Войти дважды. Часть 2

А вот стихотворение другого, не менее гениального поэта — Мандельштама:

Холодно розе в снегу:

На Севане снег в три аршина...

Вытащил горный рыбак расписные лазурные сани,

Сытых форелей усатые морды

Несут полицейскую службу

На известковом дне.

А в Эривани и в Эчмиадзине

Весь воздух выпила огромная гора,

Ее бы приманить какой-то окариной

Иль дудкой приручить, чтоб таял снег во рту.

Снега, снега, снега на рисовой бумаге,

Гора плывет к губам.

Мне холодно. Я рад...

Что за гора в этом стихотворении, — понятно. В Армении главная гора — Арарат, хотя она, увы, теперь в Турции. А вот почему «Гора плывет к губам» и чему поэт радуется? Мне было непонятно. Долго не мог понять, и вдруг сложилось: Гора у поэта плывет к губам — это же, слова. Поэт придумал слова — «Я рад». Он нашел рифму к горе: Арарат — и рифма к этому — «Я рад». Вот и приманил окариной, дудкой приручил!

Эти две тайны, которые мне удалось разгадать, в этот раз вам рассказал. Читайте поэтов, если хотите понять страну и вжиться в неё. И тогда вас сложнее будет вычислить в этой стране. Да и свой кругозор расширите. Мир для вас станет объемнее, глубже сможете его понимать и чувствовать. Не считайте стихи пережитком романтических субтильных юношей. Стихи — это бомба с зажженным фитилем, способная разрушить целый мир, а поэт держит её в руке.

Много еще чего интересного рассказывал в лекции Иван Пантелеймонович. Слушали его, затаив дыхание. Никто ни с ними, и другими стажерами, и с офицерами, которых было тоже немного, но и немало, прежде так не разговаривал. Казалось, какое отношение эта лекция имела к их конкретной, профессиональной будущей работе? А большинство поняло, что очень даже имела. И к работе, и к жизни…

После лекции Павел и Ирина дождались, когда остальные разойдутся, подошли, обняли старика. Попросили разрешения проводить и вместе пошли по вечерней Москве. Слушать его для них было не просто интересно и полезно. Для них это было радостью, если не сказать счастьем.

На приглашение зайти и попить чаю они отказались. Сказали, что уже поздно, что будут волноваться родители. Договорились зайти как обычно, в выходной день, чтобы рассказать о своих новостях, а заодно приготовить еду.

На обратном пути Павел обнял Ирочку и заговорил:

— Миленькая моя, если бы ты только знала, как мне тебя не хватало там, в той жизни. Когда тебя не стало, только тогда понял, что ты для меня значишь. Я давно понял, что мужчины глупее женщин, что мы примитивнее, проще. Думаем, что если жена рядом, то уже и счастье, что больше ничего и делать-то не надо. Что все, что надо для семьи, уже сделано. Все цветы подарены, все добрые слова сказаны. Только когда тебя не стало, понял, что самые главные слова не успел сказать. Понять-то понял, а сказать их, эти слова, было уже некому. Ругал себя, что не был с тобой часто ласков, что не делал какие-нибудь, хотя бы маленькие подарочки, которые грели бы тебе душу, напоминали, что я тебя люблю, все время помню о тебе. Я тогда считал, что главное — это обеспечить семью едой, деньгами, ну и тому подобное, а главного-то не понимал.

— Пашечка, а я смотрю, удивляюсь и часто не понимаю, ты ли это или другой человек. Более заботливый, ласковый, нежный. Сначала думала, что это потому, что стала молоденькой девочкой, потом поняла: нет, не поэтому. Поняла, что это ты, прежний ты, но только сильно изменившийся. Я тогда, в той жизни, обижалась на невнимание. На то, что не понимаешь меня, не слышишь, но не говорила, потому что любила тебя. Надеялась, что поймешь. Ты делал все, что мог. Я это понимала, видела, когда была в больнице, как ты хочешь помочь, как привозишь на консультации профессоров, покупаешь дорогие лекарства. Ничто из этого уже не могло помочь, но была приятна твоя забота. А теперь, что ни скажу, ты слышишь. Иногда даже слышишь то, чего и не говорю, а ты уже догадываешься. Я тебя, Пашечка, очень, очень люблю.

