Красивая невеста

Она была красива той дикой, необузданной красотой, которая заставляет столичных кавалеров спотыкаться на ровном месте, но здесь, среди каменистых склонов баронства Валери, вызывала лишь добродушные усмешки. Местные звали ее просто Белли — девчонка-сирота при ткачихе Марте, слишком шумная для приличного общества и слишком сильная для хрупкой девицы.

— Смотри, пупок надорвешь, ваше высочество! — крикнул снизу старый Ганс, главный виноградарь поместья. Его лицо напоминало печеное яблоко, сплошь покрытое сеткой морщин. Он сидел в скудной тени старой оливы, перебирая лозу.

Изабелла фыркнула так громко, что пара воробьев испуганно вспорхнула с соседнего куста. Она сидела верхом на толстой ветке старого корявого дерева, нависающего прямо над шпалерами, и методично обрезала лишние побеги «Ягодной лозы» — редкого сорта, который давал самый сладкий, почти медовый сок, идущий на вино для причастия самого епископа.

— У меня нет пупка, дедушка Ганс! — проорала она в ответ, перекрикивая трескотню цикад. — Я родилась сразу в штанах и с кинжалом в зубах!

Ветка под ней опасно качнулась. Изабелла намеренно раскачивалась сильнее, чем требовала работа, балансируя босыми ногами на скользкой коре. Внизу, меж рядов винограда, трудились женщины: вдовы, чьи мужья сгинули в пограничных стычках, и молодые девушки, еще не успевшие найти себе женихов до осенней ярмарки. Они двигались медленно, экономя силы, прикрывая головы широкими соломенными шляпами. Их движения были плавными, усталыми, ритуальными.

Движения Изабеллы всегда походили на взрыв. Она хватала секатор, отсекала старую древесину одним точным щелчком металла, перехватывала гроздь, пробовала ягоду на вкус, выплевывала косточку далеко вниз и тут же тянулась за следующей.

Солнце припекало макушку. Жажда становилась невыносимой, оседая сухой солью на губах. Изабелла ловко, подобно белке, спустилась по стволу вниз, игнорируя приставленную деревянную лестницу. Приземлившись на мягкую землю, подняв облачко пыли, она отряхнула ладони о штаны и направилась к бочке с водой.

У общинной кадки уже толпились дети. Пятилетний Томми, сын кузнеца, размазывал грязь по лицу рукавом, пытаясь удержать равновесие на краю. Рядом копошилась его сестренка Агата, прижимая к груди тряпичную куклу без одного глаза.

— Осторожнее, мелкота, перевернете! — гаркнула Изабелла, подходя сзади.

Дети взвизгнули и обернулись. Увидев свою любимицу, они мгновенно забыли о страхе наказания. Агата бросила куклу в пыль и повисла у Изабеллы на поясе. — Белли! Ты достанешь нам птичье гнездо? То, где пятнистые яички? — Сначала дело, потом грабежи садов, — строго ответила девушка, хотя уголки ее губ предательски поползли вверх. — А ну-ка, разойдись.

Она зачерпнула воду тяжелым жестяным ковшом. Вода была ледяной, только что со дна колодца, пропахшая мхом и железом. Изабелла сделала первый долгий глоток. Зубы заломило от холода. Она выдохнула, утерла рот тыльной стороной ладони и плеснула остатки воды себе на шею. Мокрая ткань рубахи мгновенно прилипла к телу, четко обрисовав крепкую, мальчишескую фигуру. Высокая грудь, узкая талия, сильные ноги, привычные к многочасовым переходам по горным тропам.

Напившись, она протянула ковш детям. Те принялись черпать маленькими глиняными плошками, плескаясь и хохоча. Брызги летели во все стороны, охлаждая раскаленный воздух.

— Эй, сиротка! — раздался вдруг тягучий, как смола, голос. — Не лей господскую воду попусту. От нее брюхо пучит.

Изабелла замерла с ковшом в руке. Медленно повернула голову.

