Невеста инквизитора

Глава 1. Сделка на крови и золоте

Дождь в столице никогда не пах озоном или свежестью, как пишут в дешевых романах для сентиментальных барышень. Дождь в Астерии вонял мокрой шерстью, конским навозом из сточных канав, угольной гарью от мануфактур Нижнего города и сладковатым тленом разложения, который просачивался сквозь камни древних катакомб.

Верховный Инквизитор Рейн стоял у окна кареты, глядя на то, как тяжелые свинцовые капли сбегают по черному стеклу его очков. Очки были не данью моде — они скрывали цвет его глаз. В Совете поговаривали, что глаза Рейна меняют оттенок в зависимости от того, какую ложь он слышит: от прозрачного льда до запекшейся венозной крови. Сам Рейн знал правду проще: это была лишь игра света на радужке, но миф работал на него безотказно. Страх — самый дешевый и эффективный инструмент управления.

Карета, запряженная четверкой вороных коней с гербами Священной Канцелярии на дверцах, остановилась перед домом номер четырнадцать по Кривому переулку. Это был даже не переулок, а узкая щель между двумя массивными особняками старой аристократии. Дом под номером четырнадцать втиснулся в эту щель, словно забытый после гнилого зуба осколок кости. Три этажа изъеденного влагой камня, покосившаяся мансарда, заросшая серым мхом, и ржавая вывеска над входом, гласившая «Ссудная касса де Фальконе». Буква «л» давно отвалилась, превратив гордую фамилию в нелепое ругательство.

Рейн вышел из кареты, не дожидаясь помощи кучера. Его сапоги из черной кожи ступили прямо в лужу, расшвырнув брызги. На нем был форменный камзол Верховного Инквизитора — безупречный крой, глухой воротник-стойка, серебряные пуговицы в виде раскрытых глаз Провидения. Ни пылинки. Казалось, дождь обтекает его фигуру, боясь коснуться ткани.

Он толкнул тяжелую дубовую дверь. Колокольчик издал жалобный, умирающий звон. Внутри пахло пылью, застарелой сыростью и отчаянием.

Помещение бывшей конторы встретило его рядами пустых полок. Когда-то здесь стояли стеллажи красного дерева, забитые долговыми расписками, векселями и первыми изданиями редчайших фолиантов. Теперь дерево было продано, чтобы купить хотя бы дров. На полу лежал тонкий слой грязи, нанесенный десятками ног. За единственным сохранившимся столом сидел человек.

Граф Сергей ди Фальконе больше не выглядел графом. Его некогда роскошный бархатный сюртук вытерся на локтях до белесого блеска, обнажив грубую основу. Руки, которые когда-то держали эфес родового меча и ласкали шелк придворных дам, теперь мелко дрожали. Он пытался чинить перьевую ручку, но пальцы не слушались. При звуке шагов Рейна старик вздрогнул так сильно, что чернильница опрокинулась. Густая, почти черная жидкость медленно поползла по столешнице, напоминая пролитую кровь.

— Верховный… Инквизитор, — прохрипел граф, пытаясь подняться, но колени подкосились, и он тяжело рухнул обратно на стул. — Какая честь для моего дома. Прошу простить убожество…

Рейн не ответил. Он подошел к столу, достал из внутреннего кармана идеально белый платок и аккуратно промокнул растекающиеся чернила, не касаясь грязной поверхности стола пальцами. Этот жест вежливости пугал сильнее любого окрика. Чистота посреди всеобщего распада.

— Где она? — голос Рейна был лишен эмоций. Ровный, тихий, гипнотический тембр человека, привыкшего диктовать смертные приговоры шепотом.

— Наверху, — граф сглотнул, кадык на тощей шее дернулся. — Читает. У нас осталась одна книга. Поэтическая антология семнадцатого века. Она говорит, что бумага там еще хранит тепло печатного станка.

— Идите вниз, Сергей, — приказал Рейн. — Ждите в карете. Если увижу ваше лицо снова до моего отъезда, отправлю чистить канализацию Четвертого округа голыми руками. Вы меня поняли?

Старик закивал слишком часто, отчего голова на тонкой шее казалась маятником сломанных часов. Он суетливо накинул на плечи ветхую шаль вместо плаща и, шаркая стоптанными подошвами, поспешил прочь, огибая инквизитора по широкой дуге.