Ирочка обняла Павла, прижалась к нему, заплакала и долго-долго не выпускала из объятий.

— Ирочка, что случилось, ты почему плачешь?

— Это от счастья, что Бог нам дал эту вторую жизнь. Давай постараемся прожить её интереснее. Сделать то, что хотели, но не могли тогда.

— Конечно, любимая, — улыбнулся Павел, — уже делаем. Я всегда буду с тобой. Нет большего счастья, чем это.

6

Как промчался год, они почти не заметили. За постоянными тренировками, вождением, изучением языков, да и обычной школьной учебой началась осень. Последняя осень их школьной жизни.

Кроме английского и немецкого в школе, они стажировались на курсах. Там были эти языки и, дополнительно, французский.

Тренировки стали частью жизни настолько, что, когда отменялись по каким-то причинам, приходили в зал и делали спарринги между собой.

На вопрос, когда будет экзамен по вождению, полковник сказал:

— А вот наступит самая мерзкая погода, так сразу и будет. Так что готовьтесь: в самый гололед и снежные заносы — остановкам на подъеме и спуске с заглушкой двигателя, а потом трогаться с места. Готовьтесь загонять задом грузовик без стекол заднего вида. Езде с пробитым колесом. Будут и любые другие гадости. Пока есть возможность, тренируйтесь. Спуску не дам.

Потом спросил: — Дорогие мои, зачем вам спешить, водить-то сможете, только когда отпразднуем ваши восемнадцать лет?

Ребята кивнули, а полковник добавил: «Хотя на мотоцикл сдавайте. Хоть на следующей неделе. Им можете пользоваться с шестнадцати лет. Тут мучить не буду. Зимой на мотоциклах только отчаянные гоняют. Обморозиться легко. Так что, сами напросились, во вторник после школы приходите».

В «Волге» полковника поехали за город, как он сказал, на танкодром. В ангаре, возле стены стояло несколько мотоциклов, накрытых брезентовыми чехлами. Остальное пространство заполнили автомобили разных марок, среди которых было немало иностранных, таких, какие Павел и Ирина видели только в первой жизни да на картинках в журналах.

— Вот таково какаво с цикорием, — усмехнулся полковник, увидев удивленные физиономии школьников, и, сделав широкий жест рукой, предложил: — Выбирайте!

К Ирине полковник не придирался. После многочисленных безупречных проездов по белой прямой линии, змеек, поворотов, маневров на скорости, восьмерок и габаритных коридоров, по параметрам значительно жестче допустимых требований, полковник посмотрел на часы:

— Молодец, уложилась и по времени, и по качеству исполнения. Ни одной ошибки. И рукой подавала знаки, как положено. А главное, уверенно. Сдала. Права получишь после того, как сдашь правила, но в этом я не сомневаюсь. А вообще, советую как можно реже водить эти двухколесные агрегаты, а лучше подальше от них держаться. Уж очень аварийность велика.

Пожал Ирине руку и, задержав рукопожатие, прошептал:

— Будь, дочка, очень осторожной, береги себя, очень прошу.

Ирина от этого строгого, сдержанного человека таких слов услышать не ожидала, инстинктивно обняла его, поцеловала в щеку и прошептала:

— Спасибо, я постараюсь. Вам большое спасибо за все. Мы с Пашей вас очень, очень уважаем. Спасибо.

Полковник отпустил Иринину руку, кивнул:

— А теперь, Павел, прошу вас. Все, то же самое, но время для выполнения сокращу на четверть.

Павел уложился.

— А на одном, заднем колесе повторить сможешь?

Павел удивленно поглядел на полковника:

— А зачем? Толку-то от этого никакого. Одни понты.

