Миссия волонтёров

Глава 9.

Амелинда.

Уходила, всё оглядывалась. Теперь у меня будет ещё один радостный повод приезжать в Мюнн. Будем по-старорусски с приезжими балакать, сказки-былины слушать. Я им про рыбака и рыбку расскажу. Произведение произведёт фурор!

- К берегу, - скомандовала я гвардейцам, которые уже наверняка предвкушали свободное время в казарме. - Эх, служивые, покой вам только снится!

Мы довольно бодро поскакали к бухте, переменчивое настроение Буянки трансформировалось в приличную рысь. Для неё, конечно, не для фризов, которые возмущались тем, что их придерживают и они вынуждены втягивать пыль из-под копыт какой-то низкородной кобылы.

У берега кипит жизнь — шумная, крепко солёная, пропитанная йодистым дыханием прохладного моря. А запахи? Да это какая-то дикая какофония — солёная рыба, морская тина, дым, влажная древесина, затхлость старых сетей, пряность можжевельника, животная вонь от сваленных рыбных отходов. Но приморское амбре нисколько не смущает моё благородное обоняние, чего уж там, после утренней вони будущей бумаги. Ничего, нормально, можно сказать, даже свежо и ярко.

В бухту начали возвращаться суда. Первыми подходят рыбацкие лодки — низкие, широкие, с высокими носом и кормой. У них внутри мало места, и они первыми переполнились уловом. Один за другим зарывается носом в песок дроттеры, из мокрых корзин пытается выпрыгнуть на берег ещё живая верхняя рыба. Чайки кружат над рыбацкой удачей, резко кричат, пытаются урвать рыбку, а босоногие подростки уже бегут к лодкам с пустыми корзинами. Часть улова просто лежит массой на дне лодок. Его нужно переложить. Грузчики подхватывают полные корзины и несут к столам разделки, где всё уже готово к переработке.

У каждого стола стоит учётчик, как правило, старый рыбак. У него лист чищеного прошлогоднего пергамента со знаком артели, чернильница, перо. Учёт ведётся строго в одинакового размера корзинах. Всё это я узнаю, проходя между рядами столов и задавая вопросы. Коротко отвечают обычно болтливые женщины. Им сейчас не до любопытствующих герцогинь. Я прохожу между рядами столов, спрашивая, не поранился ли кто? У разделочниц рыбы частые травмы: порезы, иногда глубокие, также болезненные уколы колючками рыбьих плавников.

Две молодые, явно не столь опытные в этом деле девушки обращаются ко мне. Я промываю пальчики из термоса кипячёной водой, дезинфицирую мёдом с прополисом и туговато, чтобы не слетело, но не слишком, чтоб не посинели, бинтую. Напалечников нет, но есть непроницаемые плёнки животного происхождения — мочевые пузыри. Они заготовлены квадратиками, прилаживаю сверху бинта и фиксирую у основания. Всё, едкая соль не пройдёт. На ночь велю размотать, пусть подсыхают порезы.

Они благодарят меня и продолжают работу. Ножи с глухим стуком опускаются на доски. Чешуя летит в стороны, внутренности сбрасывают в старые корзины — для наживки или на корм животным. Попадаются крупные туши трески и камбалы, их снова сбрасывают в пустые корзины. Попутно вместе с чисткой идёт сортировка рыбы. Основная масса сейчас — сельдь. Её потрошат целиком, оставляя голову.

Дальше начинается соление. В глубокие деревянные бочки, тоже помеченные выжженным клеймом артели, работницы слоями укладывают рыбу, пересыпая крупной морской солью, добавляя чуточку лавровый лист и буквально горошин десять перца на бочку. Веточек можжевельника не жалеют. Они утрамбовывают слои входящей вовнутрь деревянной крышкой, но осторожно, не усердствуя. Затем заливают рассолом, называемым тузлук. Этот способ самый надёжный. Называется «двойной посол». Готовые бочки тут же конопатят, затем грузчики откатывают их в прохладный склад.

К моему немалому удивлению, на берегу не только люди. Щедротами моря вовсю пользуются леуварденские коты. Они уже пузаты до невозможности. Их морды в рыбьей крови, отъедаются бедолаги. Ничего им не перепадало с хозяйских столов в голод. Что поймал, то и твоё. А откуда мыши в пустых закромах, так — мелочь. Обожаю котиков! Я кинулась с любовью и лаской к ближайшему серому полосатику с ошейником из кожи, коты — имущество. А на ошейнике метка дома.

