Капкан времени. Невеста темного дома

Глава 6. Тёмный Дом

Дарина

Утро началось с того, что Фатима окатила меня ведром воды.

Холодной. Ледяной. Горной воды, от которой перехватило дыхание и кожа покрылась мурашками размером с горошину.

— Фатима! — Я взвизгнула, хватая ртом воздух. — Ты… что… зачем…

— Мыться, — невозмутимо ответила она, ставя второе ведро рядом с деревянным корытом, которое откуда-то притащила, пока я спала. — Нельзя перед князем грязной. Позор.

— Можно было предупредить!

— Предупредила. Сказала — помоешься. Ты помылась?

— Я думала — тёплой водой! Как нормальные люди!

Фатима посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать. «Странная девочка. Странная, но терпимо».

— Тёплая вода — для больных и рожениц. Ты — ни то, ни другое. Мойся.

Я мылась. Ледяной водой, куском чего-то, что Фатима назвала мылом, а я бы назвала камнем с претензией — серое, бугристое, пахнущее золой и каким-то жиром. Но пенилось. И кожа после него скрипела, как натёртое стекло.

Фатима тёрла мне спину жёсткой тряпкой с такой энергией, будто снимала штукатурку. Я стиснула зубы и терпела. На скорой и не такое бывало — однажды мы везли пациента, который был настолько грязен, что фельдшер Татьяна Ивановна отмывала его прямо в «буханке», хозяйственным мылом и матом. Пациент выжил. Я — тоже выживу.

Потом — волосы. Мои рыжие кудри, которые в обычной жизни подчинялись только кондиционеру за четыреста рублей (со скидкой) и молитвам, здесь повели себя как стая рыжих бесов. Фатима вымыла их отваром из каких-то трав — пахло ромашкой и ещё чем-то горьковатым — и принялась расчёсывать. Деревянным гребнем. С зубцами, которые, кажется, были вырезаны из кости.

Каждый узелок — отдельная битва. Я шипела. Фатима тянула.

— У тебя волосы, как шерсть у горного барана, — сообщила она с профессиональной отстранённостью.

— Спасибо, Фатима. Ты просто кладезь комплиментов.

— Не знаю, что такое «комплименты». Но шерсть у барана — хорошая. Тёплая. Крепкая.

Я решила считать это похвалой.

Потом — платье.

Фатима достала его из сундука в углу — деревянного, окованного железом, в котором, видимо, хранились все земные пожитки покойной Дарьи. Покойной. Мне стало не по себе от этого слова, но я проглотила и его — вместе с комом в горле.

Платье было… не то, чтобы роскошным. Но и не бедным. Тёмно-синяя ткань — плотная, шерстяная, мягкая на ощупь. Длинное, до пола, с широкими рукавами. На груди и по подолу — вышивка: серебряные нити, узор из переплетённых ветвей. Поверх — что-то вроде безрукавки, расшитой мелкими монетками, которые тихо звенели при каждом движении.

— Руки вверх, — скомандовала Фатима, и я послушно подняла руки, чувствуя себя трёхлетним ребёнком, которого наряжают в детский сад.

Платье скользнуло по телу — по моему телу, большому, мягкому, привычному. И я почувствовала…

Странно. Я почувствовала, что оно мне впору.

Не так, как бывало в Ростове, когда я заходила в магазин и половина вещей не налезала, а вторая половина сидела как мешок. Это платье было — моим. Оно обнимало грудь, мягко облегало талию (которая у меня, к удивлению многих, была), струилось по бёдрам, не обтягивая, а обволакивая. Ткань ложилась складками, и эти складки — о чудо — не подчёркивали «проблемные зоны», а создавали силуэт. Мягкий, женственный, плавный.

Фатима обошла вокруг меня, осмотрела критически. Подтянула пояс — широкий, тканый, с серебряной пряжкой. Поправила ворот.

— Хорошо, — вынесла вердикт. — Грудь — хорошо. Бёдра — хорошо. Живот… — она пожала плечами, — живот есть живот. Значит, ела хорошо. Значит, отец кормил. Не позор.

Не позор. Мой живот — не позор.

Я моргнула. Быстро, несколько раз. Не плакать. Не сейчас.

Потом — волосы. Фатима заплела их — туго, в две косы, уложила вокруг головы, закрепила чем-то — шпильками? Костяными? — и накинула сверху платок. Тонкий, полупрозрачный, белый с серебряной каймой.

— Посмотри, — она протянула мне что-то.

Зеркало. Не зеркало — кусок полированного серебра, мутный, неровный, в котором отражение было скорее намёком, чем портретом. Но я увидела.

