Фальшивая истинная. Скандальная лекарка дракона

Глава 10. Лекарка в лазарете

Женя

Три дня на новом месте пролетают как один миг.

Лазарет при Эрдвейне — это старое здание базилики, где стоят наспех сколоченные деревянные кровати, вечно топится печь, чтобы греть воду для стирки, готовки и обмывания больных, постоянно не хватает бинтов, мазей и людей. Всюду раненые, раненые, раненые — их поток не иссякает, война пережёвывает и выплёвывает людей прямо в наши руки. И всё, что мы можем, — постараться их спасти.

— Везут со всех окрестных деревень, — пояснил мне Мартин в самый первый день. — Лекарей-то нынче не сыщешь. Крестьянам дорого ребёнка в город на учёбу отправлять, им бы хлеба на стол. Знатные не хотят мараться, что им простолюдинов лечить. Хоть ведьм с целительной магией бы до учёбы допускали, так нет же, и им нельзя на лекарей учиться, только в одном Вилантисе их ещё учат.

«В Вилантисе училась и Илана, — припоминаю я, — только целительство не было её сильной стороной. Интересно, почему сейчас так легко получается лечить? Неужто мои навыки и любовь к врачеванию дают о себе знать?»

— А какая ведьма из Вилантиса сюда поедет? Чёрт-те знает, куда всё катится. Я в таком отчаянии, уже даже императору письмо писал, просил выделить из казны средства на обучение подающих надежды или прислать мне хоть какую ведьму с целебной магией, — и Мартин огорчённо вздохнул.

Работать с Мартином приятно, чувствую себя так, будто он мой старый коллега, с которым проработали вместе не один год. Методы лечения здесь, конечно, несколько отличаются от тех, к каким я привыкла в мире технологий и гаджетов, но накладывать местный аналог гипса на переломы, сшивать раны особой зачарованной иглой и готовить отвары от лихорадки я приспосабливаюсь быстро.

Что уж там, я и иглу тихонько зачаровываю, когда чувствую необъяснимое, что её магия как будто иссякает. Я не знаю, как это происходит, мне, человеку науки, сложно принять и понять действие магии, но это есть.

И в условиях, в каких я оказалась, выбирать не приходится, назвалась лекаркой — лечи, делай всё, что должно, лишь бы глаза твоих пациентов не закрылись навсегда.

Кстати, о глазах… Мой первый пациент, не сводит с меня глаз, кажется, парень влюбился, но я стараюсь делать вид, что не замечаю, как блестят его глаза, когда во время обхода подхожу к нему или подбадриваю добрым словом, как он старается подольше задержать меня подле себя. Я профессионально вежлива, корректна и доброжелательна. Седрик, так его зовут, идёт на поправку и скоро уедет домой в свою деревню, к родителям, чтобы после месячного отдыха снова вернуться на поле сражения.

В некотором роде я тоже чувствую себя на поле сражения — за чистоту и санитарию: мне отчаянно не хватает антисептиков, а от вида траурной каймы под ногтями на руках помощников из числа жителей Эрдвейна и близлежащих деревень, становится дурно.

— Молодец! — одобрительно кивает Мартин, когда я настаиваю, чтобы все, кто входит в лазарет, мыли руки на входе. — Негоже к больным заразу носить.

— Спирт я бы так не ставил, — хмыкает он, — не руки им обработают, а внутрь употребят.

Но я слежу зорко, как коршун, и всё содержимое маленького бутылька оказывается на руках, а не в глотках желающих, которых, кстати, много. Мартин даже выдаёт из заветного шкафчика под замком в своём кабинете ещё один бутылёк.

— Отличная идея, — одобряет он моё предложение прокипятить бинты. — Они нынче на вес золота. Ты где такому научилась?

— Да знахарка наша деревенская так делала, — отвечаю заученную ложь. — В деревне-то у нас откуда бинтам было взяться, тряпки кипятили с ней. Знахарка всегда говорила, что грязь — главный враг раны.

