Мой муж викинг
- Нет, - прошептала Лена так тихо, что никто не услышал. - Нет, я вернусь. Я должна вернуться.
Она открыла глаза и огляделась. Лагерь жил своей жизнью. Двое мужчин точили мечи - Лена видела лезвия, которые поблёскивали на солнце. Женщины пряли шерсть - грубую, серую, из которой потом, наверное, ткали одежду. Ребёнок лет пяти нёс ведро с водой, расплёскивая её на каждом шагу. Всё было чужим, неправильным, ненастоящим. Но в то же время - настоящим до боли. Она протянула руку и коснулась бревна, на котором сидела. Дерево было шершавым, с занозами. В щели между брёвнами торчал пучок сухой травы - кто-то законопатил стену. Всё это было реально.
Реальнее, чем её прошлая жизнь.
- Не думай об этом, - сказала она себе. - Думай о днях. Один день прошёл. Двадцать восемь осталось.
Она встала, пошла к той сосне, где вчера сделала зарубку, и выцарапала вторую чёрточку. Теперь их было две.
Вернувшись в лагерь, она столкнулась с тем русскоговорящим викингом. Он нёс охапку дров и кивнул ей.
- Как тебя зовут? - спросила Лена. - Хотя бы имя.
- Эйнар, - ответил он. - Сын Бьорна.
- Лена, - сказала она. - Просто Лена.
- Лена, - повторил он, пробуя имя на вкус. - Странное имя. Короткое.
- А ты научишь меня вашему языку? - спросила она. - Хотя бы несколько слов. Чтобы я могла сказать «еда», «вода», «спасибо».
Эйнар задумался. Потом кивнул.
- Мало слов. Но научу. Ярл не запрещал.
- А он вообще что-нибудь запрещал?
- Не уходить в лес. Не трогать оружие. Не разговаривать с чужими. - Эйнар поставил дрова на землю и принялся пересчитывать их, видимо, проверяя, хватит ли на вечер. - Остальное - можно.
- А если я уйду в лес? - Лена старалась, чтобы голос звучал равнодушно, но внутри всё напряглось.
- Найдут, - сказал Эйнар просто. - Собаки найдут. Лес большой. Без еды, без огня - умрёшь. - Он посмотрел на неё с чем-то похожим на сочувствие. - Не уходи. Дождись портала. Месяц - не вечность.
Лена не ответила. Она отошла к своему дому, зашла внутрь и легла на шкуры. Спать не хотелось - было слишком светло, слишком шумно, слишком всё неправильно. Но тело требовало отдыха - она не выспалась прошлой ночью, да и позапрошлой тоже, если честно. Последние полгода она вообще спала плохо - после ухода Ильи ночи стали длинными и пустыми. Но сейчас пустота была другой. Она была не внутри, а снаружи. Она была всем миром.
Лена закрыла глаза и попыталась представить, что она дома. Что сейчас откроет глаза и увидит знакомый потолок с трещиной, которую она всё собиралась зашпаклевать, но руки не доходили. Увидит Ваню, который спит рядом, раскинувшись звёздочкой. Услышит, как за стеной мама гремит посудой. Но когда она открыла глаза, увидела только брёвна и гобелен с кораблями.
Она сжала зубы и отвернулась к стене.
Следующие три дня слились в один бесконечный серый ком. Лена почти не выходила из дома - только чтобы сходить к сосне и сделать новую зарубку. Все эти дни у порога её дома оставляли воду, кашу с мясом и кусок хлеба - чёрного, плотного, похожего на кирпич. Она ела, потому что понимала: сил без еды не будет, а без сил она не выживет. А если она не выживет, Ваня останется один.
Эта мысль стала её якорем. Каждый раз, когда хотелось лечь и не вставать, она думала о Ване. Каждый раз, когда каша вставала поперёк горла, она вспоминала его улыбку. Каждый раз, когда ночью в темноте слышались непонятные звуки - то ли звериные, то ли человеческие - и сердце уходило в пятки, она шептала: «Ради Вани, ради Вани, ради Вани».
На четвёртый день что-то случилось. Лена проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Она открыла глаза и увидела Олафа. Он стоял над ней, хмурый, с топором на поясе.
- Вставай, - сказал он. Это слово она уже выучила - Эйнар объяснил, что «риз» означает «вставай» или «поднимайся». - Идём.
- Куда? - спросила Лена, садясь на шкурах. Голос был хриплым - она не разговаривала почти три дня, только с Эйнаром иногда перебрасывалась парой фраз.
