Плуг и Саван

Толпа у мельницы медленно редела, неохотно растворяясь в грязно-серой болотной пелене. Мужики брели группами по двое и трое, низко опустив головы и пряча пустые холщовые мешки под потертые куртки. Их лица, иссеченные глубокими морщинами от вечной заботы и бледные от недоедания, выражали тупую, почти животную покорность судьбе. Они глухо, вполголоса переговаривались о том, сколько им придется отдать из своих скудных подпольных запасов, чтобы удовлетворить аппетиты Исполнителей, и чья именно семья в Оутфилде этой зимой лишится ребенка. Каждое слово тонуло в сыром воздухе, оставляя после себя лишь горькое послевкусие бессилия.

Итан не уходил. Он затаился в гнилой, пахнущей сыростью тени старой раскидистой ивы, росшей у самого края обводного канала. Ветви дерева, покрытые редкими пожелтевшими листьями, свисали до самой воды, создавая идеальную завесу. Сквозь эту плотную серую мглу юноша неотрывно наблюдал за мельником.

Его левая рука судорожно сжимала холстину бесполезного мешка с вяленой рыбой. Лямка плуга, содравшая вчера кожу на плече, горела огнем под грубой рубахой. Ткань намертво присохла к открытому, воспаленному мясу. При каждом глубоком вдохе Итан чувствовал, как рана рвется, выпуская новые капли горячей, липкой крови, которая медленно ползла по ребрам и холодила пояс штанов. Но эта резкая физическая боль сейчас была его союзником — она помогала оставаться собранным, разгоняла туман в уставшей голове и не позволяла поддаться отчаянию. В его мыслях, как тяжелые жернова, прокручивались слова мельника: «Всё, что смолото выше нормы, пойдет в счет уплаты общественной недоимки...»