Девушки моего мёртвого клиента

7. Белая комната

До города нет прямого рейса.

Клиент сначала едет в кабине грузовика, где колени упираются в панель и водитель без конца жуёт семечки; потом в чужой машине, пропахшей бензином и яблоками; потом ночным поездом, который стоит на каждой тёмной станции, хотя выходить там некому. Память не сохраняет дорогу целиком. Оставляет только то, что не давало заснуть: телефон без связи, чужой храп на верхней полке, стакан кипятка, который невозможно пить.

Сообщение соседки приходит между станциями: «Она жива. Ребёнок в реанимации».

Клиент читает слова отдельно.

Она жива.

Ребёнок.

На вокзале пять утра, город пустой, и клиент ловит первую машину, обещая втрое больше обычного. Водитель всё равно едет медленно и объезжает каждую яму.

— Быстрее можно?

— Вода кругом.

— Я доплачу.

Клиент хочет крикнуть. Не кричит, потому что боится начать.

Белый коридор появляется раньше больницы.

Память уже знает, куда едет, и подсовывает конечную точку между кадрами. Лицо водителя на секунду закрывает медицинская маска. Светофор вытягивается в лампу над дверью. В запахе автомобильного освежителя возникает варёный лук.

На одном повороте под ногами вместо коврика машины чувствуется гладкий больничный линолеум. У старого порта проходит холод и исчезает, когда водитель тормозит.

Посылаю получательнице короткий импульс в запястье. Не объяснение, просто кусок настоящего.

— Вы у себя дома, — говорю поверх памяти. — Воскресенье. Лежите на диване. В левой руке датчик.

Она нажимает один раз.

Здесь.

Клиент уже в больнице.

За стеклом регистратуры женщина спрашивает паспорт, полис и степень родства. Он отвечает слишком громко, она записывает слишком медленно.

— Жена на третьем этаже, — говорит женщина. — Ребёнок в интенсивной терапии. Сначала к врачу.

— Что с ним? Он жив?

— Врач всё объяснит.

— Вы можете сказать, жив он или нет?

Женщина снимает очки. Лицо у неё такое, будто клиент просит нарушить устройство мира.

— Пока жив.

«Пока» становится главным словом.

Врач молодой, под халатом футболка с нарисованным солнцем. Он говорит о сроке, весе, лёгких и кровоизлиянии. Клиент слышит каждое слово, но вместе они не складываются.

— Шансы?

Врач называет число.

Память его стирает. Оставляет движение губ и взгляд чуть в сторону.

— Я могу увидеть?

— На минуту.

Нужно снять часы, кольцо и куртку, надеть халат, шапочку, маску и бахилы, вымыть руки до локтей. Клиент делает всё быстро. Сестра заставляет повторить.

— Между пальцами тоже.

— Я мыл.

— Помойте ещё раз.

Вода горячая. Мыло без запаха. На большом пальце рана от отвёртки. Кожа размокает, щиплет.

Ребёнок лежит в прозрачном боксе.

Слишком маленький. Не тот, с которым они разговаривали через живот. Красный, сморщенный, в проводах. Грудь дрожит часто и неглубоко. На лице трубка. Одна ладонь раскрыта рядом с головой. Пальцы тоньше спичек.

Клиент ищет сходство.

Находит свой подбородок. Её лоб. Ухо собственного отца.

— Можно коснуться?

Сестра открывает круглое окно.

— Одним пальцем. Без резких движений.

Клиент касается ступни.

Кожа тёплая, почти прозрачная. Ребёнок дёргает ногой. Клиент решает, что тот узнал.

Обещание возникает сразу — не словами, а плотным чувством под рёбрами.

Если останешься, я тоже останусь.

Не уеду.

Не испугаюсь.

Стану другим человеком задним числом.

Аппарат пищит. Сестра просит выйти.

— Я только пришёл.

— Сейчас нужно выйти.

— Что случилось?

— Обычная коррекция.

Слово «обычная» звучит хуже тревоги.

Голубка лежит в палате у окна. На тумбочке стакан мутной воды и нетронутая тарелка супа с варёным луком. Вот откуда запах.

Лицо отёкшее, волосы прилипли к вискам, на простыне у локтя пятно йода. Клиент останавливается в дверях.

В памяти он видит её взгляд. В голове мысль: обвиняет.

Она просто смотрит.

— Ты приехал, — говорит.

— Конечно.

— Ты его видел?

— Да.

— На кого похож?

Клиент садится.

— На маленького старичка.

Она смеётся. Один короткий звук. Потом закрывает лицо ладонью и начинает плакать.

Он обнимает. Она не отвечает, но и не отталкивает. Под рукой её затылок, больничная ткань, мокрая щека у шеи.

