирался возвращаться.
Три каменных настила задрожали.
Слова на них осыпались светлой крошкой.
— Продолжайте, — сказала Элина.
Она опустилась рядом с Ивой и приложила ладонь к доске. Серебряная нить на её запястье засветилась.
— Что вы делаете?
— Измеряю нагрузку.
— Это не ответ для корня.
— Я не разговариваю с корнями.
— Сегодня уже разговаривали.
Элина нахмурилась. Потом сказала тихо, чтобы слышала только Ива:
— Я хочу, чтобы мост выдержал всё, что люди называют честно. Но не позволю ему решать за них, какая цель достойнее.
Под их ладонями что-то отпустило.
Кухня перестала двигаться к улице. Два оставшихся каната провисли. Три настила не исчезли, но стали обычными дорогами без приказов.
Ива убрала руку. На коже остался зелёный узор, похожий на карту незнакомого квартала.
— Это пройдёт? — спросила Элина.
— Должно.
— Очень утешительно.
— Вы предпочитаете точность. Зелёный след обычно держится от часа до трёх дней. Если начнёт ветвиться — сообщите.
— Куда?
— Мне.
Слова прозвучали личнее, чем Ива намеревалась. Элина посмотрела на неё, потом на узор.
— Сообщу садовой службе.
— Разумеется.
Тая оказалась рядом с двумя кружками воды.
— Вы обе совершенно не умеете выбирать время для осторожности.
Она протянула одну кружку Элине, другую сестре.
— Пятнадцать минут, — напомнил Лоран.
Копия будущего акта лежала рядом с преждевременным актом посадки. Первая строка стала темнее. Под ней проявилась подпись Меллы.
Ива знала почерк ученицы. Подпись была точной.
— Она ещё не подписала, — сказала Ива.
— Откуда вы знаете? — спросил Лоран.
— Печать ставят после подписи. Если бы документ существовал, здесь был бы оттиск.
На нижнем поле проступил круг печати — пока бледный, незавершённый.
Тая заглянула через плечо.
— Бумага торопит события.
— Или показывает неизбежное, — сказал Лоран.
— Вы хранитель отказов, а говорите как человек, который не верит в возможность отказаться.
Лоран поджал губы.
Ива положила оба акта рядом. В ложной копии посадки была её пропущенная буква. В будущем акте уничтожения — Меллина привычка соединять «л» и «и» одной петлёй. Подделка брала не только содержание документов, но и малые следы авторов.
— Она не предсказывает, — сказала Ива. — Она выращивает наиболее доступную версию документа из того, что уже знает о нас.
— Откуда музейный обломок знает почерк вашей ученицы? — спросила Элина.
Ива вспомнила печать, которую отдала Мелле. Красный футляр много лет лежал в старшем ящике питомника вместе с ученическими журналами.
— Не обломок знает. Связующее. Ивовую кору делают из отходов питомника. Если использовали старую пульпу, в ней могли остаться отпечатки бумаг.
— Удобно, — сказал Лоран. — Все следы снова ведут к садовникам.
— Да, — ответила Ива.
Он явно ожидал спора.
— Да?
— Кто-то использует наше сырьё, наши черновики и наши ошибки. Возможно, кто-то из питомника. Я не стану объявлять нас невиновными до проверки.
Элина молча отпила воду.
— Но, — продолжила Ива, — музейные номера и пустые поля согласия ведут к вам. Поэтому проверять будем вместе.
— Вы не можете назначить совместное расследование.
Рема подняла руку, будто находилась на собрании.
— А мы можем?
Лоран посмотрел на неё.
— Кто «мы»?
— Люди, чьи решения лежат у вас в ящиках. Я только сегодня узнала, что музей хранит чашку моей матери. Я не давала согласия на посадку. Не давала согласия и на хранение её отказа вечно.
— Экспонаты даты мира принадлежат обоим берегам.
— Берега — это земля, — сказал Орс. — Решения принимали люди.
— И многие из них умерли.
— Тогда спросите живых наследников, а не пустое поле.
Голоса снова поднялись, но теперь Тая не стала бить половником. Она принесла из кладовой рулон грубой бумаги и развернула его на столе.
— Хотите, чтобы вас услышали — дайте не шум, а требование.
— Мы не комиссия, — сказала Ива.
— Вот именно. Комиссия придёт позже и скажет, что не знала, чего мы хотим.