Женщина. Не «толстая Даринка». Не «Ковалёва, ты бы похудела». Не «кит на пляже». Женщина — статная, полногрудая, с рыжими волосами, уложенными короной, с зелёными глазами на бледном веснушчатом лице, в тёмно-синем платье, которое делало её похожей на…

На кого? На боярыню с картины Сурикова? На жену викинга? На королеву из тех книжек, которые я читала по ночам?

На кого-то, кем я никогда не была.

Или — была всегда, но не знала.

— Красивая, — сказала Фатима. Просто. Как факт.

Я отложила зеркало. Потому что, если бы смотрела ещё секунду — заплакала бы. А волчицы не плачут перед выходом на охоту.

Меня вели по коридорам Тёмного Дома, и я впервые видела его — по-настоящему, не через щель бойницы, не сквозь пелену лихорадки.

Крепость была… Я подбирала слово и не могла найти. «Величественная» — слишком парадно. «Мрачная» — слишком просто. «Красивая» — не то. Она была — настоящей. Настоящей так, как бывает настоящим перелом кости: грубо, больно и неоспоримо.

Кара-Юрт был вырублен в скале. Не построен — вырублен. Как будто кто-то взял гору — целиком, со всеми её потрохами — и выскреб изнутри, оставив стены, башни, коридоры, залы. Камень был повсюду: под ногами, над головой, по бокам. Серый, с прожилками кварца, который поблёскивал в свете факелов, как крошечные звёзды. В некоторых местах стены были обтёсаны гладко — видимо, в парадных помещениях, — а в других оставлены грубыми, с выступами и впадинами, как лицо старика.

Коридоры были узкими — двое с трудом разошлись бы. Потолки — низкие, арочные, с железными кольцами для факелов. Пол — каменные плиты, стёртые до блеска тысячами шагов, тысячами лет. Я шла, и мои босые ноги — Фатима не нашла обуви моего размера и наскоро сунула мне какие-то кожаные чувяки, мягкие и тонкие, — ступали по камню, который помнил людей, чьих имён не сохранила даже история.

Фатима шла впереди — маленькая чёрная тень, быстрая и бесшумная. Я — за ней, стараясь не отставать и не споткнуться. Платье было длинным, непривычным — я привыкла к джинсам, кроссовкам, к свободе движения. Здесь каждый шаг был — искусство: поднять подол, не наступить на край, не зацепиться за выступ в стене.

Мы спустились по лестнице — винтовой, каменной, такой узкой, что мои бёдра едва помещались между стенами. Я прижималась боком к камню и думала: «Вот где размер имеет значение. И не в мою пользу». Потом — коридор пошире. Окна — настоящие, не бойницы, — с деревянными ставнями, распахнутыми в утренний свет. Сквозь них я увидела горы — близко, ослепительно, как открытку.

И людей.

Они появлялись — из дверей, из коридоров, из ниш в стенах. Слуги? Домочадцы? Обитатели крепости? Женщины в платках, мужчины в черкесках, дети, которые шмыгали мимо, как ящерицы. И все — все без исключения — смотрели.

На меня.

Я чувствовала их взгляды кожей. Буквально — кожей, которая покрывалась мурашками, как будто по ней вели кончиками пальцев. Взгляды были разные: любопытные, настороженные, оценивающие. Некоторые — откровенно неприязненные. Другие — нейтральные. Третьи — такие, которые я не могла прочесть.

И — шепотки.

Они начались сразу, как только мы вышли из моей комнаты. Тихие, как шелест сухих листьев. На том языке, которого я не знала, — горском, гортанном, с резкими согласными и мягкими гласными. Я не понимала слов, но тон — тон я понимала прекрасно. Шесть лет на скорой учат слышать не слова, а интонации. Страх звучит иначе, чем злость. Презрение — иначе, чем любопытство. Жалость — иначе, чем зависть.

Здесь было всего понемногу.

Две женщины у колодца — одна наклонилась к другой, прикрыв рот ладонью. Я поймала обрывок — на русском, грубом, ломаном: «…русская… толстая…» Вторая хихикнула.

Толстая.

Это слово прилетело, как пощёчина. Привычная пощёчина. Из тех, к которым вроде привыкаешь, но каждый раз — больно. Каждый раз — как в первый. Как на пляже, с блондинкой и китом. Как в раздевалке спортзала, куда я ходила три раза, — три раза, потому что на третий услышала, как девушка на соседнем тренажёре сказала подруге: «Зачем она вообще пришла? Тут ей уже ничего не поможет».