Под рёбрами сводит так, будто там появился отдельный больной орган. Большой. Бесполезный.

— Всё будет хорошо, — говорит.

Она перестаёт плакать.

— Не говори.

— Врач сказал, шансы есть.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь.

— Что я должен говорить?

— Ничего. Посиди.

Клиент сидит секунд сорок.

Потом начинает рассказывать, как добирался: про грузовик, поезд, водителя и корабль.

Голубка закрывает глаза.

— Ты устал, — говорит.

— Неважно.

— Поспи. Тебе нужно.

— Я останусь тут.

— Здесь нельзя на ночь.

— Посижу в коридоре.

— Хорошо, — говорит она, опустив голову.

Её согласие обижает.

Клиент остаётся на стуле. В коридоре катят тележку с чистым бельём.

8. Нужный человек

Три дня сливаются.

Белые коридоры.

Кофе из автомата.

Пластиковый стул, который режет спину.

Короткие визиты к боксу.

Голубка сцеживает молоко, которое ребёнку пока нельзя давать. Клиент носит контейнеры в отделение, подписывает время, следит за температурой. Чувствует себя полезным.

На второй день ребёнок открывает глаза. Возможно. Память показывает тёмную щель и сразу достраивает взгляд.

Клиент снова обещает.

Снять фильм.

Посадить дерево.

Научить плавать.

Не кричать.

Не исчезать.

Голубка почти не разговаривает, только спрашивает цифры с монитора. Вес. Давление. Сколько съел. Клиент отвечает, даже когда не спрашивали его. Он уже выучил расписание врачей и фамилии сестёр. Знает, в каком автомате не застревает стакан. Где можно зарядить телефон. Кому дать денег, чтобы пустили после десяти.

Нужный человек.

Только рядом с ней не знает, куда деть руки.

На третью ночь засыпает в коридоре.

Снится северное море. Ребёнок идёт по воде в оранжевой куртке, слишком большой для тела. На шее камера. Оборачивается и говорит голосом Голубки:

— Ты опять поставил бортики наоборот.

Клиента будит врач в футболке с солнцем.

Лицо сообщает всё раньше слов.

— В два сорок семь произошла остановка. Мы проводили реанимационные мероприятия…

Дальше память теряет звук.

Клиент смотрит на рисунок под халатом. Жёлтый круг. Восемь лучей. Один стёрт. Думает, что нельзя надевать такую футболку для таких разговоров. Думает долго и подробно, чтобы не понять сказанное.

— Жена? — спрашивает.

Врач отвечает, но звука всё ещё нет.

Клиент идёт в палату.

Голубка сидит на кровати. Уже знает. Тарелку супа давно убрали, но запах лука остался. На коленях детское одеяло. Белое, с зелёной каймой.

Он останавливается у двери.

Она поднимает глаза.

Внутри клиента возникает уверенность: если сейчас подойти, он развалится. Не заплачет. Именно развалится физически, и собирать придётся ей. Поэтому остаётся у двери.

Голубка протягивает руку.

Он не двигается.

Через секунду она опускает руку на одеяло.

Получательница в гостиной дважды сжимает датчик.

Красный сигнал.

— Останавливаем? — спрашиваю.

— Да.

Голоса почти не слышно, но повторно не уточняю. Отсоединяю кассету раньше, чем память успевает перейти в палату.

Белый коридор складывается к центру. Футболка с солнцем остаётся последней: жёлтый круг, восемь лучей, один стёрт. Потом пропадает звук. Запах варёного лука держится ещё секунду.

— Где вы?

— Дома.

— День?

— Воскресенье.

— Что держите?

— Датчик.

Левая рука не разжимается.

— Можно отпустить.

Она смотрит на пальцы, будто команда относится не к ней.

— Он подошёл? — спрашивает.

— До двери.

— Хорошо.

Клиент в последнем кадре переносит вес на правую ногу. Контур гаснет прежде, чем он делает шаг.

9. Верхний слой

После выхода гостиная возвращается слишком быстро.

Влажный воздух. Серый диван. Пальма. Кошка под столом.

Получательница лежит с закрытыми глазами. Пальцы левой руки всё ещё сжаты вокруг датчика, хотя красный сигнал уже погас. Разжимаю их по одному. Большой отпускает последним.

— Где вы?

— Дома.

— Какой день?

— Воскресенье.

— Что произошло?

Она открывает глаза.

— Я остановила.

— Верно.

— Значит, этого достаточно.

Снимаю контакт. У основания черепа остаётся холод, будто разъём всё ещё внутри.

— Пакет не повреждён, — говорю. — Продолжить можно с этой точки. Понадобится новый скан и повторное согласие.

— Не сейчас.