Рейн остался один. Тишина старого дома давила. Слышно было, как где-то капает вода и как на втором этаже скрипнула половица.

Он начал подниматься по лестнице. Ступени стонали под его весом, но не прогибались — дом строили на совесть, в те времена, когда золото рода де Фальконе текло рекой. Каждая ступенька помнила шаги предков Киры: гордых воинов, алхимиков, меценатов. Теперь их кровью и золотом оплачивалось право этого мира существовать под защитой Инквизиции. Ирония заключалась в том, что последний платеж должен был внести сам наследник, отдав единственное сокровище.

Кира сидела на подоконнике в комнате под самой крышей. Единственная вещь в этой спальне, которая стоила дороже трех медяков — пуховое одеяло, явно заложенное в ломбарде кем-то из прежних жильцов. Сама девушка куталась в старую вязаную шаль, которая была ей велика и висела мешком на острых плечах.

Она не читала. Книга лежала раскрытой у нее на коленях лицом вниз. Кира смотрела в окно, на серый поток воды. Ее профиль в тусклом свете дождливого дня был болезненно красивым. Высокие скулы, бледная кожа, через которую, казалось, можно увидеть ход времени, и копна спутанных каштановых волос, небрежно сколотых костяным гребнем, потерявшим половину зубцов. Но главным в ее лице были глаза. Огромные, цвета выдержанного янтаря, с темным ободком вокруг зрачка. В них не было страха нищеты. В них была глухая, всепоглощающая усталость. Усталость двадцатипятилетней женщины, похоронившей свою молодость заживо ради выживания сумасшедшего отца.

Рейн остановился в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Он умел двигаться абсолютно бесшумно, но сейчас намеренно едва слышно переступил с ноги на ногу. Звук тяжелого кожаного сапога о рассохшийся паркет прозвучал в тишине комнаты как выстрел.

Кира не вскрикнула. Она медленно повернула голову. Янтарные глаза скользнули по его фигуре, оценили дорогую ткань, идеальную осанку, холеные руки. Оценили угрозу. Губы дрогнули, но не в улыбке — в гримасе привычного презрения к собственной участи.

— Кредитор пришел лично? — спросила она. Голос у нее оказался низким, с легкой хрипотцой, выдающей простуду. — Обычно папа спускается сам, чтобы отдать последние ложки. Серебряные мы уже проиграли в карты три года назад.

— Я не кредитор, — ровно произнес Рейн. — Я покупатель.

Кира горько усмехнулась. Уголки ее губ опустились, подчеркивая тени под глазами. — Что ж, проходите, оценивайте товар. Только учтите, девственность нынче стоит дешево, особенно если отец-алкоголик сидит внизу и готов подписать любую бумагу за стакан подогретого вина. Могу предложить вам чай. Травяной. Мы собираем подорожник во дворе. Очень бодрит.

Она издевалась. Отчаянно, зло, используя сарказм как последнюю линию обороны. Большинство мужчин на месте Рейна ударили бы ее по лицу за такую дерзость. Или смутились бы.

Рейн оттолкнулся от косяка и сделал шаг в комнату. Комната мгновенно показалась крошечной. Запах дождя, исходивший от его мокрого плаща, смешался с запахом старых книг и женского тела.

— Мне не нужен ваш подорожник, госпожа ди Фальконе, — сказал он, останавливаясь в двух шагах от нее. — Мне нужны вы. Целиком.

— Какое облегчение, — фыркнула Кира. — А я уж испугалась, что вы анатом. Хотя разница невелика. Инквизиция тоже любит разбираться в чужих внутренностях. Чего вы хотите? Информацию на кого-то из моих дальних родственников? Мои воспоминания о счастливом детстве? Их немного, торговаться будет сложно.

— Я хочу жениться на вас.

Слова упали в пространство между ними, тяжелые и плотные, как свинец. Кира моргнула. Раз, другой. Она ожидала чего угодно: требования переписать остаток земли, предложения стать осведомительницей в обмен на жизнь отца, банального изнасилования, в конце концов. Но брак?

Ее губы искривились в новой, куда более опасной усмешке. — Вы ошиблись адресом, господин хороший. Для брачных контрактов со старыми извращенцами есть другие заведения. И мой папаша обычно берет плату вперед. Золотом, не бумагами. Наш титул ничего не стоит уже лет десять.