Тая написала крупно: До выяснения происхождения ростков жители участвуют в решениях о своих домах и предметах.
— Слишком общее, — сказала Элина.
— Предлагайте точнее.
Мостостроительница взяла карандаш.
Через десять минут на бумаге стояли четыре требования: не возвращать людей в улицу до независимого осмотра; не уничтожать рост без открытого объяснения риска; предоставить список музейных предметов, связанных с семьями квартала; включить двух выбранных жителей в каждую проверку.
Пятое добавила Рема:
— Ни одна подпись от имени владельца не считается согласием, пока владелец или наследник её не подтвердит.
Лоран покачал головой.
— Музей не откроет полную опись случайному собранию на кухне.
— Тогда откроет нужную часть выбранным представителям, — сказала Элина. — Иначе я закрою для музейных грузов основание моста до проверки семи пропаж.
— У вас нет права останавливать государственный фонд.
— Есть право остановить груз при неподтверждённом происхождении.
— Вы слишком быстро выбрали сторону.
— Я выбрала процедуру.
Ива увидела, что Элина не посмотрела на неё, произнося это. И была благодарна.
На башне пробило очередную четверть. Срок будущего акта наступил.
Бумага на столе вспыхнула зелёным по краям. Подпись Меллы стала чёрной. Круг печати налился красным.
Ничего больше не произошло.
Улица стояла на берегу. Из труб поднимался дым. Ни один дом не осыпался, корневая гряда не вспыхнула, мост не рухнул.
Ложный акт существовал полностью.
Но событие, которое он описывал, не произошло.
— Значит, не предсказание, — сказала Тая.
— И не приказ, — добавила Элина.
Ива осторожно подняла бумагу за край.
— Приманка. Документ создаёт решение, которое кажется уже принятым. Человеку остаётся только подчиниться собственной подписи.
— Мелла не подчинилась, — сказала Рема.
— Потому что Тая вывела людей. У ученицы появилось время проверить необходимость.
Тая поставила перед сестрой тарелку чечевицы.
— Потому что ты дала ученице право не угадывать твоё желание.
Это было неприятно слышать при всех. Поэтому Ива не стала спорить.
Со стороны питомника показалась маленькая фигура. Мелла бежала по обычному мостовому настилу, держа красный футляр над головой, словно сигнальный флаг.
Она ворвалась на кухню запыхавшаяся, с грязью на щеке.
— Я не уничтожила улицу.
— Мы заметили, — сказала Тая.
Мелла положила печать перед Ивой, но не отпустила футляр.
— Корень показал мне акт. Уже заполненный. Я подумала, что это приказ от вас.
— Почему не исполнила?
— В приказе было написано, что жители отказались от домов. А жителей не было. Я пришла спросить их.
Тая пододвинула к ней бумагу с требованиями.
— Правильный адрес.
Мелла прочла, потом подняла глаза.
— Значит, теперь они будут решать, что делать с ростом?
Ива посмотрела на восемьдесят четыре человека, на мостостроительницу с зелёным следом на ладони, на хранителя, который впервые за всё время не держал готового ответа.
— Вместе с нами, — сказала она. — Начиная сейчас.
Она не забрала у Меллы футляр.
На кухне разлили суп. Пока люди ели, Орс и Рема согласились стать первыми представителями квартала. Элина чертила безопасный путь осмотра. Тая распределяла одеяла. Лоран сидел у края террасы и переписывал требования в официальный журнал, делая вид, что это его собственное решение.
Ива вышла к борту.
На противоположном берегу музей возвышался над рекой белой полукруглой стеной. В одном из верхних окон горел свет, хотя день ещё не закончился.
— Там хранилище семисот номеров? — спросила она.
Элина встала рядом, оставив между их плечами расстояние ладони.
— Северная галерея. Завтра Лоран проведёт нас туда, если сегодня не найдёт способ запретить.
— Найдёт.
— Тогда мы проверим поставку без его доверия.
Ива посмотрела на неё.
— «Мы»?
— Вы знаете рост. Я знаю маршрут ящиков. Жители знают вещи. Это пока не доверие, госпожа Ренн.
— Разумеется, мастер Вард.
— Это проверяемая необходимость.
Зелёный узор на ладони Элины выпустил новую тонкую ветвь и остановился у линии жизни.
Она молча показала его Иве.
— Сообщаете садовой службе? — спросила Ива.
— Исключительно ей.