Я стиснула зубы. Спина выпрямилась — автоматически, инстинктивно, как у солдата при звуке горна. Подбородок вверх. Плечи назад. Взгляд — прямо. Не видеть. Не слышать. Не показывать, что больно.

И тут — второй голос.

Мужской. Негромкий. Одобрительный.

Я не поняла слов — они были на горском, — но Фатима, не оборачиваясь, перевела. Тихо, одними губами, так что услышала только я:

— Говорит: «Широкие бёдра. Много сыновей родит».

Я споткнулась.

Фатима обернулась, сверкнула глазами — «иди, не останавливайся» — и двинулась дальше.

Широкие бёдра. Много сыновей родит.

Мужчина — пожилой, с седой бородой и кинжалом на поясе — смотрел на меня. Без похоти. Без насмешки. С тем же выражением, с каким дед в маршрутке назвал меня худой. Оценивающе — но не так, как оценивают внешность. Так, как оценивают… потенциал. Способность. Функцию.

И рядом — молодой парень, лет двадцати, широкоплечий, с чёрными кудрями, выбивающимися из-под папахи. Он смотрел на меня — и глаза у него были… другие. Не оценивающие. Восхищённые. Он смотрел на меня так, как в двадцать первом веке парни смотрели на девушек из инстаграма — тех, худых, подтянутых, с фильтрами и рёбрами.

Только он смотрел — на меня.

На мои широкие бёдра. На мою грудь, обтянутую синей тканью. На мою талию, подчёркнутую тканым поясом. На мои руки — полные, мягкие, белые на фоне тёмного платья.

Он смотрел — и мне стало жарко.

Не от стыда. Не от злости.

От чего-то, чему я не знала названия. Или знала — но боялась произнести. Потому что это было слишком ново, слишком странно, слишком… невозможно.

Меня — меня, Дарину Ковалёву, пятьдесят четвёртый размер, «кит на пляже», «девушка, за которую стыдно» — находили красивой. Не вопреки фигуре. Не «у тебя красивое лицо, но…». А именно — фигуру. Именно — бёдра. Именно — всё то, что я прятала, стыдилась, ненавидела в зеркале каждое утро.

Здесь это было — красотой.

Я не знала, что с этим делать. Совсем. Как пациент, которому сообщают, что болезнь, от которой он страдал всю жизнь, — на самом деле не болезнь.

Не болезнь.

Никогда не была.

Глава 7. Темный Дом

Дарина

Мы прошли через двор — тот самый, который я видела из бойницы. Вблизи он был ещё более живым: кузнец стучал молотом, искры летели оранжевыми мотыльками, лошади фыркали у коновязи, пахло навозом, дымом, горячим железом и хлебом. Да, хлебом — откуда-то из дальнего угла двора тянуло запахом свежей выпечки, и мой желудок немедленно напомнил о себе.

Мы пересекли двор и вошли в другую часть крепости — парадную, если можно так назвать. Здесь коридоры были шире, потолки — выше, стены — обтёсаны гладко и местами увешаны коврами. Не для красоты — для тепла. Камень хранил холод, как погреб, и я порадовалась шерстяному платью.

На стенах — оружие. Сабли, кинжалы, щиты, луки. Не декорация — рабочее, боевое, с потёртыми рукоятями и зарубками на лезвиях. Одна сабля — огромная, двуручная, — висела над аркой, как предупреждение. «Добро пожаловать в Тёмный Дом. Веди себя хорошо, или…»

Или.

Фатима остановилась перед дверью. Большой, двустворчатой, из тёмного дерева, с железными петлями и засовом. На двери — резьба: переплетённые линии, геометрический узор, похожий на лабиринт. Или на ловушку.

— Здесь, — сказала Фатима. — Большой зал. Он ждёт.

Она повернулась ко мне. Маленькая, чёрная, с глазами-угольками. Подняла руку и — неожиданно, невозможно нежно — поправила мой платок.

— Помни. Глаза вниз. Молчи. Стой прямо. Будь…

— Овцой, — закончила я.

— Умной овцой, — поправила Фатима. И — тень улыбки, такая быстрая, что я не была уверена, что не придумала её. — Иди.

Она толкнула дверь.

Большой зал Тёмного Дома был… большим. Вот так — без изысков, без метафор, без литературных красивостей. Он был чертовски, неприлично, невозможно большим для крепости, вырубленной в скале. Как будто строители — или те, кто вырубал, — решили: «А давайте просто уберём гору. Всю. Изнутри. Зачем мелочиться?»