— Да. Я понимаю.

Не спрашиваю, когда.

Остаточный след у неё тридцать восемь. У меня двадцать восемь. До конца наблюдения никто никуда не едет.

Получательница садится. Смотрит на собственные колени, потом на мастерскую за стеклянной дверью.

— Мне нельзя работать?

— С растворителями и оборудованием — нельзя. Ходить можно. Решения с юридическими последствиями лучше отложить.

— «Лучше» или обязательно?

— Обязательно только не садиться за руль и не оставаться одной.

Она кивает. Встаёт без помощи. На третьем шаге останавливается возле барной стойки и берёт белую салфетку. Складывает пополам. Ещё раз. Получается маленький прямоугольник. Она смотрит на него, разворачивает и выбрасывает.

— Что-то вспомнили?

— Нет.

Правильный ответ. Не обязательно честный.

В мастерской поворачивает к себе третье полотно. Верхний край блестит сильнее середины. Разницу замечаю только потому, что она проводит ладонью в воздухе, не касаясь поверхности.

— Снимать или оставить, — говорит.

— Вы про лак?

— Я это не вам.

Достаёт телефон. Звонит помощнице, которая лежит с температурой. Не спрашивает, стало ли лучше. Сначала велит не приезжать. Потом уточняет, есть ли дома еда, и заказывает доставку на её адрес.

Следующий звонок — перевозчику.

— Ящик номер три не забирайте. Первый и второй тоже… Потому что партия уходит вместе… Нет, подпись мужа не подойдёт. Перенесите на четверг.

Слушает.

— Тогда отменяйте машину. Штраф выставляйте мне.

Отключается.

Телефон получательницы звонит со школьного номера. Она отвечает не сразу.

— Да, занятие будет. Нет, сегодня не отменяем… Меня не будет, проведёт коллега. Пусть дети не трогают растворитель, даже если она скажет, что можно. Особенно если скажет.

Слушает, закрыв один глаз.

— В четверг. К десяти. Я помню.

После разговора записывает четверг на бумажке, хотя дата уже стоит в календаре. Бумажку кладёт под чашку с остывшим чаем. Чашку потом замечает, выливает холодный чай в раковину и моет вместе с остальной посудой.

— Как я помню, в среду работа должна быть на таможне, — напоминаю.

— Уже не должна.

— Вы только что приняли решение с юридическими последствиями.

— Нет. Решение я приняла до передачи. Сейчас сообщила.

Проверить невозможно. Только она знает правду.

Кошка проходит между ног и трётся о её тапок. Получательница наклоняется, но рука направляется не к кошке. Ладонь поворачивается вверх, большой палец касается середины, будто там помещается чья-то ступня.

Она выпрямляется.

— В доме пахнет луком?

Пахнет озоном, влажной землёй и лаком.

— Нет.

Открывает окно. Сверху, на несколько сантиметров. Проверяет щель пальцами.

Раз в десять минут я спрашиваю, и отвечают двое: она и приборы. Давление. Пульс. Место. День. Между проверками она диктует помощнице список работ, фотографирует блеск у края и делает пометку на малярной ленте: «Снять верхний слой. Не шлифовать до среды».

Я сижу в том же кресле. Кошка занимает подлокотник и понемногу отвоёвывает рукав.

Муж возвращается без пяти два. В одной руке продукты, в другой рулон упаковочной плёнки. Видит снятые контакты, потом жену в мастерской. Вопрос выбирает не тот, которого я жду.

— Курьера перенесли?

— Отменила.

— Галерея знает?

— Сейчас узнает.

Он ставит продукты и подходит к третьему полотну.

— Я не вижу.

— Потому что смотришь прямо. Встань сюда.

Муж становится на отмеченную плитку. Получательница включает боковую лампу. Блеск собирается в длинную мутную полосу.

— Теперь вижу.

— Вскрой ящик.

— Тебе нельзя работать.

— Поэтому вскрой ты.

Он не спорит. Берёт нож и разрезает плёнку вдоль шва. Получательница следит, чтобы лезвие не ушло к холсту. Один раз говорит «левее». Второй раз молчит и передвигает лампу.

Телефон соединяет её с галереей. Там предлагают отправить две работы, третью довезти позже, и просят решить до вечера.

— Серия не делится. Я уже решила.

Муж снимает последнюю полосу плёнки. Она прилипает к рукаву. Получательница освобождает ткань двумя пальцами.

— Пропустишь открытие, — говорит он, когда звонок заканчивается.

— И перевозку, таможенное окно, часть страховки.

Он ждёт.

— Но это полоса, — добавляет она.

— Полоса.

Никаких «ты столько работала» и «всё равно никто не заметит». Хороший муж. Или выдрессированный.