Олаф не ответил. Он вышел, и Лене ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Она накинула куртку - ту самую, в которой пришла, грязную и порванную на локте - и вышла на улицу.
Солнце стояло высоко - значит, ближе к полудню. Лагерь был почти пуст - только женщины у костров да несколько стариков, чинивших сети. Олаф шёл быстро, не оглядываясь, и Лена едва поспевала за ним. Он привёл её к ручью - тому самому, что она видела в первый день. Вода в нём была чистой, холодной и звонко бежала по камням.
- Мойся, - сказал Олаф, указывая на ручей. - Воняешь.
Лена опешила. Сначала ей захотелось возмутиться - как он смеет, кто он такой, чтобы указывать ей мыться, как нашкодившей кошке? Но потом она понюхала себя и поняла, что он прав. От неё пахло потом, дымом и ещё чем-то затхлым - пять дней без душа, без смены белья, без нормальной гигиены сделали своё дело. Её тошнило от собственного запаха.
- А… - она огляделась. - Где мыло? Где полотенце?
Олаф не понял слов, но уловил смысл. Он кивнул куда-то в сторону лагеря, и через минуту из кустов вышла та самая женщина с низким голосом - Лена узнала её. В руках женщина держала кусок серого, жирного на ощупь вещества - что-то вроде мыла, только очень грубого, с кусочками золы. И ещё - кусок льняной ткани, который, видимо, заменял полотенце.
- Спасибо, - сказала Лена, принимая всё это.
Женщина что-то ответила - вероятно, «пожалуйста» или что-то в этом роде - и ушла, оставив Лену наедине с Олафом. Тот стоял в отдалении, спиной к ней, и смотрел на лес. Охранял. Чтобы она не сбежала. Или чтобы никто не подошёл.
Лена разделась - быстро, дрожа от холода, хотя день был не такой уж холодным. Вода в ручье оказалась ледяной - горной, наверное, потому что течение было быстрым, а дно каменистым. Она зашла по колено, по пояс, зажмурилась от холода и начала намыливаться этим странным мылом. Оно почти не пенилось, но запах - травяной, с горьковатой ноткой - был даже приятным. Лена тёрла кожу, волосы, смывала грязь, которая, казалось, въелась в поры. Когда она вышла из воды, зубы стучали так сильно, что она боялась их сломать.
Олаф, не оборачиваясь, бросил через плечо что-то - Лена не поняла, но догадалась, что это «одевайся». Она натянула мокрую куртку на мокрое тело и почувствовала, как холод проникает в кости.
- Домой, - сказал Олаф и зашагал обратно.
В доме её ждал сюрприз. На кровати лежала чистая одежда - длинное шерстяное платье, тёплое, грубоватое на ощупь, и что-то вроде льняной рубахи под него. Рядом - кожаные башмаки на мягкой подошве. Лена поняла, что кто-то - наверное, те же женщины - сжалился над ней и принёс смену одежды. Свои джинсы и куртку она повесила сушиться на перекладину у очага - кто-то зажёг огонь, и в доме стало теплее.
Она оделась. Платье было длинным - до щиколоток, - и Лена чувствовала себя в нём неуклюжей, как в костюме на детском утреннике. Но оно было тёплым. И чистым. Это оказалось важнее всего.
В тот день она впервые за пять дней нормально поела - ту же кашу, но теперь она не вызывала отвращения. Может быть, потому, что Лена была голодна. А может, потому, что тело наконец приняло новую реальность.
Вечером, когда стемнело, Лена вышла из дома и села на крыльце. В лагере горели костры, люди разговаривали, где-то играла музыка - Лена не сразу поняла, что это музыка, потому что инструмент был похож на скрипку, но звучал грубее, пронзительнее. Она сидела и смотрела на огонь.
Подошёл Эйнар. Сел рядом, положив топор на колени.
- Сегодня лучше? - спросил он.
- Немного, - ответила Лена. - Я помылась. Это помогло.
- Чистота - это хорошо, - сказал Эйнар, помолчал и добавил: - Ярл переживал. Думал, ты умрёшь.
- Переживал? - Лена удивилась. - Он выглядит так, будто у него нет чувств.
- Он ярл. Не может показывать слабость. Но он видит, что ты сильная. - Эйнар посмотрел на неё. - Ты плачешь по ночам. Мы все слышим. Но днём ты не плачешь. Это сила.