Под широким навесом из парусины, где стояли плетеные кресла для отдыха господ, сидели две фигуры. Баронесса Элеонора де Валери и ее младшая сестра, леди Кларисса. Обе затянутые в тугие корсажи несмотря на жару, лица скрыты под шелковыми веерами. Платья из лионского батиста стоили больше, чем весь годовой урожай их небогатого баронства.

Элеонора опустила веер. Ее губы, накрашенные помадой из свеклы и жира, кривились в брезгливой усмешке. — Твое место в поле, милочка. Среди грязи. Когда ты начинаешь изображать благодетельницу перед оборванцами, это выглядит… непристойно. Иди, помоги Гансу чистить чаны. Там твоя стихия — навоз и кислятина.

Воздух вокруг Изабеллы стал вязким. Это было знакомое чувство, зарождавшееся где-то в солнечном сплетении. Теплая волна, поднимающаяся вверх по пищеводу. Ей было семнадцать, и последние пять лет жизни в замке Валери научили ее одному: гнев делает ее опасной. Когда она злилась по-настоящему, вещи вокруг начинали вести себя странно. Молоко скисало в крынках, свечи вспыхивали зеленым огнем, а люди внезапно теряли нить разговора и начинали нести откровенную чепуху или признаваться в постыдных тайнах.

Баронесса смотрела на нее выжидающе, ожидая слез, поклона или дерзкого ответа, за который девушку можно будет отправить на конюшню.

Изабелла медленно улыбнулась. Улыбка вышла широкой, открытой и совершенно лишенной страха. — Вы правы, госпожа, — сказала она ласково, голосом, полным меда. — Навоз — вещь полезная. От него растет хлеб. А вот от чего растете вы, сударыня? Судя по цвету вашего лица, исключительно от зависти к чужому аппетиту.

Леди Кларисса ахнула и подавилась воздухом. Баронесса побагровела так стремительно, что стоявший рядом управляющий невольно сделал шаг назад, боясь, что хозяйку хватит удар.

— Да как ты смеешь, дрянь?! — прошипела Элеонора, вскакивая на ноги. Шелест дорогих юбок прозвучал как змеиное шипение. — Мой брат, светлой памяти барон, подобрал тебя из жалости! Одел, обул! А ты, крестьянское отродье, позволяешь себе…

— Жалость — дырявый плащ, госпожа, — перебила ее Изабелла. Она поставила пустой ковш на край бочки с такой осторожностью, будто он был сделан из хрусталя. — Под ним холодно обеим сторонам. Мне пора работать, пока солнце не сварило ваши драгоценные ягоды прямо на ветках. Хорошего дня.

Она развернулась спиной к онемевшей аристократии. Спиной она чувствовала тяжелый, полный бессильного бешенства взгляд. Но удара палкой или приказа страже не последовало. Баронесса ненавидела ее лютой ненавистью, но панически боялась. После того случая два года назад, когда Изабелла в сердцах пожелала управляющему провалиться сквозь землю, и тот действительно оступился на винтовой лестнице, сломав три ребра, слуги стали обходить воспитанницу сиротского дома десятой дорогой. Сама Изабелла списывала это на случайность, но липкий осадок тайны прочно поселился в ее душе.

Она вернулась к лозе. Работа пошла быстрее. Злость придала рукам точности. Обрезка, подвязка, сбор падалицы. К трем часам пополудни корзины наполнились доверху. Плечи ныли приятной, здоровой усталостью.

Когда колокол на часовне замка ударил четыре раза, сигнализируя конец тяжелого труда, женщины начали собираться. Староста Винченцо, морщинистый старик с прокуренными желтыми усами, подошел к каждой паре рук, выдавая монеты — тусклые медяки, завернутые в промасленную бумагу.

— Держи, пламенная душа, — сказал он, протягивая сверток Изабелле. — Сегодня двойная порция. За ту корзину, что ты одна собрала на восточном склоне. Либо ты ведьма, либо дьявол дал тебе лишнюю пару рук. — Просто я люблю поесть, дядюшка Винченцо, — рассмеялась Изабелла, пряча деньги в кожаный мешочек на поясе. — А чтобы хорошо есть, нужно хорошо работать.