Мартин внимательно смотрит на меня, и в очередной раз кажется, что мою ложь он чует за версту. Чует, но пока молчит, потому что видит результаты: мои пациенты быстро идут на поправку, раны их почти не гноятся, заживают быстрее. К тому же я действительно стараюсь, работаю от души, за делами и больными убегаю от мыслей, что будет дальше, живу одним днём: этот раненый, эта рана, этот шов…

Наяна обустроилась на кухне и действительно творит чудеса из скудного военного провианта, поварята её обожают, а бывший повар Эдвин, которого она мягко оттеснила от плиты, теперь ходит у неё в главных помощниках и, как мне кажется, смотрит влюблёнными глазами. Впрочем, моей подруге не до этого, она наконец-то чувствует себя нужной, старается на совесть и ни о каких Эдвинах не помышляет. Каждый вечер в конце трудного рабочего дня мы с ней пьём чай в маленькой комнатке, где живём, и она говорит, как ей повезло встретить меня.

«Как странно, — думаю я, глядя на её уставшее, но счастливое лицо, — в мирной столичной жизни ты была несчастна, а на войне среди бед, тревог и опасности обрела то, чего не было прежде, и что теперь так важно для тебя: стала честной женщиной, кухаркой, а не блудницей, что стыдится смотреть людям в глаза».

Несмотря на радость за Наяну и чувство, что я нашла своё место в этом, пока ещё непривычном для меня, мире, каждую ночь одолевают тревожные мысли. Я дико, до ужаса боюсь, что Рамон будет искать меня.

«Ребёнка не будет, ведь ты мне не истинная!» — этой фразой заканчиваются все мои короткие тревожные сны, и я просыпаюсь в холодном поту. Потом, конечно, лежу без сна и всё думаю, думаю, думаю… Как бы мне сделать так, чтобы окончательно затеряться и всесильный третий генерал-дракон не нашёл свою бывшую жену? Не знаю, как объяснить свои ощущения, но я чую, чую всем своим нутром, что он ищет, и не отступит, пока не найдёт. Возможно, лишь день или два отделяют меня от того, чтобы быть найденной им.

Так происходит и сегодня ночью, я снова проснулась и лежу, снедаемая тревогой, пока на соседней кровати тихо посапывает Наяна. «Дитя, ты обязательно появишься… — шепчу я своему ещё не родившемуся ребёнку, — я сделаю всё и даже больше, чтобы нас не нашёл тот, кому не следует».

Я лежу и думаю, думаю, думаю. Кажется, от напряжения вот-вот лопнет голова.

«Мне нужно поговорить с Мартином, рассказать ему всё, попросить помощи, — прихожу к единственному видимому решению. — Больше тянуть нельзя, моя жизнь и жизнь моего ребёнка висят на волоске».

— Мойра, завтра я отправлю списки, — сказал мне сегодня в конце смены пожилой лекарь, — и тебя официально прикрепят к нашему лазарету. Сегодня раненых меньше, сяду вечером, составлю отчёт и займусь документами, твоими и Наяны. Не удивлюсь, если со всей этой неразберихой ты всё ещё числишься в северном эшелоне или вообще дезертировавшей, или пропавшей без вести.

«Я бы очень хотела пропасть без вести», — подумала я тогда, но промолчала: язык будто прилип к нёбу, не смогла вымолвить ни слова, лишь коротко кивнула.

«Сегодня же поговорю с ним», — решаюсь я.

Уснуть так и не получается. Собираюсь с духом и прихожу на работу пораньше, затемно, ещё даже петухи не пропели. Не могу усидеть дома, такая во мне плещется решительность. Подбираю слова, думаю, как бы начать диалог с Мартином, но коллеги нигде нет. Стучу в дверь импровизированного кабинета, на деле же бывшего чулана, не обнаруживаю лекаря и там.

«Что-то не так», — внутри растёт предчувствие беды, и я быстро иду к небольшому домику лекаря, что находится неподалёку.

— Не входи, я заболел… — слышу, как надрывно кашляет ещё вчера здоровый мужчина.

— Нет уж, — я обвязываю лицо платком на манер маски и открываю дверь.

— Уходи, — слабо машет рукой Мартин, — не то ребёнка выкинешь, о себе подумай.

«Всё-таки догадался», — щурюсь я.

— Уже подумала, — тихо говорю и подхожу, чтобы осмотреть его.

Беглого осмотра достаточно, чтобы понять: это могильная хворь.

«Наяна болела дня три к тому моменту, как я излечила её, и то не была так плоха. Кашель был не такой сипящий и надрывный и серого налёта на губах не было… Почему Мартин так быстро слёг и буквально сгорает заживо?»

Кажется, что это какая-то другая могильная хворь, более сильная, опасная, как новый штамм гриппа, который каждый год, кажется, сильнее предыдущего.