— Ваш титул стоит ровно столько, сколько я за него заплачу, — парировал Рейн. — А моя фамилия сделает его бесценным. Через месяц Совет Инквизиции будет выбирать нового Магистра Надзора. Им станет либо бастард герцога Валлара, известный своей любовью к пыткам несовершеннолетних, либо я. Бастард силен поддержкой армии. У меня нет армий. У меня есть только репутация неподкупного служителя веры. Репутации нужна жена. Аристократка. Желательно из древнего, пусть и разорившегося рода, чтобы никто не посмел тыкать в меня пальцем из-за низкого происхождения. Род де Фальконе чист. Предков не обвиняли в ереси. Идеальная картинка.

Он говорил об этом так же буднично, как о заказе обеда. Никакой романтики. Никаких извинений. Просто логистика власти.

Кира слушала, и внутри нее что-то оборвалось. Не сердце — надежда. Последняя, глупая детская вера в то, что мир хоть иногда бывает справедлив. Значит, вот оно как. Ее просто купят для витрины. Красивая кукла рядом с чудовищем, чтобы само чудовище казалось людям чуть менее омерзительным.

— И что получу я? — тихо спросила она, впервые за время разговора отведя взгляд от его лица и посмотрев на свои тонкие, покрасневшие от холода пальцы. — Кроме чести называться женой палача?

— Всё, — ответил Рейн.

Это короткое слово повисло в воздухе. Оно требовало расшифровки.

— Титул герцогини, — продолжил он, методично загибая пальцы в черной перчатке. — Официальный статус Первой Леди Инквизиции. Доступ в закрытые библиотеки Короны. Защиту от любых судебных исков. Вашего отца переведут в лучший пансионат для душевнобольных Верхнего города, где его будут кормить пять раз в день и выпускать гулять в сад. Ему дадут мягкие рубашки и теплое вино. Он умрет счастливым маразматиком, считая себя спасителем короны.

Рейн сделал паузу, давая ей впитать картину спасения отца. Затем добавил главное: — И неограниченный кредит в Королевском банке. Ваше имя появится на чековой книжке завтра утром. Сумма — любая. Хотите выкупить этот квартал и снести его — покупайте. Хотите одеваться в шелка Дома Лоренс — приказывайте портным. Хотите спать на кровати из костей убитых вами врагов — заказывайте мебельщикам. Деньги станут вашей кожей, Кира. Вашей броней. Вашим воздухом. Вы забудете вкус подорожника.

Он бил точно в цель. Он видел ее голод. Не тот, физический, который можно утолить похлебкой, а другой — сосущий под ложечкой голод безопасности, обладания, возможности швырнуть деньги в лицо тем, кто годами смотрел на нее с жалостью и брезгливостью.

— Зачем вам именно я? — прошептала она. — В столице сотни разорившихся дворянок. Молодых. Послушных. Девственниц, которые умеют делать книксен и молчать в присутствии мужчин. Я умею только считать долги и прятать книги от кредиторов.

— Потому что вы честны, — неожиданно сказал Рейн, и в его холодном голосе промелькнуло нечто похожее на одобрение. — Вы смотрите мне в глаза, хотя боитесь меня до судорог. Вы смеетесь над смертью. Вы не будете падать в обморок на официальных приемах и закатывать истерики из-за неверности мужа. Вы сильная, Кира. Настолько сильная, что предпочли бы сдохнуть в этой плесени, чем просить милостыню. Мне не нужны фарфоровые куклы. Мне нужен партнер по сделке. Взамен на мое покровительство вы станете моим фасадом. Вы будете улыбаться на балах, очаровывать матрон, слушать сплетни и передавать их мне. Ваша красота откроет двери, мои люди вытащат из-за этих дверей секреты. Вы молчите — ваши счета пополняются. Вы открываете рот без моего приказа — счета аннулируются, а ваш отец возвращается пить дождевую воду из луж.

Условия сделки были очерчены. Ультиматум озвучен. Рейн протянул руку. Пальцы в черной коже перчатки ждали.

Кира посмотрела на эту руку. Потом перевела взгляд на стену, где темнело пятно от недавно снятого фамильного портрета. Там, среди позолоты, раньше висел огромный масляный холст: величественный мужчина в латах, изящная женщина с арфой и маленькая девочка в кружевах. Девочка смотрела с картины так, будто знала будущее и заранее прощала своих потомков за слабость.