Лена не знала, что ответить. Она не считала себя сильной - она просто делала то, что нужно было делать. Ела, потому что иначе умрёт. Спала, потому что иначе сойдёт с ума. Не плакала днём, потому что днём за ней наблюдали. А ночью, когда никто не видел, она давала волю слезам. Это не сила. Это выживание.
Посидев ещё немного, Лена заметила, как две женщины - Гуннхильд и ещё одна молодая викингша - с трудом тащат тяжёлые вёдра от ручья. Лена вспомнила, как сама носила сумки из магазина с Ваней на руках. Она встала, подошла к женщинам и протянула руку к одному из вёдер.
- Давай помогу, - сказала она, показывая жестом.
Женщины переглянулись. Гуннхильд что-то сказала - не то удивлённо, не то предостерегающе. Но Лена уже взялась за деревянную ручку. Ведро было тяжёлым - вода плескалась через край, - но она удержала его и понесла к лагерю. Ноги увязали в мокрой траве, спина заныла, но она не остановилась. Донесла до котла, вылила воду, вытерла лоб и пошла обратно к ручью.
Эйнар догнал её у тропинки.
- Ты не обязана, - сказал он. - Ты не рабыня.
- Я знаю, - ответила Лена. - Но мне нужно двигаться. Иначе я сойду с ума.
Она носила воду до самого вечера. Вёдра натирали ладони, но она не жаловалась. Женщины сначала смотрели на неё настороженно, потом начали кивать - мол, не чужая, помогает. Гуннхильд даже улыбнулась ей разок - коротко, но без насмешки.
К закату Лена так устала, что едва волочила ноги. Она села на крыльцо, прислонилась к косяку и закрыла глаза. В лагере затихали голоса, костры догорали. Где-то залаяла собака.
- Зачем? - раздался голос над ухом.
Лена открыла глаза. Перед ней стоял Олаф. В руке он держал кружку - не рог, а деревянную кружку с тёплым отваром.
- Чтобы не думать, - ответила Лена. - О сыне. О доме. О том, что я здесь застряла.
Олаф сел рядом, протянул ей кружку. Она отпила - травяной, горьковатый, но согревающий.
- Ты сильная, - сказал он.
- Я просто мать, - ответила Лена. - Которая хочет выжить.
Олаф кивнул, глядя на тлеющие угли костра.
- Вода - это жизнь. Ты помогаешь нести жизнь в лагерь. Это хорошо.
Лена не ответила. Она смотрела на звёзды - чужие, непривычные, но уже не такие пугающие. Сегодня она впервые не плакала перед сном. Усталость взяла своё.
- Спать, - сказал Олаф, вставая.
- Спокойной ночи, - ответила Лена.
Она зашла в дом, легла на шкуры и провалилась в сон без сновидений.
А утром, сделав шестую зарубку на сосне, она снова взялась за вёдра - и понесла их к ручью. Никто не просил. Никто не заставлял. Просто она поняла: пока она двигается - она живёт. А пока она живёт - у неё есть шанс вернуться к Ване.
Глава 2 - «Хлеб и топор»
Шестой день в лагере викингов начался для Лены с того, что она услышала шаги. Тяжёлые, размеренные, они приближались к её дому, и она уже знала, кому они принадлежат. Олаф не умел ходить тихо - да и зачем ярлу красться? Он был человеком-скалой, человеком-ветром, человеком-топором, и каждый его шаг звучал как обещание: «Я здесь, и ничего не случится без моего ведома».
Дверь отворилась без стука. Олаф вошёл, и вместе с ним в дом ворвался запах утра - хвои, сырой земли и дыма от вечернего костра, который до сих пор тлел на поляне. Он посмотрел на Лену, которая сидела на кровати, обхватив колени, и что-то пробормотал на своём языке. Лена за эти дни выучила несколько слов: «еда» - мат, «вода» - ватн, «спасибо» - такк, «иди» - ганг. Но то, что сказал Олаф, она не поняла.
- Я не понимаю, - сказала она, разведя руками.
Олаф нахмурился. Он подошёл к ней, взял за руку и поднял с кровати. Прикосновение было твёрдым, но не грубым - так берут за руку ребёнка, чтобы перевести через дорогу. Лена не сопротивлялась. Она уже поняла, что сопротивление здесь бесполезно - не потому, что её подавляли силой, а потому, что у неё не было ни плана, ни цели, ни сил на бунт. Она просто плыла по течению, отмечая дни зарубками на сосне.