— Молодец! Именно это я хотел услышать, но, честно сказать, услышать не ожидал. А все-таки сможешь? В жизни всякое бывает. Вдруг колесо пробьет или просто отвалится.

— Попробую.

Павел на небольшой скорости проехал круг, когда понял, как удержать равновесие, поднял мотоцикл и аккуратно (это было видно и полковнику, и Ирине) последние метров десять завершил на заднем колесе.

— Поздравляю, экзамен по вождению сдал успешно. Отгоняйте мотоциклы в ангар, жду вас в машине. Теперь, чтобы не тянуть время, поедем в ГАИ. Ваши фото для прав и все прочее у меня с собой.

Через два часа шестнадцатилетние Павел и Ирина были с правами. Полковник по-отечески распрощался с ними, сказал, что лучшее средство передвижения — это ноги, а потому их, как и весь организм, надо беречь, и уехал.

7

Ирина настаивала, чтобы они вместе встретились с генералом и рассказали ему, что будет осенью следующего года, но Павел был категорически против.

— Ирочка, непонятно, как он отреагирует. Можно ожидать любых поворотов, а потому встречусь с ним один. Более того, если, вдруг, пойдет не так, как мы надеемся, то будешь говорить, что ничего ни о каком разговоре не знаешь. Удивишься, скажешь, что я с тобой ничего, ни о каком заговоре никогда не говорил. Да и вообще, какой заговор может у нас в стране быть, да и зачем. Это же какая-то чепуха. Мы все дружно строим коммунизм. Это на Западе могут быть какие-то заговоры и прочие капиталистические выверты империалистов. Очень тебя прошу, подготовься на всякий случай основательно, чтобы никакой наигранности не было, чтобы держалась естественно и правдоподобно.

— Пашечка, может быть, не надо ввязываться в такую авантюру. Знаешь же, что паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Как будет, так и будет. Как-нибудь потихонечку проживем.

— Нет, миленькая, потихонечку не получится. Если генерал примкнет не к Брежневу, то вылетит из комитета, и не станет единственного человека, на которого мы можем рассчитывать в продвижении.

— Ты, Паша, к нему в кабинет не приходи. Вдруг у него установлена прослушка. Конечно, вряд ли, но кто знает. Дождись, когда будет выходить. Ты же знаешь его машину. Возле неё и поговори. А еще лучше, предложи прогуляться, например, по скверу возле Политехнического музея до Китай-города.

— Я генералу прогуляться? Он же не девушка.

— Вот! — ухватилась за фразу Ирина. — Я к нему пойду. Предложу пройтись и все изложу.

— Нет, родная. Я уже подготовился к разговору. — Павел продолжил шепотом: — Несколько дней не будем встречаться. После тренировки завтра при всех поссоримся. Скажешь мне, что больше знать не хочешь и чтобы я не смел к тебе приближаться. А через два дня после этого я постараюсь с ним встретиться.

Через два дня Павлу не пришлось долго ждать. Генерал вышел в восемь часов вечера. Один. Направился к черной «Волге», подкатившей к входу в Фуркасовском переулке. Возле машины Павел и подошел к нему.

— Товарищ генерал, извините, что обращаюсь не как положено, но у меня сведения, которые могут быть значимы для безопасности страны и вас лично.

Генерал посмотрел на него, кивнул на машину, сказал:

— Садись, по дороге расскажешь.

Павел был готов к такому предложению:

— Давайте лучше не в машине. Я по дороге расскажу. Опять же секретность, — Павел кивнул на водителя.

— Все так серьезно?

— Более чем. — Павел всерьез разволновался. Генерал увидел это, улыбнулся: — Что-то я действительно давно не гулял по вечерней Москве.

Нагнулся к переднему стеклу, сказал водителю, чтобы ждал его на Китай-городе, возле перекрестка Солянки и Большого Ивановского. Потом хмыкнул, добавил:

— Два года прошло, а никак не привыкну, что Большой Ивановский переулок переименовали в улицу Забелина.