— Осторожно! — кричит рыбачка. Я успеваю вовремя отдёрнуть руку от замаха грозной когтистой, тоже в крови, лапы. Однако! Суровы характером средневековые коты. Чужих не любят и не доверяют. Ладно, ладно, не шипи и уши верни на место. У меня свой кот есть, Дымыч потискаться всегда рад. У него очень красивый ошейник с гербом дома герцогов Фризии. Скандалист сидит, облизывая лапу и намывая наглую морду. Рядом менее удачливый собрат пытается стянуть целую рыбину из корзины, но добыча тяжела, он улепётывает, отхлёстанный полотенцем, обиженно мявкая.

Лохматые собаки, тощие, но весьма проворные, рыщут у кромки воды, подбирая выброшенные специально для них внутренности. Собака с рваным ухом охраняет найденную голову трески, рыча на собрата, а другие, посмелее, крутятся возле женщин, выпрашивая подачки. Потроха они ловят на лету.

Несколько худых, как эти же собаки, свиней, с грязными боками и торчащими от счастливого возбуждения ушами, бродит вдоль кучи рыбных отходов, деловито хрюкая и толкаясь за лакомые куски. Они роют пятаками песок, выискивая остатки голов, время от времени поднимая головы с перемазанными мордами, блаженно жмурясь и улыбаясь на солнце. Улыбка счастливой свиньи — это нечто, скажу я вам!

Стайка кур в пыльных от песка перьях копошится рядом, клюёт совсем мелкую рыбешку, что нечаянно всегда запутывается в сетях. Петушок мелкий, с ярким гребнем важно расхаживает среди них, гордый тем, что догадался привести свой гарем на прокорм именно сюда. Он занят своими обязанностями, не замечает, как слишком близко подошёл к людям. Получает обидный поджопник на глазах своей семьи и уходит от грубых мужланов подальше под возмущённое кудахтанье курочек. Вот бы послушать перевод с куриного!

У воды стоят купцы в дорогих плащах. Они щупают, тыкают в рыбу пальцами, будто она может быть сейчас несвежей, пробуют рассол у разных мастеров, торгуются за товар, который ещё не произведён:

— По два серебряных шиллинга за бочку крупной! — на побережье в ходу и талеры, и шиллинги.

— Три, и я добавлю мешок муки для артели! — перебивает цену совестливый купец.

— Договорились. Запиши контракт! — отвечает старшина артели.

Скоро, как просолится немного рыба, из труб коптилен повалит густой дым. Под навесами появятся гирлянды рыбы золотисто-коричневого оттенка. На длинных канатах, протянутых между жердями, уже трепещет на ветру рыба — здесь идёт сушка. Ветер с моря ускоряет процесс, а соль не даёт завестись личинкам мух. Всё здесь подчинено вековому ритму путины, где каждый шаг и последовательность отработаны до мелочей.

Звуки и запахи сплетаются в особую симфонию. Скрипят вёсла и мачты, плещет волна, как оглашенные орут птицы и люди, стучат торопливо в ритме народных песен рыбачек ножи. Постоянно слышен треск деревянного настила, по которому катят бочки к складам, — всё это сливается в единый звуковой ряд, живой и неумолчный. Создаёт в моём сознании картину, которая врезается в память: горластую, яркую, незабываемую — настоящую жизнь у моря во время путины. Я закрываю глаза, нюхаю, слушаю, впитываю всей кожей совершенно новую для меня атмосферу и впечатления.

- Драккар! Драккар дюка идёт! - Вырывает меня из медитации крик со сторожевой портовой башни.

"Буйный ветер" не форсит, не выпендривается, не нарушает правил морского движения. Он слишком перегружен, осадка низкая, идёт на вёслах, полностью убраны паруса. Вот это правильно, одобряю. Нечего мажорить, не на "Майбахе". Причалить не успел, как уже спрыгивает наподобие викинга Харальд. Да он молодой красавчег! Красуется напоказ, не стесняясь своего стремления покрасоваться. Пока что достаточно наивные люди даже не пытаются скрывать свои эмоции и цели. Правда души в большинстве случаев видна снаружи. Злится, так злится, хочет любви — так и скажет, хочет убить — прямо заявит. Харальд явно хочет не только любви, но и женской ласки. Тоже проблема, мужу всё некогда, а сын взрослеет, и всему есть свой срок. Первой женщине тоже.