Олаф вывел её из дома и повёл через поляну. Люди расступались перед ними - не из страха, а из уважения. Лена заметила, как женщины переглядываются, как мужчины кивают ярлу. Она чувствовала на себе взгляды - любопытные, оценивающие, иногда недоброжелательные. Особенно смотрела одна молодая женщина с русыми косами, заплетёнными в тугие жгуты. Она стояла у своего дома, скрестив руки на груди, и взгляд её был холодным, как зимний ручей. Лена подумала, что, наверное, эта женщина хотела бы стать женой ярла. Или была ею раньше - до того, как умерла его настоящая жена. Но Лена не спрашивала. Ей было всё равно.
Олаф привёл её к большому пню в центре лагеря. На пне лежала деревянная доска - толстая, тёмная от времени и жира. Топор и каравай.
Лена уставилась на топор. Это был не тот боевой топор, который Олаф носил на поясе. Этот был поменьше, с более короткой рукоятью и лезвием, которое поблёскивало на утреннем солнце.
- Что это? - спросила Лена, хотя догадывалась.
Олаф взял топор, подошёл к доске, положил на неё каравай и одним точным движением отрубил ломоть. Хруст коросты, глухой удар лезвия по дереву - и ровный, аккуратный кусок хлеба лежал на доске. Олаф поднял его, показал Лене, потом отложил в сторону.
- Ты, - сказал он, указывая на неё. - Хлеб. Резать. Топор.
- Нет, - сказала Лена, делая шаг назад. - Я не буду резать хлеб топором. Это опасно. Я порежусь.
Олаф не понял слов, но понял отказ. Он нахмурился, взял топор и снова сунул его ей в руки. Лена отшатнулась, как от змеи.
- Я не умею, - сказала она, чувствуя, как внутри поднимается паника. - У меня никогда не было топора. У меня дома есть нож для хлеба, обычный нож, с зубчиками. А это… это оружие.
Олаф слушал, не перебивая. Потом сделал то, чего Лена не ожидала. Он рассмеялся. Негромко, скорее выдохнул смех сквозь усы, но уголки его глаз собрались в морщинки, и на мгновение он стал не грозным ярлом, а просто большим усталым мужчиной.
- Хлеб, - сказал он, показывая на каравай. - Топор. Не оружие.
Он снова протянул ей топор рукоятью вперёд. Лена посмотрела на его руки - широкие ладони, короткие крепкие пальцы, мозоли на каждом сантиметре. Эти руки держали топор тысячи раз. Эти руки убивали людей. Эти руки вчера лежали на её плече, и от них исходило тепло.
- Ладно, - сказала она, беря топор. - Но если я отрублю себе палец, вы будете меня лечить.
Олаф не понял, но кивнул. Он встал сзади, почти вплотную, и Лена почувствовала жар его тела - он был как печка, от него шло тепло, которое пробивало даже сквозь шерстяное платье. Он взял её руки в свои - огромные, шершавые, - и вложил топор правильно. Лена чувствовала, как её ладони тонут в его ладонях, как пальцы сжимаются вокруг рукояти.
- Так, - сказал он, направляя её руки. - Держать крепко. Не бояться. Ударить - прямо.
Он помог ей поднять топор и опустить - лезвие ударило по хлебу, но Лена ударила слишком слабо, и топор застрял в коросте, не прорезав её до конца. Она дёрнула - топор выскользнул из рук и упал на доску с глухим стуком.
- Чёрт, - выдохнула Лена. - Я говорила.
Олаф не рассердился. Он поднял топор, снова вложил его ей в руки и повторил движение - медленно, как учат детей. Рука Лены лежала поверх его руки, и она чувствовала, как напрягаются мышцы под его кожей. Это было странное ощущение - быть ведомой, быть ученицей, быть той, кто не знает самого простого.
- Ещё, - сказал Олаф.
Лена занесла топор. В этот раз она ударила сильнее - лезвие вошло в хлеб почти до середины. Она дёрнула, вытащила, ударила снова. Хлеб раскололся на две неровные половины. Одна половина упала на землю.
- Ура, - безрадостно сказала Лена. - Я великий хлеборез.
Олаф поднял упавшую половину, отряхнул её и положил обратно на доску.
- Ещё, - сказал он.
Они репетировали около часа. Лена рубила хлеб снова и снова, и каждый раз ломти получались разными - то тонкими, как бумага, то толстыми, как полено, то кривыми, как сама кривизна. Топор казался ей неподъёмным, хотя на самом деле весил не так много - просто непривычно. Руки быстро устали, на ладонях начали натираться мозоли. Но Олаф не отпускал её, и Лена не сдавалась.