Она первой сбежала по крутой тропинке вниз, к ручью, протекавшему вдоль границы полей. Там, под старыми ивами, уже разворачивали общую трапезу. На расстеленных холстинах лежал сыр, кругляши кровяной колбасы, ржаной хлеб с толстой хрустящей коркой и главное сокровище — огромная оплетенная бутыль молодого эля.

Изабелла плюхнулась на траву рядом с женой мельника, тяжело дыша. Воздух у реки был прохладным, пах озоном и мокрыми камнями. Кто-то сунул ей в руки тяжелую глиняную кружку. Эль был горьковатым, с привкусом дикого хмеля, пузырился на языке и бил в нос. Изабелла сделала большой глоток, чувствуя, как живительная прохлада расходится по жилам.

— Благодать, — выдохнула она, утирая пену верхней губой.

Рядом захихикали. Сидящая напротив дочь булочника, пухленькая Розетта, толкнула ее локтем: — Белли, ты ешь так, будто завтра война. Куда в тебя лезет? Третий кусок свинины тянешь. — В меня лезет жизнь, Роза, — философски заметила Изабелла, с наслаждением впиваясь зубами в сочное мясо. Жир потек по подбородку. Она даже не подумала его стереть. — Еда — это единственное, что нельзя отобрать окончательно. Можно забрать дом, имя, свободу. Но то, что превратилось в мою кровь и силу, принадлежит только мне.

Она говорила громко, нисколько не смущаясь присутствием старших. Этикет, которому ее пыталась обучать покойная жена прежнего барона, казался Изабелле самой бесполезной вещью на свете. Зачем говорить тихо, если горло полно сил? Зачем держать спину прямой, как жердь, если хочется танцевать? Зачем прятать руки в перчатках, если ими можно гладить собак и месить тесто?

Закончив с четвертым куском пирога, она сыто рыгнула, перекрестила живот и блаженно откинулась на спину, заложив руки за голову. Над ней смыкали кроны старые ивы, создавая живой зеленый купол. Сквозь листву просвечивало синее небо.

— Вот бы сейчас ливень, — мечтательно протянула она. — Чтобы холодный-холодный. И лужи по колено. — Типун тебе на язык, — проворчала мать Розетты. — Хлеб еще в полях. Высохнет всё. — Значит, будем просить другой дождь, — сонно отозвалась Изабелла, закрывая глаза. — Золотой.

Ей снились странные сны. Даже бодрствуя, она часто видела обрывки чужой жизни. Каменные стены, запах ладана и крови, маленькая девочка в железной клетке, играющая золотой монетой. Эти видения приходили сами собой, особенно когда она была расслаблена или пьяна. Иногда ей казалось, что та заплаканная девочка в клетке — это она сама, только прожившая другую, страшную судьбу. Но сегодня мысли были легкими.

Сквозь дремоту она слышала голоса женщин. Обсуждали налоги нового королевского мытаря, неудачное сватовство сына шорника и новую моду на высокие пудренные парики, пришедшую из столицы.

— Говорят, герцогиня Орлеанская ест один лимон в день, вымоченный в уксусе, чтобы сохранять талию в восемнадцати дюймах, — донесся до Изабеллы шепот леди Клариссы, которая зачем-то пришла проверять работу прислуги лично. — А эта… посмотри на нее. Разлеглась, как свинья в луже. Ни осанки, ни стыда. Рот до ушей. Как наш добрый барон Себастьян собирается выдавать замуж такую бесприданницу с такими манерами? Разве что какому-нибудь лесорубу из Северного удела.

Изабелла открыла один глаз. Леди Кларисса стояла совсем близко, прячась за веером, думая, что спит.

«Восемнадцать дюймов», — мысленно повторила Изабелла. — «Бедная женщина. Наверное, она очень несчастна и злится на свой кишечник».