Теперь стена была пустой. Темное пятно на светлых обоях — идеальный символ их жизни.

Уехать из этого дома. Никогда больше не слышать, как урчит живот от голода. Купить новые зубы кухарке Марте, которая единственная оставалась с ними до конца. Заставить плакать тетушку Агату, которая вышвырнула их из своего салона год назад, назвав попрошайками. Спать на матрасе, который не пытается тебя сожрать изнутри своими пружинами.

Цена вопроса стояла прямо перед ней. Черная перчатка идеальной формы.

Кира медленно кивнула. Один раз. Резко, как птица клюет зерно.

— Бумаги, — сказала она.

Рейн позволил себе едва заметную удовлетворенную ухмылку, тут же спрятанную за бесстрастностью. Он щелкнул пальцами. Из тени коридора бесшумно выступил секретарь инквизитора — невзрачный человечек в сером, которого Кира даже не заметила при входе. В руках у секретаря был тяжелый кожаный бювар.

Документы легли на подоконник, прямо поверх открытой поэтической антологии. Пергамент был густо исписан каллиграфическим почерком. Брачный контракт. Опись имущества невесты (пустой лист). Акт передачи прав на управление активами супруга. Отдельный лист — распоряжение о переводе графа Сергея ди Фальконе в лечебницу Святого Бенедикта.

— Подписывайте везде, где стоят галочки, — велел Рейн. — Чернила настоящие, имперские. Не сотрутся.

Кира взяла протянутое секретарем перо. Ее рука не дрожала. Впервые за долгие годы она действовала не как жертва обстоятельств, а как хозяйка положения. Пусть иллюзорного, построенного на чужой воле, но все же — хозяйка. Она окунула острие в чернильницу. Капля сорвалась и упала на страницу контракта, расплываясь маленькой воронкой. Словно первая кровь жертвы.

«Кира ди Фальконе», — вывела она своим резким, угловатым почерком. Без завитков. Без попыток подражать благородному курсиву.

Следующая подпись: «Кира Рейн».

Чернила блеснули в полумраке, высыхая.

Как только последняя точка была поставлена, Рейн забрал бювар у секретаря. Дело было сделано. Юридически эта комната и эта женщина уже принадлежали ему.

— Собирайтесь, — бросил он. — У вас пятнадцать минут. Берите только то, что можете унести в руках. Остальное купим новое.

— Все? — уточнила Кира, все еще сидя на подоконнике.

— До последней нитки, — подтвердил Рейн. — Огонь очищает. Завтра сюда придут люди с факелами и судебными предписаниями. Долги вашего отца перед ростовщиками Нижней гильдии никуда не делись. Гильдия очень расстроится, узнав, что главный должник испарился вместе с дочерью. Они любят выбивать пыль из таких мест. Оставлять что-то — значит оставлять след. А следов быть не должно.

Он развернулся, намереваясь выйти, чтобы дать ей собрать свой нищий скарб, но замер. Его взгляд упал на книгу, лежащую на коленях Киры.

Рейн наклонился. Он взял том осторожно, двумя пальцами, словно ядовитую змею. Дорогой переплет XVII века. Толстый срез страниц, покрытый золотой краской.

— «Песни утраченных времен», — прочитал он вслух название. — Редкость. Первое издание. Сейчас такое стоит целое состояние. Почему вы не продали это, когда закончилось серебро?

Кира подняла на него свои янтарные глаза. В них больше не было усталости. Появилось что-то твердое, холодное, отражающее суть самого Рейна.

— Продать последнее, что осталось от тех, кто построил этот дом? — переспросила она. — Чтобы оплатить еду для того, кто этот дом разрушил? Эта книга — доказательство того, что мы когда-то были людьми, а не тараканами, прячущимися за плинтусом. Тараканов легко раздавить. Людей с историей — сложнее. Я берегла ее, чтобы помнить, кто я такая, пока ем свой подорожник.

Она взяла книгу из его рук. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Кожа Рейна была горячей, несмотря на холодный образ. Кожа Киры — ледяной.

— Теперь мне придется ее продать? — спросила она. — Новой герцогине не подобает иметь старые вещи?

