Говорящий с мертвыми

Пролог

Дождь в Ривенгарде не признает полумер. В других городах он словно извиняется – стучит по крышам, деликатно намекает, что пора бы взять зонт. Здешний дождь ничего не предлагает и ничего не обещает: он идет так, будто городу выписали персональный приговор – за грехи гильдий, за портовое пьянство, и, полагаю, за меня отдельной строкой, из соображений экономии бумаги.

Я сидел у окна конторы и сводил месячные счета при свете лампы, которая с каждым часом все увереннее превращалась в философскую категорию, а не в источник освещения. Занятие, надо признать, интереснее некромантии: там хотя бы иногда получаешь внятный ответ, а не бьешься над тем, как получить положительный баланс из одних отрицательных чисел. На подоконнике лежало письмо матери – начатое три недели назад и брошенное сразу после второй строчки, потому что вторая строчка неизменно требует либо соврать, что все хорошо, либо признаться, что нет, и оба варианта одинаково унизительны. Я давно вывел простую формулу: письма проще писать, чем заканчивать. Закончить письмо – это уже почти отправить его. А отправить – значит впустить кого-то из дома Верейн обратно в свою жизнь, а с этим я, знаете, не тороплюсь.

Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда я решил, что дождь и одиночество вполне приличная компания на вечер. Как это мило со стороны мира – вечно торопится меня разубедить.

Открыл. На пороге стоял мальчишка-посыльный из городской стражи, мокрый настолько, будто его окунули в канал специально, для верности, перед тем как отправить ко мне. И с тем самым выражением лица, которое я всегда узнаю раньше, чем он успевает открыть рот: лицом человека, которому велели явиться именно сюда, а не в какое-нибудь более уютное место.

Он покосился на перстень у меня на руке – невелика роскошь, я его не прячу, – и сделал ровно тот же полшага назад, что и все остальные. Не от страха в чистом виде. От вежливого, тщательно воспитанного отвращения, которое в этом королевстве передается по наследству надежнее цвета глаз. Спасибо мор-войне и не в меру предприимчивым предкам моей профессии: несколько поколений назад какие-то одаренные решили, что мертвые рабочие руки дешевле живых, а платить за использованный материал – дурной тон. В итоге у нас клеймо-перстень, реестр в одном ряду с наемниками и ядоделами, и вот этот полшаг, которым меня одаряет каждый второй житель королевства, едва разглядев металл на пальце.

– Господин Верейн… то есть… Ваша Милость, – выдавил мальчишка, глядя куда-то в область моего левого плеча, лишь бы не в лицо. – Городская стража просит. Срочно.

– Просят всегда срочно, – сказал я, снимая плащ с крючка. – Мертвые никогда никуда не торопятся, а вот живые почему-то вечно опаздывают именно тогда, когда я пытаюсь свести баланс.

Шутку он не понял. Мои шутки никто не понимает своевременно – либо слишком напуганы, либо слишком заняты тем, чтобы не осенить себя защитным знаком за моей спиной.

Я убрал письмо матери в ящик стола – пусть проживет там еще один вечер, – запер контору и вышел под дождь, который, кажется, был единственным существом в этом городе, которому было совершенно все равно, кто я такой.

Глава 1

Участок стражи Ривенгарда встретил меня запахом чернил, сырой шерсти и той особой смесью нервного пота и деланного равнодушия, которая скапливается там, где людям приходится доверять друг другу на слово чаще, чем им хотелось бы – и куда реже, чем им следовало бы. Я не появлялся здесь два месяца. Не потому, что заказов не было – смерть в портовом городе поразительно демократична и никогда не берет выходных, а потому что прежний следователь, некий Дреббс, предпочитал общаться со мной через посредника, будто прямой зрительный контакт со мной был чем-то вроде редкой и заразной формы дурного тона. Человечество, воспитанное на страхе, порой удивительно изобретательно в способах его демонстрации. Я всегда находил это скорее занимательным, чем обидным, примерно, как наблюдать, как ребенок обходит лужу по широкой дуге, хотя мог бы просто перешагнуть.