Ива коснулась края узора двумя пальцами. Кожа была тёплой, но рост не тянулся к ней и ничего не предлагал. Он просто отмечал путь, который две женщины удержали вместе.
— До утра не пройдёт, — сказала Ива.
— Значит, утром вы его осмотрите.
— Так звучит почти как доверие.
— Не злоупотребляйте неточными терминами.
За их спинами Тая снова ударила половником: кто-то пытался получить вторую порцию раньше детей.
Ива убрала руку.
Улица 44-Б осталась пустой, но впервые с момента посадки решение о ней находилось не в корне, не в преждевременном документе и не у одной старшей садовницы. Оно лежало на кухонном столе под пятнами супа, подписанное людьми, которые отказались выбирать поодиночке.
Глава 5. Осколок из музея
Красная печать на акте продержалась три удара сердца.
Потом круг треснул на четыре части, буквы в подписи Меллы поплыли, и бумага свернулась краями внутрь, будто ей стало холодно. По кухне прошёл тихий выдох. Лоран протянул руку, но Ива накрыла документ ладонью.
— Сначала дождёмся Меллу.
— Если акт исполнился, улицы уже нет, — сказал хранитель.
— Мы бы услышали.
Тая повернула голову к открытому берегу. Над крышами временного квартала всё ещё виднелась верхушка яблони, выросшей посреди улицы 44-Б. На ней горел один жёлтый фонарь. Ни дыма, ни зелёной вспышки, которой сопровождалось уничтожение взрослого ростка.
На сходнях застучали шаги. Мелла бежала, придерживая красный футляр с печатью под курткой. За ней тяжело поспевал ночной мастер.
— Не ставила, — выпалила она ещё с причала. — Не подписывала. Корень сам вытолкнул бумагу, но я её сожгла в жаровне.
Ива подняла ладонь с лежавшим под ней актом.
Мелла остановилась.
— Значит, плохо сожгла?
— Наоборот. Ты сожгла тот экземпляр, который мог стать настоящим. Этот остался предложением.
— Тогда почему здесь моя подпись?
— Потому что росту известен твой почерк.
Мелла побледнела и прижала футляр крепче.
— Я его не учила.
— Ты писала журналы на бумаге из нашей пульпы. Кто-то научил связующее собирать документы из следов.
Ива подвинула к ней список требований жителей. Мелла прочла его дважды. Когда дошла до пункта о представителях, подняла глаза на Рему и Орса.
— Вы пойдёте к корню?
— Если пустят, — ответила Рема.
— Я пущу. Но близко не становитесь. Там за ночь появилась ещё одна штука.
Лоран резко спросил:
— Какая?
— Белая бирка на корневой шейке. На ней музейный номер.
— Семьсот тридцать один, — сказала Ива.
Мелла покачала головой.
— Теперь два номера.
##
К рассвету дождь перестал. Вода между домами лежала тонкими зеркалами, и улица 44-Б отражалась в них как место, уже успевшее стать старым.
За ограждением дома молчали. Они больше не звали жителей по именам, но окна следили за проходящими: стоило кому-нибудь задержать взгляд, и за стеклом проступала комната, которой ему недоставало. Ива велела всем идти по середине мостовой и не отвечать дверям.
К корню допустили шестерых: Иву, Меллу, Элину, Лорана и двух представителей квартала. Тая осталась у ограждения с кухонным котлом и условием, что через полчаса придёт за ними сама.
Орс принёс деревянную рейку и останавливал ею Рему всякий раз, когда та невольно приближалась к своему окну.
— Не ты ли говорила, что взрослая? — ворчал он.
— Взрослые тоже скучают.
— Потому рейку и взял.
Посадочная яма занимала перекрёсток. Ночью Мелла соорудила вокруг неё второй круг ограждения и засыпала промежуток толчёной горькой ивой. Светлые корни лежали на земле, как толстые жилы. В их переплетении темнел черепок.
На выступающем краю по-прежнему виднелось `731`. Но от него к корневой шейке тянулся новый тонкий побег. Он обвил белую картонную бирку и вывел на ней зелёными прожилками другой номер: `730`.
Лоран присел у внешнего круга.
— Это не музейная бирка.
— Верно, — сказала Мелла. — Я вырезала её из чистого журнала и положила рядом, чтобы отмечать изменение цвета. Номер вырос сам.
— Значит, он ничего не доказывает.
— Доказывает связь, — ответила Ива. — Не происхождение.