Рейн выпрямился. Он посмотрел на девушку сверху вниз. Впервые за весь разговор в его взгляде мелькнуло нечто вроде исследовательского интереса. Она поняла правила игры быстрее, чем многие прожженные политики.

— Нет, — сказал он. — Новая герцогиня может позволить себе целую библиотеку. Включая ту, что спрятана в подвалах Святой Канцелярии. Оставьте книгу. Она послужит хорошим напоминанием.

— Напоминанием о чем? — Кира встала. Шаль соскользнула с ее плеч, обнажая тонкую ночную рубашку, сквозь которую просвечивала хрупкая ключица. Она не пыталась прикрыться.

— О том, из какой грязи я вас поднял, — любезно пояснил Рейн. — И о том, как быстро грязь смыкается над головой, если перестаешь приносить пользу. Пятнадцать минут, Кира. Время пошло.

Он вышел, оставив ее одну в комнате, которая перестала быть ее тюрьмой и стала просто местом преступления.

Кира обвела взглядом стены. Подошла к углу, где под прогнившими досками пола был тайник. Ногтем поддела доску. Достала маленький замшевый мешочек. В нем не было золота. Там лежало кольцо — тонкая полоска серебра с мутным кусочком граната. Единственное, что мать успела сунуть ей в руку перед смертью, умоляя беречь честь. Кольцо не стоило ничего. Мать солгала тогда, сказав, что в камне магия их рода. Никакой магии не было, камень был обычным стеклом. Но это была ложь, подаренная из любви.

Кира сжала мешочек в кулаке.

Честь. Смешное слово. Рейн купил ее оптом, подписав всего пару листов.

Она натянула на плечи свое единственное приличное платье — выцветшее синее сукно, которое она штопала сама десятки раз, надела стоптанные ботинки, взяла потрепанный саквояж, бросила туда смену белья, щетку для волос и ту самую книгу. Больше брать было нечего.

Спускаясь по лестнице, она услышала снизу голоса. Отец что-то радостно лепетал, благодарил судьбу и какого-то святого. Рейн отвечал ему односложно.

Когда Кира спустилась в прихожую, картина открылась ей во всей полноте. Отец, чисто выбритый (секретарь успел распорядиться), переодетый в добротный дорожный костюм, сияя безумной счастливой улыбкой, пожимал руку Рейну. Старик выглядел помолодевшим на двадцать лет. Спасение пришло. Его дочь продавалась дьяволу, но сам он попадал в рай.

Сам дьявол стоял спиной к лестнице. Услышав шаги Киры, он обернулся. Солнечный луч, наконец пробившийся сквозь тучи, упал на его лицо. Рейн действительно был пугающе красив той хищной, асимметричной красотой, от которой перехватывает дыхание. Тонкий шрам, пересекающий левую бровь, не уродовал его, а лишь добавлял образу достоверности. Человек со шрамом знает цену боли.

Их взгляды встретились. Серые, как зимнее море, глаза инквизитора и янтарные глаза девушки.

В голове Киры внезапно вспыхнула четкая, ясная мысль, отрезвляющая лучше ушата ледяной воды. Картинка. Он назвал ее картинкой. Витриной.

Что ж, подумал она, сжимая в кармане фальшивое кольцо матери, посмотрим, как долго провисит эта витрина, прежде чем в нее полетят камни. А когда она разобьется, Верховному Инквизитору придется узнать, что стекло имеет свойство впиваться в кожу острыми краями.

Рейн указал рукой на открытую дверь кареты, где маячила фигура кучера. — После вас, герцогиня, — произнес он с легким, едва уловимым поклоном, полным едкого сарказма.

Кира шагнула под дождь, оставляя позади темные пятна на стенах и запах сгоревших надежд. Впереди ждал блеск золота, шелест шелка и холод постели Верховного Инквизитора. Игра началась. И пешка, получившая звание ферзя по прихоти игрока, всегда остается первой целью на шахматной доске.

Глава 2. Первая горсть монет

Карета катилась по брусчатке Верхнего города ровно сорок минут, и каждый из них казался Кире вечностью. Она сидела напротив Рейна, прямая как натянутая струна, но эта нить внутри нее опасно вибрировала от напряжения. Пальцы до побеления впились в колени. Саквояж стоял у ног, а книга «Песни утраченных времен» лежала сверху — не щит, нет, скорее хрупкий амулет против сглаза.