Водитель улыбнулся:

— Я, товарищ генерал, тоже постоянно себе напоминаю. А может, сразу за Политехническим музеем? Там удобнее.

Генерал кивнул:

— Давай, там действительно удобнее.

Машина уехала.

— Товарищ генерал, не посчитайте меня сошедшим с ума или чего-нибудь в этом роде.

Генерал был в хорошем настроении, приобнял стажера:

— Паша, дорогой, мы не на концерте классической музыки, давай без прелюдий. Сразу и по существу.

— Тогда так. — Павел забыл все домашние заготовки, с секунду собирался с мыслями, потом заговорил: — Вот уже полгода, как я, занимаясь английским, читаю их газеты. Начал со старых, постепенно добираюсь до самых последних. В процессе обнаружил, что если статьи анализировать по алгоритму, который в процессе чтения придумал, то можно на основе имеющейся информации прогнозировать. Сначала было легко. Читаю и анализирую то, что было давно, потом смотрю, что произошло. Когда ответ уже стал известен, то понятно, с чего началось. Так вот, постепенно стало получаться предсказывать, что будет, а потом это случалось. Потренировавшись на их газетных материалах, захотелось попробовать, а получится ли на наших. Получилось! Теперь самое важное. Данные моего анализа показывают, что примерно через год, осенью шестьдесят четвертого года, Хрущева сместят с должности. Его авантюры с установкой ракет на Кубе, чуть не приведшие к ядерной катастрофе, — это почти последняя капля, которая вызвала его отторжение у многих. Авторитет его начал падать со времени, когда передал управление народным хозяйством из центра в края и области, в совнархозы, и это привело к падению производства. Неверные действия в сельском хозяйстве. В стране проблемы с продуктами. Народ очень недоволен. Людям еды не хватает. Строительство панельных пятиэтажек сначала вызвало подъем настроений у людей, а теперь, когда плохое качество и неудобные квартиры стали требовать ремонта, вызывают недовольство и критику. Большая часть населения возмущена и самим Хрущевым, явно зазнавшимся, не терпящим критики, и его бездарной политикой. Но народ народом, а руководители на местах тоже недовольны.

— Это что, Паша, тоже в наших газетах написано? — усмехнулся генерал.

— Так точно, написано. Только не впрямую. А если внимательно прочитать, то за критикой местных руководителей отчетливо просматривается, что это не их вина, а вина центра. Самого верха системы управления. Над коммунизмом, который наступит в 1980 году, люди откровенно смеются. А это уже падение авторитета партии, её роли. Это уже почти катастрофа. Из моего анализа следует, что ближнее окружение Хрущева должно готовить его смещение. Потому что он становится опасным для всей системы. Для каждого из них. Данные говорят, что это будет не авария и не «смерть вырвет из наших рядов пламенного борца», а просто отправят на пенсию. Возраст. Теперь почему через год, осенью. Да просто в это время после летней страды он обычно отдыхает на Черном море, а значит, далеко от центра и, следовательно, не может полностью держать все в своих руках. Самое время. Ну, есть еще много причин, но не принципиально. Товарищ генерал, я вас очень уважаю. Вы уже многое для меня сделали. Как только придет новый глава государства, сами знаете, начнутся смещения в системе управления. Особенно у нас в комитете.

Генерал после слов «у нас» взглянул на Павла и улыбнулся. Тот замолчал.

— Продолжай, я слушаю.

— Ваш шеф, Семичастный Владимир Ефимович, по моей аналитике, будет активно участвовать в смещении Хрущева, а значит, вскоре уберут его самого.

Генерал удивился:

— Это почему? Если, как ты говоришь, что будет помогать новому руководству, то почему его уберут? — засмеялся он.

Павел ответил очень серьезно:

— Потому что, единожды предав… Очень опасен на такой должности такой человек. Но сразу не тронут. Постепенно будут убирать. Не просто на такую должность подобрать правильного руководителя. Года три еще после Хрущева будет во главе комитета.