Она надела промасленные перчатки и легла на доски поперёк ямы. Элина опустилась рядом и закрепила серебряную нить на двух колышках.
— Если корень потянет, не сопротивляйтесь, — сказала Ива.
— Это ваш профессиональный совет?
— Нет. Профессиональный совет — вообще сюда не ложиться.
— Поздно.
Зелёный узор на ладони Элины за ночь не исчез. Он поднялся к запястью и теперь напоминал схему двух улиц, соединённых тупиком. Ива хотела рассмотреть его ещё на кухне, но вокруг всегда оказывался кто-нибудь третий. Теперь третьими были четверо, и это почему-то облегчало задачу.
— Дайте руку.
Элина протянула её без шуток. Ива провела пальцем вдоль самой яркой линии. Кожа была тёплой, узор под прикосновением на миг потемнел.
— Болит?
— Нет. Тянет в сторону корня.
— Это след совместной границы. Он не должен ветвиться сам.
— Вы вчера сказали: от часа до трёх дней.
— Я надеялась, вы забудете верхнюю границу.
— Я строю мосты.
— Да, вы уже говорили.
Уголок рта Элины дрогнул, но она не отняла руку. Ива заметила, что её собственный узор заканчивается там же, где начинается рисунок на ладони мостостроительницы. Не одинаковые половины — две разные карты с общей улицей.
Лоран кашлянул.
— Экспонат разрушается, пока мы изучаем кожу.
Элина поднялась первой.
— Экспонат в вашем музее. Здесь — незаконная посадка.
— Вы уже решили, что музей виновен.
— Нет. Я решила использовать правильное слово.
Ива осторожно раздвинула два корня. Черепок сидел между ними не так, как она положила его при посадке. Тогда острый край был направлен к северу, чтобы первая улица приняла утренний свет. Теперь он смотрел на реку. На обороте проступили две светлые полосы, разделённые тёмным швом.
— Мелла, журнал посадки.
Ученица раскрыла книжку.
— Один фрагмент глазурованной чашки, синяя полоса, скол свежий, длина девять пальцев.
— Здесь сколько?
Орс протянул рейку. Ива измерила обе половины, не касаясь шва.
— Пять и четыре.
— Его склеили? — спросила Рема.
— Срастили. До посадки шов был невидим.
Мелла перелистнула журнал назад.
— Я проверяла под лампой. Клянусь.
— Верю. Сухой городской клей принимает цвет глазури. В земле он оживает раньше керамики.
Ива поднесла к шву полоску лакмусового мха. Одна половина окрасила его в золотистый цвет, другая — в густой зелёный.
— Два связующих, — сказала она. — Два обломка выдавали за один.
Лоран медленно снял очки и вытер их краем шарфа.
— Номера соседние. Возможно, чашка разбилась после внесения в опись, а реставратор перепутал половины.
— Вы только что сказали, что это не музейная бирка, — напомнила Мелла.
— Бирка — нет. Но если предположить связь с фондом, существует простое объяснение.
— Ошибка описи, — сказала Ива.
— Именно.
Он произнёс это с облегчением человека, которому наконец вернули привычный пол под ноги.
Ива прижала мох к половине с номером 731. Дом Ремы вздохнул ставнями. На стекле возник яблоневый сад. Когда она коснулась половины 730, все двери улицы одновременно щёлкнули замками.
— У половинок разные продолжения, — сказала она. — Семьсот тридцать первый несёт отказ одного человека уехать. Семьсот тридцатый несёт способ превратить отказ в обязательство для других.
— Вы не можете определить содержание по одному движению улицы.
— Поэтому сверим опись.
— Фонд закрыт до ежегодного открытия.
Рема перестала смотреть на окно.
— Вы обещали нужную часть списка.
— Я обещал ничего. Мостостроительница угрожала остановить грузы.
— Грузы остановлены, — сказала Элина. — С рассвета. Ни один музейный ящик не пересечёт мост без номера, состояния пломбы и имени владельца решения.
— Вы превысили полномочия.
— Подайте жалобу. Укажите в ней семь пропавших экспонатов и преждевременный акт из номера семьсот тридцать.
Лоран надел очки. Лицо его стало утомлённым, почти добрым.
— Вы все хотите одного: найти виновного. Но фонд собирали в последние дни войны, в двух канцеляриях, при пожаре и эвакуации. Номера повторялись. Карточки терялись. Люди приносили вещи без имён. Если каждую неровность назвать подлогом, вы разрушите единственное общее хранилище обоих берегов.