Потолок терялся в темноте — своды были так высоки, что факелы на стенах не доставали до верха, и там, наверху, клубилась тень, как живое существо. Стены — грубый камень, увешанный коврами и шкурами. Пол — каменные плиты, начищенные до блеска. По периметру — колонны. Не изящные, как в греческих храмах, а толстые, массивные, вырубленные из того же камня, что и стены. Каждая — как дерево, каждая — со следами резца.

У дальней стены — очаг. Огромный, в полстены, с живым огнём, который гудел и потрескивал, бросая по залу рыжие тени. Дым уходил вверх, в отверстие в потолке — я видела кусочек неба, синий и далёкий.

По обеим сторонам зала — люди. Стояли вдоль стен, как почётный караул. Мужчины — в парадных черкесках, с оружием, с серьёзными лицами. Несколько женщин — в ярких платках, у дальней стены, полускрытые тенью. Все молчали. Все смотрели.

На меня.

Я шла по залу — от двери к дальнему концу, где…

Где он сидел.

Не трон. Нет. Кресло — высокое, резное, из тёмного дерева, с подлокотниками в виде бараньих голов. Стояло на небольшом возвышении — три каменные ступени, — у самого очага, так что огонь за спиной превращал сидящего в силуэт. Тёмный силуэт на фоне пламени.

Я шла. Платье шуршало по камню. Монетки на безрукавке тихо звенели — единственный звук в абсолютной тишине зала.

Двадцать шагов.

Пятнадцать.

Десять.

Я остановилась у подножия ступеней. Опустила глаза — как велела Фатима. Смотрела на каменный пол: серый, с прожилками, с крошечной трещиной у моей правой ноги.

Тишина.

Тишина была такой плотной, что я слышала собственное сердце. Бум. Бум. Бум. Девяносто ударов в минуту — тахикардия, норма для стрессовой ситуации, ничего критического, Ковалёва, дыши.

И тогда — голос.

— Подними голову.

Голос был… я не была готова к этому голосу. Я ожидала — грубого, командного, военного. Крика. Лая. Чего-то жёсткого, как камень, из которого была вырублена эта крепость.

Вместо этого — низкий. Ровный. Спокойный, как горная река подо льдом: ты видишь гладкую поверхность, но слышишь — под ней сила. Огромная, сдержанная, контролируемая сила, которая может сорвать мост, если захочет. Но пока — не хочет.

Русский. Чистый, почти без акцента, — только лёгкое, едва уловимое раскатывание «р», как отзвук другого языка.

— Подними голову, — повторил голос. Не приказ. Не просьба. Констатация: ты поднимешь. Потому что я сказал.

Я подняла.

И увидела.

Мужчина в чёрном. Чёрная черкеска — длинная, приталенная, с серебряными газырями на груди, как патроны. Чёрные сапоги. Чёрный пояс с серебряным набором — кинжал, в ножнах, рукоять потёртая от частого использования. Чёрные волосы — густые, чуть волнистые, до плеч. Чёрная короткая борода, аккуратно подстриженная.

И лицо.

Лицо было — нож. Острое, скуластое, с резкими линиями, с тенями под глазами. Нос — прямой, чуть с горбинкой. Губы — жёсткие, сжатые, как будто они давно забыли, как улыбаться. Шрам — через правую бровь, тонкий, белый, старый, — рассекал лицо наискосок, как трещина на стене, и делал его не уродливым, а… незавершённым. Как будто кто-то рисовал красивый портрет — и в последний момент провёл по нему лезвием.

Но глаза.

Глаза были не чёрные. Не карие. Не тёмные.

Янтарные.

Светлые, почти золотые, с тёмным ободком вокруг радужки, — они горели в полумраке зала, как два уголька. Нет — как два глаза хищника в темноте леса. Волка. Барса. Того самого Чёрного Барса, которым его прозвали.

И эти глаза смотрели на меня.

На меня.

Не через меня. Не мимо. Не сквозь — как смотрел Игорь, когда рядом проходила девушка в бикини. Не оценивающе-равнодушно — как смотрели мужчины в Ростове, скользя взглядом и тут же отворачиваясь, потому что нечего задерживаться.

Он смотрел — в меня. Как будто вскрывал — слой за слоем, платье, кожу, мышцы, кости, — добираясь до чего-то, что было глубже. Или — решая, стоит ли добираться.

Мне стало холодно. Потом — жарко. Потом — снова холодно.

Прячь зубы, Ковалёва. Будь овцой.

Я стояла. Молчала. Смотрела ему в глаза — нет, Фатима сказала «глаза вниз», — я опустила взгляд. На его руки. Они лежали на подлокотниках кресла: большие, сильные, с длинными пальцами. На правой — перстень с чёрным камнем. На левой — шрам, ещё один, от запястья до костяшек. Руки воина. Руки, которые убивали.

