Московская миллионщица. Хозяйка своей судьбы

Глава 10

Утро в Середниково встретило Веру пением птиц, запахом свежей молодой травы и легким чувством тревоги, которое, впрочем, она привыкла прятать за маской светской невозмутимости. После завтрака, прошедшего в обществе отца и Владимира Всеволодовича, Вера объявила, что намерена совершить верховую прогулку вокруг имения и почла бы за честь, если бы жених составил ей компанию. Петр Сидорович, услышав сие, расплылся в улыбке столь широкой, что, казалось, еще немного — и пустится в пляс.

— Вот и славно! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу так, что чашка с кофе подпрыгнула, а лакей, стоявший у буфета, вздрогнул. — Молодежь, свежий воздух, резвые лошади! Вера, покажи Владимиру Всеволодовичу наши замечательные места. Тут, знаете ли, сам Миша Лермонтов гулял! Может, и на вас поэзия снизойдет. Стихи там, романсы… Ну, вы поняли.

Вера мысленно возвела очи горе, но вслух лишь вежливо улыбнулась. Владимир Всеволодович, напротив, выказал живейшую заинтересованность:

— С превеликим удовольствием, Вера Петровна. Признаться, я давно не сидел в седле. Надеюсь, не опозорюсь перед столь опытной наездницей.

— Уверена, вы справитесь, — отозвалась Вера, окинув его оценивающим взглядом.

Через полчаса они уже ехали по широкой аллее, окаймленной вековыми липами. Вера, восседавшая на прекрасном орловском рысаке по кличке Султан, чувствовала себя в своей стихии. Владимир Всеволодович, которому достался вполне приличный вороной мерин по имени Цезарь, держался в седле на удивление уверенно. Вера, искоса наблюдая за ним, отметила про себя, что либо он скромничал, либо обладал природной грацией, которая позволяла ему выглядеть достойно даже в непривычной обстановке. Легкий ветерок трепал его темные волосы, на щеках играл румянец, и он, казалось, искренне наслаждался прогулкой.

— Признаться, Вера Петровна, — начал Владимир Всеволодович, когда они миновали пруд только покрывающийся молодой зеленью и углубились в березовую рощу, — я до сих пор не могу до конца поверить в происходящее. Еще месяц назад я вел размеренную жизнь клерка, а ныне — гощу в имении, одного из самых значимых семейств, и собираюсь жениться на первой красавице Москвы. Судьба, знаете ли, дама с весьма своеобразным чувством юмора.

Вера чуть натянула поводья, и Султан, почувствовав настроение хозяйки, перешел на шаг.

— Вот как? А я, признаться, полагала, что вы инициатор сей… сделки. Батюшка мой человек решительный, но обычно он хотя бы ставит в известность заинтересованные стороны.

Владимир Всеволодович бросил на нее быстрый взгляд. В нем не было ни лукавства, ни притворства — лишь усталая честность человека, которого загнали в угол.

— Вера Петровна, позвольте мне объясниться. — Он выпрямился в седле и посмотрел ей прямо в глаза. — Ваш батюшка, Петр Сидорович, — человек, которого я глубоко уважаю. Он умен, решителен и… — Владимир Всеволодович на мгновение запнулся, подыскивая слово, — …обладает даром убеждения, которому трудно противостоять.

Вера усмехнулась.

— Вы хотите сказать, что он попросту поставил вас в безвыходную ситуацию?

— Не стану отрицать, — с обезоруживающей прямотой ответил Синицын. — Когда Петр Сидорович изволил сообщить мне о своем намерении выдать за меня замуж свою дочь, я, признаться, растерялся. Я пытался возражать — деликатно, разумеется. Упоминал свое скромное положение, отсутствие состояния, несоответствие кругу. Но ваш батюшка… Он выслушал меня с большим вниманием, а затем сказал: «Владимир Всеволодович, я не привык получать отказы. Особенно когда дело касается счастья моей дочери». И знаете, в тот момент я понял, что дальнейшие препирательства — это путь к катастрофе. Меня бы попросту… — он сделал паузу, — …уволили. Из банка, из Москвы, из жизни, в конце концов. Петр Сидорович умеет быть убедительным.