Она решила преподать урок незаметно. Не открывая глаз, она сосредоточилась на веере в руках сестры баронессы. Тонкие пластинки пергамента, скрепленные костяным шарниром. Простая физика. Изабелла представила, как клей внутри шарнира становится мягким, как воск на июльском солнце.

Раздался громкий, влажный хлопок, похожий на выстрел пробки из бутылки. Веер в руках Клариссы развалился пополам. Резные костяные пластины посыпались в дорожную пыль, а ошметки пропитанного клеем пергамента остались висеть на пальцах дворянки.

Кларисса взвизгнула так пронзительно, что с ближайшей ивы сорвалась стайка птиц. Женщины вокруг повскакивали с мест. — Мыши! — завопила Кларисса, тряся руками. — Мерзкие мыши отгрызли мой веер! Прямо из рук! Господи, какая гадость! Меня коснулось нечто грязное!

Она начала метаться по берегу, высоко задирая юбки и топая ногами, словно танцуя безумную джигу, пытаясь сбросить невидимых грызунов.

Изабелла чуть заметно улыбнулась, не меняя позы. Она знала, что никаких мышей там не было. Просто деревяшка не выдержала сухости. Или нитка перетерлась. Совпадение. Очередное счастливое совпадение, которое почему-то случалось всякий раз, когда кто-то говорил о ней гадости.

— Успокойтесь, леди, это просто гниль! — басовито прогудела жена кузнеца, поднимая обломки. — Дерево старое. Купите новый в городе, делов-то.

Кларисса продолжала всхлипывать, размазывая сажу (которой она подводила глаза) по щекам. Ее истерика привлекла внимание спускающегося по тропе человека.

Это был молодой человек лет двадцати трех, одетый скромно, но добротно. Высокие сапоги мягкой кожи забрызганы дорожной грязью, камзол хорошего сукна расстегнут на груди, волосы цвета влажной меди растрепаны ветром. Он вел в поводу двух лошадей — каурого мерина и изящную серую кобылу. На боку у него висела тяжелая кожаная сумка с инструментами, какие носят землемеры или лекари.

Он остановился, увидев сцену: группу смеющихся крестьянок, разъяренную даму с остатками веера и спящую в тени девушку в мужской рубахе, обнажившую загорелые колени. Незнакомец несколько секунд молчал, разглядывая Изабеллу. В его взгляде не было оценивающего мужского интереса, столь привычного для местных стражников. Было что-то иное — внимательное, цепкое, профессиональное любопытство натуралиста, встретившего редкий цветок в дикой чаще.

— Прошу прощения, — наконец произнес он. Голос у него оказался глубоким, с легкой хрипотцой. — Я ищу дорогу к поместью барона Себастьяна де Валери. Кажется, я сбился с пути.

Женщины почтительно притихли. Путники такого вида редко заглядывали в эту глушь.

Изабелла села, подтянув колени. Сонливость сняло как рукой. Она почувствовала кожей изменение воздуха. От этого парня пахло не потом и лошадьми, как полагается путнику. От него пахло жженым миндалем, старым пергаментом и едва уловимым металлическим озоном — запахом приближающейся грозы.

— Вы уже пришли, господин хороший, — весело крикнула она, махнув ему рукой. Капелька эля сорвалась с ее пальца и упала в траву. — Поместье вон за теми холмами. Только хозяина нет, уехал в столицу судиться. Дома одни бабы да мы, грешные.

Незнакомец перевел взгляд с нее на визжащую Клариссу. Уголок его рта дернулся в едва заметной усмешке. — Вижу, прием весьма теплый. Позвольте представиться. Мое имя Элиас. Я врач. Королевский инспектор санитарного надзора.

При слове «инспектор» баронесса Элеонора, до этого момента державшаяся в стороне, напряглась. Санитарный надзор означал проверки погребов, штрафы за антисанитарию и закрытие рынков. Кровь отхлынула от ее лица.

Инспектор Элиас обошел продолжающую причитать Клариссу, словно столб, и направился прямо к Изабелле. Он остановился в шаге от нее, возвышаясь на целую голову.