— Уйди, — хрипит Мартин, когда я склоняюсь над ним с миской холодной воды. — Заразишься. Ребёнка погубишь.

Я замираю, а потом смачиваю бинты в холодной воде и накладываю ему на лоб: «Но как ты понял, я ведь здесь всего три дня…»

— Ты думала, я не замечу? — он будто прочитал мои мысли, пытается усмехнуться, но усмешка переходит в кашель. — Сорок лет лечу людей, девочка. Я видел, как ты прикрываешь живот, как тебя мутит по утрам, как ты вздрагиваешь от резких звуков. Тот, кто тебя обрюхатил, на фронте?

— Нет, — качаю головой. — Он... далеко.

— И не знает?

— Знает, но ребёнок ему не нужен, — от этих слов неожиданно больно, но я заталкиваю эту боль куда поглубже: сейчас другие проблемы.

Мартин смотрит на меня долго, пристально, даже находит силы покачать головой.

— Бывают такие нелюди, не с тем связалась, девочка… Обычное дело. Но ты уйди, оставь старика, я пожил своё, а тебе ещё рожать и растить.

— Нет! — говорю твёрдо. — Я вас не брошу, вылечу.

— Ты лекарка, — говорит он тихо, — а мне нужна ведьма с магией. Думаешь, я не понимаю, что это могильная хворь, да причём сильная, новая, — и он снова заходится кашлем.

— Я не просто лекарка, — говорю я. — Отставить упаднические настроения, больной!

Мартин прищуривается, но молчит, грудь его тяжело со свистом вздымается.

— Возможно, вам будет неприятно, — расстёгиваю пропитавшуюся потом и испариной рубашку и кладу руки ему на грудную клетку.

Закрываю глаза, тянусь к магии. Тёплый огонёк под рёбрами кажется только и ждал, когда я призову его, и послушно бежит по рукам к самым кончикам пальцев. Лекарское зрение включается уже на автопилоте, так, будто я пользуюсь им всю жизнь, родилась с этим даром. Мир меняется, и я вижу потоки жизненной энергии в теле Мартина, слабые, тусклые, почти угасшие под густой липкой чернотой, она оплела его лёгкие, душит, не даёт дышать, почти так же было и у Наяны.

«Выжигай», — командуют инстинкты.

И я выжигаю.

Магия течёт через руки, золотистый свет вспыхивает под ладонями. Мартин стонет, но лежит ровно, держится за деревянное изголовье, а я продолжаю направлять поток. Чувствую, как болезнь сопротивляется, цепляется за плоть, не хочет уходить.

Но я сильнее.

Я — врач со стажем, работала в две смены в Ковид, я — ведьма с магией исцеления, я — женщина, которая не позволит смерти забрать своего напарника и просто хорошего человека, который на протяжении многих лет спасал чужие жизни.

«Не дам, не позволю!» — напрягаюсь, делаю поток чуть сильнее, балансирую на грани и… чернота съёживается и исчезает. На её место приходит чистота, а потом я играючи, так будто делала это много раз, соединяю разорванные, изъеденные мерзкой болячкой жизненные каналы.

Я отнимаю руки, меня шатает, в глазах темнеет, но успеваю увидеть: Мартин дышит ровно, глубоко, без хрипов и свиста. Он прикрывает глаза и спит, словно дитя.

«Вдох-выдох, вдох-выдох, тик-так, тик-так!» — внутри меня такое ликование, что усталость и упадок сил мне нипочём.

Нахожу целебные травы в кухонном шкафу и варю особый, придающий сил отвар.

«Господи, я бы отдала всё что угодно за стакан хорошего американо», — думаю я, вдыхая густой травяной запах отвара.

Где-то кричит петух, я выглядываю в окно и вижу золотистый рассвет. Выпиваю отвар, глядя на Мартина, с удовлетворением отмечаю, что щёки пациента порозовели, и выглядит он гораздо здоровее, чем когда я вошла в дом. Обтираю ему лицо и ухожу в лазарет, снимаю всю одежду с себя и засовываю в отдельный чан с кипятком, насыпаю тёртое мыло и размешиваю — пусть хорошенько продезинфицируется. У меня тут больные, зараза не нужна.