На этот раз за столом Дреббса сидела не он.

Женщина в потертой кожаной куртке городской стражи, с косой, стянутой так туго, что казалось – это часть черепа, а не прическа, держала перед собой папку не как щит, а как инструмент. Разница между этими двумя способами держать бумаги не бросается в глаза сразу, но я коллекционирую такие детали, как некоторые люди коллекционируют бабочек – с той же смесью восхищения и легкой печали поводу того, сколько усилий ушло на то, чтобы что-то было красиво умерщвлено.

Она подняла глаза, когда я вошел. И не сделала того самого полшага назад – ни вслух, ни, что удивительнее, мысленно, насколько я мог судить по ее лицу, а лица я читаю профессионально, за отдельную плату. Просто посмотрела на меня, как на человека, который зачем-то пришел по делу. признаться откровенно, невероятная, редчайшая наглость с ее стороны.

– Некромант Верейн, – сказала она вместо приветствия, не вставая.

– Лорд Верейн, – поправил я, усаживаясь без приглашения, поскольку приглашения явно не планировалось. – Или можно просто «Ваша милость». Мне будет приятно, а Вам полезно для дисциплины.

– Некромант Верейн, – повторила она, не поддавшись ни на йоту. – Мне сказали, Вы берете заказы без нравоучений о том, что мертвых лучше не трогать.

– Обычно да, – согласился я. – Иногда добавляю нравоучение о цене, но это за отдельную плату. Считайте это подарком для лояльных клиентов, следовательница. Я знаю, как редко Вашему департаменту дарят что-то, кроме головной боли.

– Про цену расскажете в отчете, а не мне, – она не улыбнулась, но что-то в уголках ее рта дало понять: шутку она услышала и просто сочла ниже своего достоинства признаваться в этом вслух. Это, признаюсь, стало для меня маленьким откровением. Обычно шутки в мой адрес встречают либо испуганным молчанием, либо нервным смехом человека, который на самом деле уже отступает к двери.

Я, каюсь, на секунду забыл, что должен продолжать выступление. Меня застали врасплох не оскорблением и не испугом – этим меня не удивишь, я в некотором роде эксперт по обоим, а тем, что меня сразу, без предисловий, восприняли как человека, явившегося делать работу, а не давать представление. Вы не представляете, как редко это случается с человеком в моем положении. Обычный разговор со мной начинается с того, что собеседник решает быть либо демонстративно храбрым, либо демонстративно набожным – и оба варианта одинаково утомительны уже к третьей минуте, будто слушаешь одну и ту же плохую пьесу в разных театрах.

– На днях скончался уважаемый купец Хендрик Осс, – продолжила она, подтолкнув ко мне папку через стол так, словно это была не улика, а меню в трактире, и не самое изысканное меню. – Экспертиза установила сердечный приступ. Что-то мне подсказывает, Вы здесь не для того, чтобы подтвердить очевидное.

– Если бы все было очевидно, следовательница, Вам бы не понадобился некромант. Вы бы просто похоронили его и пошли пить эль за счет городского бюджета – что, полагаю, было бы куда более разумным использованием Вашего рабочего дня.

– Следователь Хартиг, – представилась она наконец, с видом человека, который считает представление формальностью, но исполняет ее из вежливости – примерно с той же серьезностью, с какой чистят зубы: не потому, что верят в магию гигиены, а потому что иначе будет неприятно. – И да, эль я предпочла бы. Но кроме Осса у меня есть еще один мертвый. Купец. Упал с лестницы несколько недель назад – по свидетельствам, ему стало плохо на верхней ступени, и вниз он ехал уже не по своей воле. Лекарь записал «внезапную слабость сердца», лестница записала все остальное. Две смерти, обе – по причинам настолько естественным, что хоть в учебник вноси. И две вдовы, каждая из которых клянется, что муж был здоровее быка. Мне это не нравится настолько, что я готова терпеть в участке человека с перстнем на пальце, от одного вида которого весь мой отдел мысленно начинает молиться, пока Вы тут сидите.