За окном проплывал Астерий — город, расколотый надвое безжалостным ударом чьего-то клинка. Сначала они бесконечно долго тонули в Нижнем городе, где мелкий дождь продолжал равнодушно смывать чужие грехи прямо в сточные канавы. Там, во влажной полутьме, теснились пятиэтажные доходные дома из почерневшего, сочащегося сыростью кирпича. Из их окон свисали желтые, застиранные простыни, а воздух дрожал, был густым и тяжелым от гула тысяч голосов, звона молотов, лая собак и криков зазывал, продающих жареные каштаны и фальшивые надежды. Затем карета нырнула в Тень — узкий каменный коридор между внешней крепостной стеной и невидимой чертой аристократии. Здесь пахло гарью дешевого угля, мокрой псиной и гниющей речной тиной.

А потом колеса с оглушительным треском простучали по массивному подъемному мосту через ров. В нем не было воды — только черная, вязкая жижа, покрытая радужной пленкой мазута, похожая на застывшую рвоту самой земли. Они оказались в Святом квартале.

Здесь дождя почти не существовало. Высокие, пронзающие брюхо неба шпили храмов Инквизиции собирали все тучи над собой, создавая зону мертвого, высокого давления. Солнце ударило в лицо внезапно, резко, ослепляя после сумрака Нижнего города, отражаясь от белого мрамора стен так яростно, что заболели глаза. Улицы здесь были пугающе широкими, вымытыми до зеркального блеска едким щелочным раствором. Вместо нищих вдоль фасадов стояли караулы: солдаты в алых плащах, сжимающие серебряные арбалеты. Их лица скрывали глухие маски-намордники Псов Господних, превращая людей в механизмы для убийства. Никто не смел подойти к экипажу ближе чем на десять шагов. Прохожие — сплошь серые тени чиновников, нотариусы с испуганными глазами и младшие инквизиторы — прижимались к холодным стенам домов, склонив головы едва ли не до колен при виде золотого герба Священной Канцелярии на дверцах.

Рейн всё это время хранил молчание. Он перебирал пальцами четки из черного оникса, костяшки тихо щелкали друг о друга, но губы его даже не шевелились в молитве. Его взгляд проходил сквозь Киру, словно она была грязным стеклом, а сам он обдумывал диспозицию войск перед какой-то своей, невидимой битвой. Его присутствие заполняло пространство кареты целиком, плотное и тяжелое, оно буквально вытесняло кислород. Кира чувствовала, как начинает кружиться голова. Ей казалось, что если она сейчас случайно чихнет или неловко пошевелится, этот человек отдаст короткий приказ, и ее казнят прямо здесь, на кожаных подушках, просто за нарушение тишины.

— Вы дышите слишком громко, — вдруг произнес он. Голос прозвучал ровно, бесцветно, он даже не повернул головы. — Успокойте диафрагму. Мы подъезжаем.

Кира инстинктивно задержала дыхание, пока легкие не начало жечь огнем, ребра заныли от нехватки воздуха, и лишь затем медленно, мучительно выдохнула носом. В эту секунду она возненавидела его лютой ненавистью уже за то, что он заставил ее бояться собственного тела.

Карета остановилась перед воротами, которые больше напоминали портал в преисподнюю. Черное кованое железо высотой в три человеческих роста, украшенное переплетающимися шипами роз и мертвыми лилиями. Никакой позолоты — только вороненый металл, жадно поглощающий свет. Створки открылись абсолютно беззвучно, поглотив последние остатки уличного шума.

Они въехали во внутренний двор.

Особняк Верховного Инквизитора не имел ничего общего с теми кукольными, воздушными домиками знати, которые Кира видела на старых гравюрах. Это была крепость, высеченная из абсолютной власти. Монолитный куб из обсидиана и темного гранита, лишенный единого окна на первом этаже. Архитектура подавляла волю одним своим видом. Казалось, само здание смотрит на тебя тысячью невидимых глаз, оценивая меру твоей вины еще до того, как ты коснешься порога.

Кучер спрыгнул с козел, открывая дверь. Рейн вышел первым, его черный силуэт идеально вписался в геометрию двора. Дождь сюда не долетал — весь периметр накрывал огромный магический купол, удерживающий идеальную сухую погоду. Под ногами вместо грязи блестели плиты полированного лабрадорита, похожие на гладь глубокого черного озера.