Вера слушала, и в душе ее боролись противоречивые чувства. С одной стороны, жених, оказывается, сам не в восторге от перспективы брака, и она оценила его честность. Владимир Всеволодович не пытался изобразить страстную любовь с первого взгляда, не притворялся счастливцем.

С другой стороны ничего не изменить в отношении намерений отца. Сколько попыток было ей предпринято? И все не увенчались успехом. Безысходность все больше поглощала ее душу.

— И что же вы предлагаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Брак по принуждению? Жизнь в вечном притворстве?

— Нет, — твердо с достоинством ответил Синицын. — Я не собираюсь притворяться, и не собираюсь давить на вас. Вера Петровна, я далек от мысли, что вы должны немедленно проникнуться ко мне теплыми чувствами, ведь мы едва знакомы. Но я обещаю вам вот что: я не стану лишать вас привычной жизни. Ваши балы, приемы, выезды, платья и украшения, разумеется, ваше право распоряжаться своим приданым — все это останется при вас. Я не претендую ни на ваше состояние, ни на вашу свободу. Я лишь прошу… дать мне шанс.

Вера молчала.

Султан под ней нервно переступил с ноги на ногу, и она машинально погладила его по шее. Последняя надежда — та самая, что теплилась в ее сердце после разговора с Плевако, — таяла на глазах. Она-то думала: вот сейчас, в разговоре с глазу на глаз, она найдет в Синицыне союзника, убедит его отказаться от помолвки, они совместно придумают что-нибудь. Но он сам загнан в угол, и он не враг ей. Он такой же заложник обстоятельств, как и она сама.

— Вы понимаете, что это безумие? — наконец произнесла она, и голос ее дрогнул. — Батюшка не просто выдает меня замуж. Он уверен, что вы банкир, владелец Коммерческого банка, он не поверил ни мне, ни Юнкерам, ни самому Господу Богу, даже если тот спустится с небес и скажет: «Петр Сидорович, Владимир Всеволодович — всего лишь клерк».

— Я знаю, — опустил голову Синицын. — И это тревожит меня не меньше, чем вас. Ваш батюшка — человек, чья воля для меня закон, ибо он мой клиент, а я — его служащий. Я не могу пойти против него, но и обманывать его не хочу.

— Однако же обманываете, — с горечью заметила Вера. — Согласившись на эту помолвку, вы поддерживаете его заблуждение.

— Поверьте, сударыня, я пытался объяснить ему еще в первый день, — Владимир Всеволодович вздохнул. — Сказал, что я всего лишь управляющий, что банк принадлежит Юнкерам, что я не владею ничем, кроме скромной квартиры и жалованья. Знаете, что он ответил?

— Что? — Вера подалась вперед.

— «Скромность украшает молодого человека. Но я-то вижу, кто вы есть на самом деле. Вы будущий владелец банка. Просто пока не пришло время это объявить». И знаете, Вера Петровна, — Синицын горько усмехнулся, — на этом я понял, что спорить бесполезно. Ваш отец видит то, что хочет видеть, а я не могу ему перечить.

Вера отвернулась, глядя на березы, чьи белые стволы мелькали в дневном свете. В голове было пусто и гулко, как после удара. Она думала: «Вот и все. Последняя дверь закрылась. Если даже жених не может отказаться, то кто я такая, чтобы противостоять отцу?»

— Вера Петровна, — голос Синицына стал мягче. — Я понимаю, что вам сейчас тяжело. И я не прошу вас полюбить меня. Я прошу лишь об одном: не отвергайте меня с порога. Дайте нам обоим время. Кто знает — быть может, со временем мы найдем общий язык. А если нет… — он сделал паузу, — что ж, тогда мы вместе что-нибудь придумаем.

Вера медленно повернула голову. В его словах не было ни фальши, ни расчета. Только усталая решимость человека, который привык плыть по течению, но при этом не терять головы.

— Вы странный человек, Владимир Всеволодович, — сказала она наконец. — В вас есть что-то… необычное. Не могу понять, что именно.

— Быть может, честность? — предположил он с легкой улыбкой.

— Быть может, — согласилась Вера. — Или глупость. В нашем мире честность и глупость — почти синонимы.