Я мысленно отметил это «пока Вы тут сидите» – прекрасная формулировка, превращающая мое присутствие в стихийное бедствие с почасовой оплатой. Наводнение, пожар, некромант в приемной. Молитесь, господа, авось пронесет.

– Сочувствую Вашему отделу, – сказал я. – Вера, обретенная от страха, самая крепкая. Жрецы годами не могут добиться того, чего я достигаю, просто сняв перчатку.

– Не льстите себе, Верейн. Половина из них молится о том, чтобы Вы взялись за дело. Вторая половина – о том, чтобы взялись и поскорее ушли.

– А Вы?

– А я не молюсь. Я читаю отчеты. – Она подвинула ко мне другую папку; бумага была казенная, серая, с тем особым запахом сырости, который в Ривенгарде приобретает все, включая, подозреваю, самих следователей. – Хендрик Осс, торговец солью и паями Северного тракта. Сердце. И Маттиас Гревен, торговец шерстью. Лестница. Между ними – три недели. Общего, на первый взгляд, ничего, кроме гильдии, возраста и того, что Гревен перед смертью переписывал бумаги.

– Переписывал бумаги, – повторил я. – В этом городе это почти обряд. Здесь умирают, как живут: с нотариусом у изголовья.

– Вот именно это мне и не нравится, – ровно сказала она, и я впервые за пять лет поймал себя на том, что разговор в участке стражи меня не утомляет. Дурной знак. Профессиональный циник обязан скучать в присутствии честных людей, иначе какой из него циник.

– Приятно узнать, что моя репутация до Вас все же добралась в целости, – усмехнулся я.

– Ваша репутация добралась быстрее Вас самого, Верейн. Так что за работу, или Вы предпочитаете сперва обсудить погоду? Говорят, в Ривенгарде она отвратительна круглый год, тема беспроигрышная.

– Тогда за работу, – сказал я, вставая и уже понимая, что этот разговор запомнится мне надолго, и вовсе не из-за двух мертвых купцов. Два мертвых купца, при всем уважении к покойным, – материал скорее для отчета, чем для памяти. – И, следователь Хартиг, – я взял папку, – раз уж Вы не намерены осенять себя защитным знаком при виде моего перстня, может, хоть напоите чаем? У некромантов, знаете, суховато в горле от разговоров с теми, кто давно разучился глотать.

Она впервые посмотрела на меня прямо – без той секундной доли промедления, к которой я привык абсолютно у всех, включая, к слову, собственную семью, которая умудряется мысленно отшатываться от меня даже в письмах.

– Не ждите, что я брошу все и стану молиться, когда Вы откроете рот у покойника, Верейн. Мне за это не платят. А чай не прописан в Вашем контракте, но я готова Вас им угостить, если позволите посмотреть, как Вы работаете.

– Зачем Вам это? – спросил я, искренне заинтригованный. Обычно живые предпочитают держаться от моей работы на расстоянии, достаточном, чтобы в случае чего успеть перекреститься и убежать одновременно.

– Интересно, – пожала она плечами, будто это все объясняло. И, надо признать, для человека ее профессии это действительно все объясняло.

Что ж. Первая назначенная мне в этом городе следовательница, которая не собиралась делать вид, что боится меня из вежливости, и не собиралась делать вид, что мной восхищается. Учитывая мой послужной список отношений с живыми людьми – список, прямо скажем, немногословный и не украшающий никого из его участников – это можно было бы назвать началом дружбы. Я предпочел называть это началом контракта. Для собственного душевного спокойствия. Контракты, в отличие от проче

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.