— Не по годам глубоко рассуждаешь, Пашенька. А скажи мне, мудрый товарищ стажер, из твоей аналитики понятно, кто придет к власти? Кто станет первым секретарем ЦК? Или это загадка неразрешимая?

— Да. — Павел посмотрел в глаза генералу. Увидел, что тот весьма серьезен и внимателен. — Очень захочет прийти Шелепин. Он, вы это и без меня знаете, продвинул Владимира Ефимовича на эту должность, но у него не получится. Всех гораздо больше устроит Брежнев. Если бы не болезнь, то скорее всего был бы Фрол Романович Козлов. Но… Теперь Брежнев.

— Леонид Ильич? —искренне удивился генерал, но тут же спохватился: — А ведь правильно, так и должно быть. Он же сейчас председатель Президиума Верховного Совета СССР, номинально глава государства. — Генерал всерьез заинтересовался: — А кто в нашей конторе будет главным?

— Вместо Семичастного будет Андропов. Причем будет, по моим прогнозам, долго. — Павел взял генерала за руку, чего прежде никогда не делал: — Товарищ генерал, пожалуйста, отнеситесь к этому разговору очень серьезно. Вам необходимо стать своим человеком для Брежнева и Андропова. Вы же с ним еще по Венгрии знакомы. Я видел такую информацию. И с Леонидом Ильичом во время войны. Это не для меня надо, это надо для страны. Так правильно.

— Знаком. Был неплохо знаком. А теперь не знаю. Поживем, увидим, — задумчиво произнес генерал.

Стояла поздняя весна. Запах расцветшей сирени делал город уютным, домашним. Но то, что было сказано, настораживало, не позволяло расслабиться, скорее наоборот, заставляло сосредоточиться, не ошибиться, принять правильное решение. Павел украдкой посмотрел на генерала. Выражение его лица почти не изменилось, но он понял, что решение тот принял. По скверу уже прошли длинное здание Политехнического музея. За ним в укромном месте стояла черная генеральская «Волга» и скучал водитель.

— Тебя подвезти? — спросил генерал.

— Спасибо, не надо. Мне отсюда недалеко. По мосту через Яузу и дальше до Таганки.

— Спасибо, Павел, — генерал хотел что-то еще сказать, но Павел опередил:

— Я ничего не говорил, не делал никакой аналитики, разве что чуть-чуть по американским и английским газетам и журналам про ситуацию у них.

— Как подготовка к школьным экзаменам и поступлению в МГИМО?

— Все в порядке. Готовимся основательно. Надеемся поступить.

— Поступите. Обещаю! Но темпы не снижайте. Поступить — это только начало. Многие думают, что это финал, что счастливый билет до конца жизни получен, а это только начало. Удачи!

Машина уехала, а Павел не спеша пошел по знакомой дороге. Волнение переполняло, будто он не восьмидесятилетний старик, а молодой мальчишка. Хотя так оно и было: здесь-то ему семнадцать лет.

8

В середине июня, отлично сдав выпускные экзамены, Павел и Ирина получили аттестаты и золотые медали. Перед тем как подавать документы в МГИМО, они пришли к полковнику, чтобы доложить о получении документов, показать их, медали и получить то ли разрешение, то ли одобрение на поступление в МГИМО.

Доложили по форме. Полковник, увидев их, вышел из-за стола, пожал руки, поздравил. Как обычно, внимательно изучил аттестаты. Вернул.

— Не было за мою службу такого случая. Вы первые. Значит так. Я заранее изучил, что и как делается в подобных ситуациях, — начал он, — служить вы у нас служили, так точно, — служили. С четверга, с первого июня 1961 года, то есть два года. Обучались, за время службы, так точно — обучались. Организация у нас военная, так точно — военная. Звания у вас есть, так точно — рядовые. Вот вам военные билеты. В них соответствующие сведения о службе и об обучении. А вот вам и характеристики для предъявления по месту поступления на учебу. За подписью моей и генерала.