К концу часа она уже могла отрубить ломоть с одного удара - не всегда ровный, но целый. Олаф смотрел на её работу молча, и на его лице не было ни одобрения, ни разочарования. Просто наблюдение.
- Хорошо, - сказал он наконец. - Завтра - ещё.
Лена вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и почувствовала, как пахнет от её рук - деревом, ржаным хлебом и немного металлом.
Вечером того же дня, когда Лена уже почти забыла об утреннем уроке, случилось то, что заставило её кровь закипеть. Она сидела у своего дома, перебирала какие-то травы - женщины дали ей задание отделить сухие листья от свежих, и она делала это механически, - когда услышала смех.
Смеялись двое мужчин, которые стояли у костра. Они смотрели на неё и переговаривались, показывая пальцами. Лена не понимала языка, но интонацию угадала без перевода - насмешку. Они смеялись над тем, как она резала хлеб. Над её неуклюжестью. Над тем, что женщина из другого мира не умеет обращаться с топором.
Лена опустила голову и сделала вид, что не замечает. Но внутри всё горело. Ей хотелось встать, подойти к ним и сказать что-то резкое, обидное. Но что она скажет? Они всё равно не поймут.
Смех стал громче. К двум мужчинам присоединился третий - тот самый молодой викинг с русыми волосами, который смотрел на неё с неприязнью с первого дня. Он что-то сказал, и все трое захохотали, глядя прямо на Лену.
И в этот момент из дома выскочил Олаф.
Лена не поняла, что он сказал - слова были резкими, рублеными, как удары топора. Но тон не оставлял сомнений: это был рык. Рык вожака, рык вожака стаи, который не потерпит, чтобы его подопечную обижали. Олаф сделал два шага в сторону костра, и мужчины мгновенно замолчали. Тот, что смеялся громче всех, побледнел и опустил глаза. Олаф произнёс ещё одну фразу - короткую, как приговор, - и все трое разошлись по своим делам, не оглядываясь.
Олаф повернулся к Лене. Несколько секунд смотрел на неё - спокойно, без гнева. Потом кивнул и ушёл обратно в дом.
Лена сидела, сжимая в руке пучок травы. Она не знала, что чувствовать. Стыд? Благодарность? Злость на себя за то, что не может защитить себя сама? Всё вместе. Она посмотрела на свои ладони - на них уже проступали первые мозоли, красные, болезненные. Руки пахли хлебом.
«Он защитил меня, - подумала она. - Просто так. Не потому, что я ему нужна для пророчества. А потому, что я его… своя».
Она отогнала эту мысль. Глупости. Она не своя. Она чужая, заложница, гостья на месяц. Ничего больше.
На седьмой день Лена проснулась раньше обычного. Солнце ещё не встало, но небо на востоке уже светлело, обещая ясный день. Она вышла из дома и пошла к сосне - сделать ещё одну зарубку. Седьмую. Оставалось двадцать три дня.
Когда она вернулась, Олаф уже ждал её у пня. Рядом снова лежал хлеб - свежий, тёплый, пахнущий рожью и тмином. И топор.
- Сегодня сама, - сказал Олаф. - Я смотреть.
Лена подошла к пню, взяла топор. Руки слегка дрожали - то ли от холода, то ли от волнения. Она положила каравай на доску, придерживая его левой рукой. Вдохнула. Занесла топор. Ударила.
Лезвие вошло в хлеб ровно, и ломоть отделился чисто. Лена подняла его - он был толстоват, но ровный, не кривой. Она положила его на доску и посмотрела на Олафа. Тот молчал, но в его глазах она увидела что-то вроде одобрения.
- Ещё, - сказал он.
Лена ударила снова. И снова. В этот раз у неё получалось лучше - может быть, потому, что она не так боялась, а может, потому, что руки запомнили движение. Четыре ломтя лежали на доске, и все были почти одинаковой толщины.
Олаф подошёл, взял один ломоть, поднёс к глазам, повертел. Потом кивнул.
- Хорошо, - сказал он. - Вечером - резать хлеб. Сама. Всем.
Лена почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Всем? Всему лагерю? Там же больше полусотни человек. Ей придётся нарезать хлеб для всех. Это не пять ломтей, это целая гора.
- Я не смогу, - сказала она. - У меня руки устанут.