Они рассмеялись — оба негромко, словно сбрасывая напряжение. Султан и Цезарь, почувствовав перемену в настроении седоков, дружно фыркнули и потянулись к траве.

— Знаете, — сказала Вера, — я, пожалуй, не стану вас ненавидеть, по крайней мере, пока.

— Уже прогресс, — отозвался иронично Синицын.

— Я чувствую себя загнанной в угол, — честно ответила Вера. — Но не вами, обстоятельствами.

Они ехали дальше молча, но это молчание не было тягостным. В нем было что-то похожее на перемирие. Вера впервые за последние дни позволила себе расслабиться.

Когда они вернулись в усадьбу, солнце уже стояло высоко. Петр Сидорович поджидал их на крыльце, сияя, как медный самовар.

— Ну что, наговорились? — осведомился он, потирая руки. — Вера, надеюсь, ты не очень измучила Владимира Всеволодовича своими рассказами о лошадях?

— Отнюдь, — ответил Синицын, спешиваясь и подавая руку Вере. — Вера Петровна была столь любезна, что показала мне окрестности. Должен признаться, я в восторге. Здесь поистине благодатные места.

— То-то же! — Петр Сидорович просиял. — А я, знаете ли, не сидел без дела. Распорядился насчет обеда. Но прежде… — он сделал многозначительную паузу, и Вера почувствовала, как внутри все сжалось. — Прежде, дорогие мои, я хочу совершить одно дело, которое давно уже следовало совершить.

Он повел рукой в сторону дома, и Вера поняла: сейчас будет то, чего она боялась больше всего.

— Пойдемте в дом, — продолжал отец, — и я благословлю вас обоих. По-настоящему, как полагается, с иконами и молитвой. А то что это за помолвка без благословения? Не по-людски.

Вера бросила отчаянный взгляд на Синицына. Тот ответил ей взглядом, в котором читалось то же самое, что она чувствовала сама: смирение перед неизбежным.

«Ну вот и все, — подумала Вера. — Последняя дверь на свободу захлопнулась».

Она поднялась по ступеням, чувствуя, как подгибаются колени. Владимир Всеволодович последовал за ней, и его шаги были твердыми, но Вера заметила, как он незаметно для отца сжал кулаки.

В доме пахло воском и ладаном. В гостиной уже стояли образа, перед которыми теплилась лампада. Петр Сидорович, оказывается, распорядился заранее. Он встал перед иконами, широко перекрестился и подозвал молодых.

— Вера, доченька, подойди. Владимир Всеволодович, голубчик, сюда. Преклоните колени.

Вера почувствовала, как Синицын взял ее за руку, ладонь была сухой и теплой. Он слегка сжал ее пальцы — то ли в знак поддержки, то ли от волнения.

— Господи Боже наш, — начал Петр Сидорович, и голос его, обычно громкий и раскатистый, стал тихим и торжественным, — благослови рабов Твоих, Веру и Владимира, на путь супружества. Да будет воля Твоя на них. Да будут они едины плотью и духом. Аминь.

— Аминь, — эхом отозвался Синицын.

Вера молчала. Слезы стояли в горле, но она не позволила им пролиться. Она смотрела на огонек лампады и думала: «Господи, если Ты есть, помоги мне. Не знаю, как, но помоги».

Петр Сидорович обнял их обоих, прижав к своей широкой груди, пропахшей дорогим одеколоном.

— Ну вот, — сказал он, отстраняясь и утирая глаза. — Теперь все по-честному. По-людски. Теперь вы жених и невеста перед Богом и людьми.

Вера взглянула на Владимира Всеволодовича. Тот стоял бледный, но спокойный, и в этот момент она поняла: отступать больше некуда. Помолвка стала свершившимся фактом.

Оставалось только одно — жить дальше. И, быть может, со временем найти в этом что-то хорошее.

Она еще не знала, что судьба готовит ей новые испытания. Но это будет потом, а пока она стояла в гостиной, держа за руку человека, которого почти не знала, и слушала, как отец распоряжается насчет праздничного обеда в честь «официального» события.

«Что ж, — подумала Вера. — По крайней мере, он не злодей, и не глупец. Уже что-то».

И с этой мыслью она позволила себе впервые за последние дни улыбнуться. Пусть и невесело, но искренне.