— Жарко сегодня, — заметил он, снимая перчатки. Его руки оказались мозолистыми, но чистыми, пальцы длинные и нервные. — Работаете в самое пекло. Не боитесь солнечного удара? — Мы привыкли, — пожала плечами Изабелла. Она смело посмотрела ему в глаза. Радужка у него была необычного оттенка — темная зелень с золотыми прожилками. — А вы приехали лечить наши болезни? У нас тут главная болезнь — бедность. Говорят, аспирин от нее помогает плохо.

Окружающие ахнули. Никто не смел разговаривать со столичными чиновниками в таком тоне. Обычно их встречали хлебом-солью и низко согнутыми спинами.

Элиас удивленно приподнял бровь. Затем он неожиданно присел на корточки прямо в дорожную пыль, оказавшись лицом к лицу с девушкой.

— Аспирин лечит жар тела, — спокойно ответил он, глядя ей в глаза. — Душевную лихорадку лечат другие средства. Например, правда. Или хорошая драка. Что предпочитаете, юная леди?

Изабелла моргнула. Впервые за долгое время кто-то заговорил с ней не как с красивой игрушкой или досадным недоразумением, а как с равным противником. Или союзником.

— Драка портит одежду, доктор, — серьезно ответила она. — Правда тоже бывает колючей. Давайте начнем с холодного пива. Оно примиряет с обоими лекарствами.

Она протянула руку и взяла полупустую кружку. Пена немного осела. Изабелла сделала глоток и, вопреки всем правилам приличия, протянула кружку ему.

— Ваше здоровье, инспектор.

Элиас мгновение смотрел на темные следы ее помады на краях глины. Затем взял кружку. Сделал глоток. Закрыл глаза, словно дегустировал дорогое вино. — Горькое, — констатировал он. — Честное. Гораздо лучше подслащенной отравы, которой поят короля в столице.

Он вернул кружку. Их пальцы соприкоснулись.

В этот момент мир для Изабеллы снова дрогнул. Теплая волна, которую она привыкла чувствовать при вспышках гнева, прокатилась по телу, но на этот раз она была иной. Она не несла разрушения. Она несла узнавание. Словно натянутая струна внутри нее, молчавшая семнадцать лет, вдруг зазвучала низким гулом, найдя ответную вибрацию в человеке, сидящем перед ней.

Элиас резко вдохнул. Его зеленые-золотые глаза распахнулись. Он посмотрел на свою руку, затем на ее лицо. В его взгляде промелькнуло понимание — быстрое, ясное и абсолютно пугающее. Так смотрит волк на другого волка через заросли папоротника.

— Интересный букет, — хрипло сказал он, отстраняясь и ставя кружку на землю. — Ноты дикой земляники, прелой листвы… и железа. Очень много скрытого железа.

Изабелла инстинктивно сжала кулаки. Железо. Металл церквей, оков и инквизиторских подвалов. Откуда он знает?

— Земляника осталась на завтрак, — парировала она, стараясь вернуть игривый тон. — Сейчас в основном терпкая вишня и немного соли. Пот, знаете ли. Трудовая честность.

Она засмеялась, разрушая наваждение. Смех вышел слегка натянутым, но остальные женщины подхватили его, решив, что шутка удалась. Напряжение спало. Баронесса Элеонора, поняв, что чиновник отвлекся на сумасшедшую сироту, облегченно выдохнула и начала отдавать распоряжения служанкам о подготовке комнат.

— Сирота при ком работаете? — спросил Элиас, поднимаясь и отряхивая колени. Теперь он держал дистанцию профессионально. — При тетушке Марте, главной ткачихе, — ответила Изабелла. — Шью, вышиваю, иногда гоняю голубей с крыши амбара. Универсальный солдат. — Похоже на то, — кивнул он. — Передайте барону Себастьяну, когда вернется, что инспектор Элиас Торн прибыл с ревизией. И пусть готовит не только гостевые спальни, но и отчетность по запасам зерна. Болезни приходят туда, где гниет еда.