Вот и мой благоверный, спокойно и солидно сходит по трапу, несёт в руках брыкающийся мешок. Морского поросёнка поймал, что ли? Он ищет кого-то взглядом и не находит, зовёт к себе сына. А не меня ли ищут? Узнать меня сейчас в толпе людей и множества женщин невозможно. На мне длинный серый холщовый фартук, нарукавники, а голова покрыта тонким, хорошего качества, но не ярким шерстяным платком. Сливаюсь с окружением. Вдруг словно людская волна проходит по толпе, все, кто на дороге герцога, кланяются, отступая в сторону. А дорога эта ведёт ко мне! Узнал! Нашёл!

- Ты... пришла за первой рыбой? Кто надоумил-то? Сама вызнала? - вместо привет-здрасти выдаёт, сияя бирюзовыми до бесстыжества глазами, супруг.

Какая такая первая рыба? И почему я за ней должна ходить? Однако: дают — бери, бьют — беги! Я протягиваю руки, и трепещущий мокрый мешок перекочёвывает в них. А я в руки мужа, в его крепкие объятия, освободившиеся от ноши. Мешок тяжеленный! Поцелуй солёный и крепкий, ветер сильный. Хлопают, распахиваясь с боков и сзади, непрошитые полотна моей амазонки, хлопает на ветру и срывается с головы сбившийся набок платок, падают на плечи и ниже освободившиеся из плена косы. Между нами бултыхается зажатая рыбина. Эпично, ярко, постановочно, но... достаточно! Я — замужняя леди. Выворачиваюсь, мешок на песок, на голову быстрее поданный Харальдом платок. Полюбовались жители красотой моей несравненной, хватит. Не положено. Но так вышло.

- Хессел, с удачным уловом, милый, - говорю, а сама машу рукой от себя, чтобы народ-то разошёлся, я не настолько публичный человек, чтобы в семейные разговоры толпу любопытствующих пускать. Вам тут что? Блог о личной жизни семьи правителя? Кыш, зеваки, кыш! Универсальный язык жестов понимают даже высокоразвитые животные, не говоря о людях. Народ занялся делом, а именно разгрузкой и обработкой неимоверного количества рыбы, доставленной драккаром. Ну ладно. Я свою получила, мне хватит. Заглядываю в мешок, а там вовсе не селёдка набилась! Три крупных сине-серебристых рыбины с хищным оскалом. Похоже, питались сельдью и попались.

— Кто это, Хес? — Он называет, я тут же забываю. Любуюсь настоящим мужчиной. Как он хорош своей собственной, несравнимой ни с кем красотой! Простая рыбацкая рубаха с распахнутым воротом, вся в чешуе и соли, видна его пушистая светлая «шубка». Поросль на теле мужа такая густая, что я иногда называю его снежным человеком. Очень белокожий от природы Хессел загорает до красноты и никогда до коричневого цвета. Добавить сюда длинные льняные пушистые локоны, красную дублёную кожу лица с крупными чертами, яркие, словно с цветными линзами, глаза... Получается очень экзотическое сочетание. Нравится не только мне. Вон как бабы глазеют. Сейчас он одет не по статусу, как простой рыбак, и это вызывает у них мысли о том, что он такой же мужик, как и все.

- Хессел, вы с сыном идите в таверну, там приготовили всё для вас, отдохните немного, я тут поработаю, и как стемнеет, к ночи домой пойдём.

- Ты работаешь? Ещё не хватало, герцогине кишки чистить!

- Хессел, я делаю перевязки тем, кто порезался или укололся, чтобы не было нагноений. Ты сам, как простой рыбак, в море работаешь, мне, значит, нельзя кишки чистить?

- Это другое. Пойдём, сын, приведём себя в порядок. Кажется, нас сегодня пустят домой, покормят первой рыбой. Впервые за одиннадцать лет, видишь ли, Харальд. - Они уходят, бурно обсуждая эпизоды рыбалки.

Мне нужно узнать про первую рыбу, мешок с которой они унесли с собой. Продолжу обход, спрошу и узнаю. Или не надо? Слово серебро... Разберусь.

Две женщины в льняных юбках, простых блузах, в заправленных под вырез воротником шалькой платках и холщовых фартуках, как у меня, стоят у длинного деревянного стола, заваленного серебристой сельдью. Их руки в рыбьей чешуе и крови ловко орудуют ножами: одна отрезает головы, другая потрошит тушки и бросает их в деревянный чан. Я попросила посолить несколько бочонков без головы.