Тишина длилась.

Секунду. Две. Пять. Десять.

Вечность.

Он молчал. Я молчала. Зал молчал. Огонь в очаге трещал — и мне казалось, что это единственный звук во вселенной.

Потом он встал.

Он был высоким. Очень высоким — метр восемьдесят пять, может, больше. Худой — нет, не худой. Сухой. Поджарый. Как клинок — ничего лишнего, ни грамма, только мышцы, кости и воля. Он спустился по ступеням — три шага, бесшумных, мягких, как у кошки. Или барса. Да, именно барса.

Он стоял передо мной. Я смотрела ему в подбородок — потому что он был выше на голову, а я стояла с опущенными глазами, и подбородок — аккуратно выбритый, с ямочкой, которая не вязалась со всем остальным его лицом, — был на уровне моих глаз.

— Посмотри на меня, — сказал он. Тихо. Не приказ — разрешение.

Я подняла глаза.

Янтарь. Близко. Так близко, что я видела крапинки — тёмные точки на золотом фоне, как пятна на шкуре того самого барса.

Он смотрел. Я смотрела.

И в его глазах — в этих хищных, холодных, волчьих глазах — я увидела…

Ничего.

Пустоту. Ровную, гладкую, непроницаемую, как замёрзшее озеро. Под ней, может быть, что-то было — глубоко, на дне, подо льдом. Но поверхность была идеально спокойной. Идеально мёртвой.

Глаза человека, который перестал чувствовать. Не потому, что не умел. А потому что — решил не чувствовать. Потому что чувствовать было слишком больно.

Я знала этот взгляд. Я видела его на скорой — у людей, которые потеряли всё. У матери, которая три часа сидела рядом с телом ребёнка и смотрела вот так — в никуда, в пустоту, в ту точку пространства, где боль была настолько огромной, что превращалась в ноль.

Три года. Мёртвая жена. Мёртвый ребёнок.

Чёрный Барс. Тёмный Дом. Мёртвые глаза.

Он отвернулся. Поднялся обратно на ступени. Сел в кресло.

И сказал — ровно, без выражения, как зачитывают приговор:

— Свадьба через месяц. По обычаю.

Повернулся к человеку, стоявшему у стены — пожилому, с седой бородой, видимо, советнику или управляющему.

— Отведи её в женские покои. Пусть мать посмотрит.

Всё.

Аудиенция окончена. Товар осмотрен. Товар — принят.

Я стояла у подножия ступеней, в синем платье с серебряной вышивкой, с рыжими кудрями под белым платком, с сердцем, которое колотилось так, что, наверное, слышал весь зал, — и смотрела в спину мужчине, за которого меня отдали.

Он не обернулся.

Он даже не спросил, как меня зовут.

Глава 8. Янтарные глаза

Дарина

Меня не успели увести.

Я уже развернулась — послушно, как велела Фатима, как подсказывал инстинкт самосохранения, как требовало всё, чему я научилась за четыре дня в этом безумном веке, — когда он заговорил снова.

— Стой.

Одно слово. Тихое, как щелчок курка.

Я замерла. Седобородый, который уже шагнул ко мне, чтобы сопроводить в женские покои, тоже замер — с поднятой ногой, как цапля.

— Повернись.

Я повернулась.

Он сидел в кресле — та же поза, та же чернота одежды, тот же огонь за спиной. Но что-то изменилось. Я не сразу поняла что. А когда поняла — по спине побежал холодок.

Глаза. Они больше не были пустыми. Там, на дне янтарной радужки, что-то шевельнулось — как рыба под ледяной коркой. Не тепло. Не интерес. Что-то… охотничье.

Он меня рассматривал.

Не мельком, не вскользь — а целенаправленно, методично, так, как мой инструктор по анатомии рассматривал учебный препарат. Сверху вниз. Лицо. Шея. Грудь — задержался. Талия. Бёдра — задержался дольше. Руки. Снова лицо.

Я стояла и горела.

Не от стыда. Нет — стыд я знала, стыд был мне родным, стыд жил во мне двадцать шесть лет, как квартирант, который не платит за аренду, но и не съезжает. Стыд — это когда Игорь отводил глаза. Когда мама вздыхала. Когда зеркало каждое утро показывало мне то, что не вписывалось в рамки.

Это было другое. Этот мужчина — не отводил глаза. Он смотрел. Прямо. В упор. Без извинений. Без смущения. Без тени того мучительного «ну, она красивая, но…», которое я научилась читать на лицах, как врач читает кардиограмму.