Он коротко поклонился — не дамам благородного происхождения, а всей компании разом — надел перчатки и пошел прочь по направлению к замку. Его шаги были тихими, но уверенными.

Изабелла смотрела ему вслед, пока красная голова не скрылась за поворотом тропы. Вишневая косточка, которую она катала во рту, показалась ей горькой.

— Какой мужчина! — томно вздохнула Розетта. — Сразу видно — порода. И взгляд умный. Не то что наши увальни. — Умный взгляд хуже всего, — задумчиво произнесла Изабелла, глядя на свои ладони. Кожа все еще покалывало там, где он коснулся ее пальцев. — От дурака знаешь, чего ждать. А умник всегда видит больше, чем ему показывают.

Она встряхнулась, отгоняя странное ощущение. Вечерело. Солнце начало окрашивать западные холмы в цвет запекшейся крови. Пора было идти домой, помогать Марте разбирать пряжу и слушать очередную нотацию о том, что девушке ее возраста давно пора думать о приданом, а не о вольном ветре.

Изабелла поднялась, подобрала пустую кружку и забросила ее на плечо.

— До завтра, лентяйки! — крикнула она женщинам. — Кто проспит рассвет — пойдет собирать улиток вместо винограда!

Она зашагала вверх по холму к приземистым строениям баронского двора. Внутри нее зрела глухая, непонятная тревога. Семнадцать лет она жила в убежище, считая свои странности даром природы или легким проклятием. Но появление доктора Элиаса Торна с его золотисто-зелеными глазами и нюхом на железо подсказывало: болото кончилось. Начинаются глубокие воды, и дно в них увидеть невозможно.

Вечер в доме ткачихи Марты всегда проходил одинаково. Пахло карболкой, сушеными яблоками и кошачьей шерстью. Дом был маленьким, прилепившимся задней стеной к внешней крепостной кладке. Две комнаты и кухня.

Марта, женщина широкая, как комод, с вечно недовольным, но справедливым сердцем, сидела у окна при свете масляной лампы. Ее толстые пальцы с невероятной скоростью мелькали, перебрасывая челнок ткацкого станка. Тук-тук-тук— станок пел свою вечную песню.

— Явилась, бродяжка, — буркнула она, не отрываясь от работы. Губы ее шевелились, отсчитывая нити. — Полдень минул уж как трижды. Брюхо набила на дармовых харчах, теперь спать завалишься? — Завалюсь, — согласилась Изабелла, падая на лавку у печи. Старый кот Марты, одноухий Пират, лениво открыл желтый глаз и подставил пузо. Изабелла почесала его, не вставая с места, пяткой босой ноги. — Устала, мам Март. День выдался длинный.

— Вино кислое было? — хмыкнула ткачиха. — Или опять с благородными лаялась? Видела я, как ты баронессину сестру до слез довела. Весь двор гудит. — Веер у нее сам сломался, — соврала Изабелла с самым невинным видом. — Сухое дерево. Климат у нас вредный для лакрицы.

Марта остановила станок. Положила челнок на бортик. Медленно повернула голову. Ее маленькие черные глаза буравили Изабеллу насквозь. — Белли. Девонька моя непутевая. Сколько раз я тебе говорила? Твоя удача — она как мышьяк. В малых дозах лечит, в больших — хоронит. Сегодня веер, завтра балка на крыше рухнет. Люди начнут пальцами тыкать. Ведьмой назовут. А от «ведьмы» до «костра» дорога короткая, даже если костер из сырых дров.

Изабелла перестала улыбаться. Слова Марты попали точно в цель. Страх, который она заглушала смехом и элем, вернулся холодной иглой под ребра. — Я осторожна, Март. Клянусь. — Ты неосторожна в главном, — вздохнула старуха. — Ты сияешь слишком ярко. Для таких, как мы с тобой, серый цвет — лучшая защита. А ты ходишь по земле, как праздничная петарда. Рано или поздно фитиль догорит.