Олаф посмотрел на неё как на ребёнка, который говорит, что не может доесть кашу.
- Резать, - сказал он и ушёл.
Весь день Лена провела в тревоге. Она помогала женщинам - носила воду, чистила рыбу, собирала хворост, - но мысли её возвращались к вечеру. Она представляла, как берёт топор, как режет хлеб, а все смотрят - те самые мужчины, которые вчера смеялись. И если она ошибётся, они снова засмеются. А Олафа рядом не будет - он будет сидеть на своём троне и смотреть издалека.
Около полудня к ней подошёл Эйнар.
- Переживаешь? - спросил он, садясь рядом на бревно.
- Да, - призналась Лена. - А что, заметно?
- Лицо белое, - сказал Эйнар. - Как снег. - Он помолчал. - Ярл верит в тебя. Он не дал бы тебе работу, если бы не верил.
- Он не верит в меня, - возразила Лена. - Он просто хочет, чтобы я была полезной. Бесплатных ртов здесь не любят.
Эйнар пожал плечами.
- Может быть. Но он не стал бы учить тебя, если бы не видел в тебе… - он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, - …огонь.
- Какой огонь?
- Тот, который внутри. Тот, который не гаснет. - Эйнар посмотрел на неё серьёзно. - Ты не сдалась в первый день. Не сдалась, когда плакала. Не сдашься и сейчас.
Лена хотела сказать, что она не героиня, что она просто мать, которая хочет вернуться к сыну, но слова застряли в горле. Потому что Эйнар был прав. Она не сдалась. Она могла лечь на шкуры и умереть от голода и тоски - и никто бы не остановил её. Но она не легла. Она встала. Она поела. Она пошла мыться. Она взяла в руки топор. Может быть, в этом действительно был огонь.
Вечером, когда солнце уже садилось и лагерь окрасился в оранжево-розовые тона, Лена вышла к общему костру. В руках она держала топор. На пне лежали пять караваев хлеба, рядом еще - свежих, только что из печи, которую женщины топили с утра.
Люди собирались вокруг - кто с мисками, кто с кружками. Дети бегали между взрослыми, собаки выпрашивали объедки. Олаф сидел на своём кресле и смотрел на Лену. Она чувствовала его взгляд - спокойный, без давления. Он не подбадривал её, не кивал. Просто ждал.
Лена взяла первый каравай, положила на доску. Вдохнула. Занесла топор.
Тишина. Даже дети перестали шуметь - видимо, кто-то шикнул на них.
Удар. Ломоть отделился - ровный, аккуратный. Лена положила его в деревянное блюдо, которое стояло рядом. Второй удар. Третий. Она работала быстро, не думая о том, кто на неё смотрит. Руки двигались сами - то самое мышечное память, которое вырабатывается за один день, если очень постараться. Четвёртый каравай. Пятый.
Когда всё было кончено, Лена выпрямилась и вытерла лоб. Блюдо было полным - груда хлебных ломтей, пахнущих свежей выпечкой. Она сделала это. Сама.
Первой заговорила женщина с низким голосом - та, что привела Лену в дом в первый день. Она сказала что-то короткое, и по толпе прокатился одобрительный гул. Кто-то захлопал в ладоши - Лена удивилась, потому что не ожидала аплодисментов от викингов. Но они хлопали. Даже те двое, которые смеялись вчера - правда, без особого энтузиазма.
Лена посмотрела на Олафа. Он сидел неподвижно, но его лицо изменилось. Уголки губ чуть приподнялись - не улыбка, но что-то близкое к ней. Он кивнул - один раз, медленно, словно подтверждая: «Да, ты справилась».
Лена опустила топор и отошла в сторону, чтобы не мешать женщинам раздавать еду. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали - теперь не от страха, а от усталости и выброса адреналина. Она села на бревно у своего дома и смотрела, как лагерь ужинает.
Подошёл Эйнар с двумя мисками - в одной была каша, в другой - кусок хлеба, тот самый, который она нарезала.
- Твой хлеб, - сказал он, протягивая миску. - Хороший.
Лена взяла хлеб, отломила кусочек и положила в рот. Он был тёплым, мягким, с кисловатым привкусом закваски. Самый обычный хлеб. Но сейчас он казался ей самым вкусным, что она ела в своей жизни.
- Спасибо, - сказала она Эйнару.
- Не меня благодари, - ответил он, кивнув в сторону Олафа. - Ярл дал тебе шанс. Ты им воспользовалась.