Моюсь в небольшой деревянной лохани, затем надеваю второй рабочий комплект одежды, тот самый с оборванным подолом, от которого отрывала в бою кусок ткани, чтобы остановить кровь из рассечённой брови Наяны. Снова думаю, что надо бы зашить порванный подол, не то распустится, и конечно же снова у меня нет времени на это: уже светло, пора на обход. Сегодня я одна, Мартин пусть выздоравливает.

Всем говорю, что сиру Грейцу нездоровится, но не уточняю почему: не надо никому знать, паника тут не нужна.

На обходе обнаруживаю двух заболевших — они в отдельной комнате для тяжёлых, прибыли вчера вечером и тоже очень плохи, едва дышат. Это пациенты Мартина, теперь понятно, откуда могильная хворь у него. Я излечиваю и их, а потом отдаю распоряжение тщательно выдраить весь лазарет и не жалеть мыла и спирта после. Сама наравне со всеми тру полы, лично убираю самую опасную комнату, нисколько не боясь заразы: внутри меня стойкое чувство, что меня эта хворь не возьмёт.

На улице тепло, и окна мы раскрываем настежь. «Надеюсь, могильной хворью больше никто не заболеет. Я сделала всё, что можно, чтобы предотвратить эпидемию». Делаю ещё один обход, убеждаюсь, что больных опасной заразой больше нет.

Уже далеко за полдень, когда я наконец-то добираюсь до Наяны и, коротко рассказав ей о случившемся, быстро и жадно ем. После беру горячий куриный бульон и ломти свежего хлеба и иду к Марину.

Он лежит с открытыми глазами и что-то пишет на пергаменте. Кружка с отваром пустая, лицо у него чистое и здоровое.

— Я принесла бульон и хлеб, — говорю как ни в чём не бывало. — Жара нет?

— Я здоров, — улыбается он, как видишь, уже могу сидеть и даже ворчать. И поблагодарить тебя за своё спасение, уж и не думал, что выживу. Спасибо… — он взглядывает на меня, — Мойра. Если ты действительно Мойра Сетт.

Я делаю вид, что не понимаю его намёка, хоть внутри всё и вздрагивает, наливаю ему бульон в большую глиняную кружку:

— Бульон и хлеб, ешь и пей, сам знаешь, — незаметно для себя перехожу на «ты». — Ой, сами знаете.

— Давай без церемоний, — он отхлёбывает бульон с видимым наслаждением, — ты спасла мне жизнь. Есть ещё заболевшие? Думаю, я подцепил хворь от тех двоих из особой комнаты. У меня были подозрения, поэтому поместил их отдельно, думал, утром ещё проверю, но к утру чуть сам не помер.

— Да, от тех двоих, — я наливаю бульон и себе, сажусь рядом. — Я… исцелила их, продезинфи… перестирала все тряпки в лазарете, там отмыли всё, я самолично взяла твои запасы спирта и протёрла всё, что можно.

— А как те двое? — тон Мартина профессиональный, сухой.

— Поправляются. Думаю, завтра будут на ногах.

— Ну а теперь расскажи мне, как тебе всё это удалось? — он сверлит меня взглядом.

— Что — всё? — не так я хотела начать важный для меня разговор и попросить Мартина о помощи.

— Не притворяйся дурочкой, Мойра. Или как тебя там на самом деле зовут?

Молчу. Руки нервно поправляют невидимые складки на платье.

— Могильная хворь так просто не лечится, — продолжает он. — Уж я знаю, видел. Никто не выживал, если их не лечила ведьма. Пусть я был в жару, пусть бредил, но чувствовал, как что-то горячее будто... выжигало болезнь изнутри, — он смотрит на меня острым взглядом. — Ты не просто лекарка, ты — ведьма с особым целительным даром. И явно не из простых.

— С чего ты взял?

— Девочка, я наблюдал за тобой. Ты знаешь вещи, которых не может знать никакая деревенская знахарка. Ты работаешь так, будто училась у лучших лекарей столицы, а уж лекарка из… гкх-х-хм, — он выразительно смотрит на меня, — квартала удовольствий в Антасе явно не могла позволить себе такую учёбу. Ты спасла мне жизнь такой магией, которой, по слухам, владеют совсем немногие ведьмы, — откидывается на подушку. — Так кто ты?

Смотрю на него, и в голову приходит шальная мысль: «А может, сказать, что я из другого мира? Что тоже была врачом? Нет, — смотрю на зачарованное перо в его руке. — Слишком много для одного раза. Но кое-что сказать я могу».