Та, что намного старше, вытирает пот со лба рукавом, говорит с хвастливой улыбкой:

- Мой Ханс вчера такую весть принёс — в следующем месяце ярмарка в Гронингене будет! Хочет мне ткани присмотреть, себе новый топор да с пару десятков железных гвоздей. Нужны в хозяйстве. На нашем рынке пока пусто.

Её соседка, отбрасывая в сторону голову сельди, смеётся:

- Твой Ханс всегда найдёт повод в город выбраться! Мой-то Виллем только и знает, что сети чинить да эль пить на берегу у костра. Зато дети у меня, вот радость: младший играет: сеть закидывает, а старшенькая так ловко рыбу на жерди развешивае, любо-дорого посмотреть!

- Да, дети — это благодать. У нас вот старший внучок всё норовит в бочку с рассолом пальцы сунуть — думает, там самое вкусное. Пришлось строго-настрого запретить. А то ещё отравится, детям лишнюю соль нельзя... Ой, послушай, я ведь тебе не рассказывала, как меня бабка учила пряную сельдь солить? Тот самый рецепт, что у нас в семье из поколения в поколение идёт.

Брови молодухи взлетели наверх, к оборке чепчика, так сильно было её желание заполучить, видно, и впрямь вкусный рецепт. Я тоже навострила уши, перебирая содержимое сумки на плече.

- Ой, Маргит, да ты же знаешь, я вечно пересолю или недосолю! Рассказывай, не томи!

Маргит понизила голос, будто делится великой тайной:

- Слушай же внимательно. На ведро именно морской воды берёшь:

три горсти с горкой крупной соли;

одну большую суповую ложку мёда — это главное!

пять горошин душистого перца; можно и десять, если не жалко.

два-три листика лавра;

Добрую щепотку тмина;

И самое главное — веточку можжевельника. Без него вкус у тузлука не тот будет.

Сначала воду с солью и мёдом кипятишь, пусть хорошенько долго прокипит. Потом снимаешь с огня, даёшь остыть, осадку выпасть, сливаешь с осадка, добавляешь специи. Сельдь укладываешь в дубовую, именно в дубовую бочку слоями, каждый слой поливаешь рассолом да ещё можжевельник между рыбинами раскладываешь. Сверху — деревянный круг и чистый камень в качестве гнёта.

Молодка, кивая, запоминает:

— Дубовая бочка, гнёт, можжевельник… А сколько ждать-то?

— Три дня в прохладном месте. Потом пробуешь — если малосольная, есть уже можно. Главное — чтобы рыба вся в рассоле погружена была, иначе испортится.

— Ох, спасибо, подруга! В следующий раз так и сделаю. Моего Виллема от такой сельди точно за уши не оттащишь — да и гости на Рождество будут в восторге.

— Вот-вот. А если ещё и с отварной репой с маслом подать да луком колечками, м-м-м, пальчики оближешь!

- Ой, ай!

- Что? Чего такое? - встревоженно спрашивает товарка.

Я уже знаю, «чего такое». Доболталась, любительница селёдки. Подхожу. Оказываю первую помощь по всем правилам.

- Маркус выгружается, смотри, встречает жена, встречает, всё-таки пришла за первой рыбой! - громко шепчет Маргит.

- А с чего бы ей не прийти? - спрашиваю, проверяя, не слишком ли затянула повязку. - Вон сколько рыбачек пришли.

Слушаю диалог Маркуса и жены: Он протягивает жене первую рыбину:

— На ужин, мать. Пусть будет сытно.

Та крестится:

— Слава морю, — косится на меня, — слава герцогу, что с нами был.

Они уходят довольные и примирившиеся.

— Ваша Светлость, Вы Маркуса не знаете...

— Знаю. В Морской недавно воду откачивали, мимоходом видела, как работают под его руководством мужчины, ладно всё у них, хороший староста.

— Артельные-то вдовушки сказывают, он во всём хорош, до жены уже дошло. Думали, выскажется, не придёт за первой рыбой. Простила. Пришла. И мать пришла.

Выясняю, что и у рыбачек тоже есть свои традиции. Первую рыбу рыбак всё равно притащит в дом, даже если точно знает, что не встретит никто. К примеру, вдовый, холост или в доме вообще нет никакой женщины. Первая рыба путины в дом, из неё готовят пищу для всей семьи, одиночки тут редкость, — знак благодарности языческому богу моря за прокорм. Женщина в этот день может публично выразить своё серьёзное недовольство мужем, братом, сыном. Просто не прийти, не встретить, не взять из рук первую рыбу. Это повод для разговоров на год, до следующей путины. Так-то. Мне никто ничего не говорил. Могли бы предупредить, что ли. А если бы я не пришла?