— Не каждую, — сказала Ива. — Только ту, из которой выросла улица, забирающая выбор у жителей.
— И если это действительно ошибка?
Она посмотрела на Рему, стоявшую с чужой шалью поверх домашнего платья. На Орса с рейкой. На Меллу, которая всю ночь имела право уничтожить опасный рост и вместо этого пошла спрашивать людей.
— Тогда мы исправим её открыто.
Лоран вздохнул.
— Хорошо. Сверим две карточки. Только две. Представители квартала могут присутствовать, но ничего не копируют и не выносят.
— И список семи пропаж, — сказала Элина.
— Он внутренний.
— Тогда мост останется закрыт.
— Вы торгуетесь фондом.
— Нет. Вы торгуетесь мостом.
Ива подняла руку раньше, чем спор превратился в новую ложную развилку.
— Сначала номера 730 и 731. Если они подтверждают ошибку, вы получаете основание открыть остальную проверку без публичного обвинения. Если не подтверждают — жители получают список семи предметов.
— А если карточки противоречат друг другу? — спросил Орс.
— Это и будет ответ, — сказала Рема.
Лоран согласился не сразу. Ива видела, как он перебирает не доводы, а возможные последствия каждого слова. Наконец он кивнул.
— До полудня.
На белой бирке зелёные цифры вздрогнули. Под номером `730` начала проступать новая строка.
Мелла первой наклонилась ближе.
— Там имя.
Лоран шагнул к кругу, забыв об осторожности. Орс выставил рейку ему поперёк груди.
— Взрослые тоже торопятся, — сказал он.
Буквы наливались медленно, от середины к краям. Ива ждала имени прежнего владельца, реставратора или музейного служащего. Но корень вывел только два слова:
ПРИНЯТО: Э. ВАРД.
Все посмотрели на Элину.
— Я принимала ящик, — сказала она. — Не содержимое.
— На прежней бирке была ваша подпись, — напомнил Лоран.
— Подтверждающая целость пломбы.
— Это различие трудно объяснить жителям, чьи дома запираются изнутри.
Рема шагнула между ними.
— Не решайте за нас, что нам трудно. Объясните.
Элина посмотрела на неё, затем на Иву.
— Пять лет назад музей перевозил часть фонда через Каменный берег: укрепляли старое хранилище. Я дежурила у основания моста. Получила двадцать четыре закрытых ящика, проверила номера на наружной ведомости и пломбы. Семьсот тридцать и семьсот тридцать один шли в одном ящике.
— Кто передал груз? — спросила Ива.
— Курьер музея. Имени не помню.
— А лицо?
— Помню.
— Узнаете?
Элина перевела взгляд на Лорана.
— Узнаю.
Хранитель не отступил, но его правая рука сжалась на краю шарфа.
— Я часто сопровождал перевозки.
— Не эту. Курьер был моложе. Женщина в форме фонда, с ожогом на левой щеке.
Лоран разжал пальцы.
— Нисса Тор. Она умерла три года назад.
— Очень удобный курьер, — тихо сказала Мелла.
— Не смейте.
В его голосе впервые прозвучало не раздражение, а боль. Мелла опустила глаза.
— Простите.
Лоран отвернулся к домам.
— Нисса вынесла из пожара половину северной описи. Если на ней лежит ошибка, она совершила её, спасая фонд.
— Ошибка не обязана быть её, — сказала Ива. — Но её смерть не должна закрывать проверку.
— Для вас всё просто.
— Нет. Поэтому мы идём в музей, а не назначаем виновную у корня.
Белая бирка вдруг втянулась под побег. Цифры исчезли. Корни дрогнули, и по улице прокатился звук открывающихся ящиков.
В каждом окне вместо комнат возник один и тот же зал: высокие шкафы, лестница на колёсах, длинный стол под зелёной лампой. Музейное хранилище.
На столе лежала раскрытая книга. Её страницы листались сами, всё быстрее, пока не остановились на развороте с двумя пустыми прямоугольниками.
— Карточки 730 и 731, — сказал Лоран.
— Пустые? — спросила Рема.
— В росте — да. В фонде должны быть заполнены.
В отражённом зале появилась женщина в форменном пальто. Левой щеки Ива не видела: фигура стояла спиной. Она положила между пустыми карточками две половины чашки и накрыла их листом. В дальнем конце зала открылась дверь.