Она хотела добавить что-то еще, но в дверь постучали. Стучали властно, костяшками пальцев, а не робко, как делают соседи.

Изабелла и Марта переглянулись. Сердце девушки пропустило удар.

На пороге стоял Элиас Торн. Без шляпы, с растрепанными ветром волосами, освещенный сзади факелом стражника. В руке он держал кожаный саквояж. — Добрый вечер, — сказал он своим спокойным, рокочущим голосом. — Я ищу пациентку. Изабеллу.

Марта медленно поднялась, загородив собой проход. Свои семьдесят лет она несла как боевое знамя. — Здесь таких нет. Есть девица Мария, помощница моя. Если заболела — говори быстро, у нас йод дорог.

Элиас перевел взгляд на Изабеллу. Девушка сидела в тени, сливаясь с темнотой печи, но он смотрел прямо на нее. — Мария — плохое имя для девочки, которая собирает солнце в ладоши, — ровно заметил он. — Я пришел осмотреть вас. Приказ баронессы. Эпидемия дизентерии в соседних землях. Нужна перепись всех ослабленных организмов.

Это была неуклюжая ложь. Баронесса скорее бы собственными руками отравила колодец, чем пригласила врача к сироте.

— Я здорова, как племенной бык, — отозвалась Изабелла, выходя на свет. — Можете посмотреть на мои зубы. Ни одной дырки. — Зубы — не показатель внутреннего огня, мисс… Мария, — Элиас шагнул внутрь, оттесняя плечом растерявшуюся Марту. Саквояж он поставил на чисто выскобленный стол. — Жар земли полезен для лоз, но смертелен для людей. Откройте рот.

Он вынул из сумки длинную отполированную ложку из серебра.

Изабелла похолодела. Серебро. Инструмент контроля. Тот самый металл, которым пользовались те, другие люди в масках. Рефлексы сработали раньше разума. Она отступила на шаг.

— Не стоит, — тихо сказала она. — Я отлично себя чувствую.

Элиас замер. Ложка зависла в воздухе. Он медленно поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Золотистые искры в зелени его радужек вспыхнули ярче. — Боишься ложки, Мария? — спросил он вкрадчиво. — Или того, что отразится в металле?

Повисла тишину, густая, как смола. Было слышно, как потрескивает масло в лампе и как тяжело дышит за спиной Марта.

Изабелла заставила себя стоять неподвижно. Она посмотрела на серебряную ложку, потом на руки доктора. Мозоли. Чернила под ногтями. След ожога на большом пальце — след кислоты. Этот человек имел дело с реактивами. С алхимией.

— Аллергия, — нашлась она. — На серебро. Покрываюсь красной сыпью. Потом неделю чешусь, работать не могу. Экономический ущерб хозяйству.

Элиас долго изучал ее лицо. Казалось, он взвешивал каждое слово, каждый удар ее пульса, который, она была уверена, сейчас грохотал в комнате, как набат.

Затем он медленно убрал ложку обратно в сумку. Щелкнул замок. — Хорошо, — согласился он. — Будем считать пульс. Подставьте запястье.

Он шагнул вплотную. Изабелла почувствовала аромат его одежды — кожа, табак и что-то аптечное, вроде камфоры. Он взял ее правую руку своей — горячей, сильной. Перевернул ладонью вверх.

Его пальцы легли на синюю вену у основания большого пальца.

В ту же секунду Изабелла поняла, что совершила ошибку, позволив ему войти. Потому что в момент касания маска «королевского инспектора» дала трещину.

За долю секунды, пока его большой палец поглаживал ее кожу, она увидела. Не глазами — затылком, внутренним зрением. Темнота. Холод камня. Запах собственного страха. Маленькая детская ладонь, сжимающая кусочек золота. И эти самые пальцы — старше, увереннее, но с тем же шрамом на указательном — поворачивают ключ в огромном ржавом замке. Замок открывается со звуком, похожим на стон. Решетка отъезжает в сторону.