Огромная корзина свежей сельди отвлекает женщин от пустопорожней болтовни. Они снова берутся за работу. Ножи стучат по доскам, обожравшаяся чайка пролетает над головой, нагадила прямо на стол, ничего страшного, рыба блестит на закатном солнце. Женщины продолжают разделывать сельдь, перебрасываясь новостями о детях, мужьях и грядущей ярмарке, а рядом, у кучи отходов, жирный серый кот с набитым брюхом и половинкой уха лениво умывается. Я ахаю:

- Дымыч! Ты какого тут... делаешь, а ну домой, быстро!

На его довольной морде написано: «Домой, так домой. Теперь можно и домой!» Он лениво виляя пушистым задом направляется к низкому откосу, подпрыгивает, позорно падает и сконфуженно пробирается наверх с пляжа по тропинке. Март-апрель кончились, еды на берегу полно. Только это спасло моего одноухого дурака от страшного в своей свирепости кошачьего мордобоя. Леуварденские коты ушатают вмиг, только так кишки-то выпустят моему изнеженному любимцу. Нужно предотвратить его неизбежные прогулки по городу, но как? Он вышел осваивать и завоевывать новые территории, а я слишком боюсь его потерять. Дилемма вечная — самец уходит на добычу, самке страшно за него. Она бы не пустила, но добыча нужна... Ходи, но только рядом, чтобы я видела! А рядом добыча кончилась.

Солнце опускается всё ниже, скоро край коснётся горизонта, опустятся сумерки, к причалу подходят и швартуются два последних когга. Они напоминают по конструкции плавучие дома-коробочки и под завязку набиты рыбой. Труд разделочников становится всё напряжённей. Все ускоряются. До темноты нужно переработать как можно больше. Остальное закончат на рассвете. Лица людей раскраснелись, на лбу блестит пот, руки движутся быстро и точно — каждый знает своё дело.

Ожидаемо становится больше травм, и я тоже шевелюсь быстрее. На краю бухты, у скалы, дымится большой котёл с горячей похлёбкой из мелкой жирной рыбы, дикого лука-черемши и нескольких видов круп, рядом поварихи-волонтёрки разложили на холсты нарезанные краюхи ржаного хлеба. Пайки отменены. Вчера люди покупали рожь, ячмень, овёс, даже пшеницу прямо с государственных складов, без наценки, по той цене, которую солью заплатил Хессел. Короткий перерыв, ноги у всех дрожат от голода и усталости, торопливо поели — и снова за работу: путина не ждёт, море не прощает лени.

На быстро темнеющем закатном небе появляется первая звезда, точнее планета Венера. Берег пустеет. Убраны сети, вымыты столы, запечатаны последние на сегодня бочки. Люди расходятся по домам, а на берегу остаются лишь два сторожа, запах соли и костра, да довольные свиньи, насытившиеся дарами моря. Они зарываются в тёплый ещё песок, санитары пляжа будут ночевать здесь, чтобы, как только появятся работницы, снова приступить к своей основной деятельности — нагуливанию хоть какого-то мяса и жирка. Оно будет пахнуть рыбой, но фризам не привыкать.

Выходит из таверны муж, я торопливо, но аккуратно упаковываю свой передвижной медпункт в сумку. Хессел уставился на небо, видимо, пытается предугадать погоду на завтра. На берегу столько водорослей, о, какой ресурс пропадает! Йод можно получать, пригодился бы сегодня, но я не знаю как. Следующее письмо напишу Доминику, пусть пошарит в библиотеке, учебники сыновей за среднюю школу Магда фон Мюнних сохранила, может, есть там что по химии.

Нет, не буду собирать эти водоросли, они очень грязные. Нужно в стороне от бухты сбор организовать, там же на берегу просушку, потом принимать за денюжку в сушёном виде, товар лёгонький, швыряй как хочешь, мешки, тюки, и пусть везут в Штейненделлинген, на фабрику... Когда она будет. А она будет! Интересно, как там опытная партия бумаги? День был солнечный и ветреный, от одного до трёх дней сохнет. Откуда я всё это знаю? От пациентки. Я посоветовала ей по-настоящему любимое хобби себе найти, чтобы принять свою жизнь такой, как она удалась. Дама пришла через год без записи, вознаградила меня стопочкой светло-зелёной тонкой бумаги, форматом в тетрадный лист.