Вы оставили меня тварям I

Глава 1

Я сполз по холодному бетону, попробовал выпрямиться и снова упёрся затылком в стену. Ноги мелко дрожали. Я прижал пятку к стене, попробовал остановить хотя бы одну — подошва всё равно постукивала по бетону. Запах горелой резины въедался в ноздри, сладкий и тошнотворный, как испорченный торт. Дым забивался в рот при каждом вдохе. Я прикрывал губы рукавом, втягивал воздух через ткань — и всё равно чувствовал горелую резину на языке. Рядом сжались пять детей. Самые маленькие уже не плакали, они только хрипло всхлипывали, прижимаясь друг к другу; между ними уже негде было просунуть руку, но каждый старался подвинуться ещё ближе. Два раненых D-ранга из нашей группы лежали на полу, один бредил, второй молчал, глядя в потолок остекленевшими глазами.

Я пересчитал детей, пока ещё видел лица. Старший мальчик, лет двенадцати. Девочка чуть младше него. Мальчик в одном кроссовке, прижимавший к груди второй, разорванный. Девочка лет семи. И такой же маленький мальчик, лежавший головой у старшей на коленях. Пять. Их надо было вытащить. И самому выйти: мать ждала звонка, а я ещё вчера обещал, что этот рейд — просто разгрузка.

Над головой скрипнул металл. Люк закрывался. Крышка ударилась о раму. Я зажал зубы, но уши всё равно заложило; вместо треска огня несколько мгновений слышал тонкий звон.

— Ефим! — Я задрал голову к люку и закричал в темноту шахты, где ещё секунду назад была светящаяся рамка выхода. Снизу он мог не увидеть маленьких; я отодвинулся от стены, чтобы хотя бы услышал меня. — Командир, там же дети! Нас оставили?!

Голос Ефима прорезался из динамика коммуникатора, закрепленного под люком; я раньше не заметил его за поперечиной лестницы. За помехами я узнал его голос. Ефим говорил ровно, даже когда называл нас приманкой, и я ещё несколько секунд ждал, что ослышался.

— Кубраков, держите строй. Пока ядро не стабилизируется, вы приманиваете мусорную волну. Эвакуация вторичного контингента начнется после очистки сектора. Не открывайте люк изнутри, это нарушит герметичность фильтра. Считайте это приказом.

Щелчок. Тишина. Только треск горящих балок и чье-то детское дыхание, ставшее слишком частым.

Я посмотрел на свои руки. Они были грязными, ногти обломаны, костяшки белыми от напряжения. Мне двадцать один год. Я вылетел со второго курса, чтобы не позорить мать перед соседями, а сейчас даже объяснить матери, почему вылетел, казалось лёгким делом. Хоть бы добраться до того разговора. Я сжал грязные руки: Ефим уже назвал нас приманкой, и ждать, пока он передумает, означало сидеть здесь до первого прыжка твари.

Я ещё ждал щелчка в динамике. Вдруг Ефим не отключился, вдруг сейчас услышит и откроет. Поднял руку к люку — и опустил. Он всё слышал. Про детей слышал. Это был его приказ. Я повернулся от лестницы к другой двери.

— Вставай, щенок, — прохрипел один из раненых, мужчина с разбитым лицом. Он попытался перевернуться на бок, зажал рукой живот и больше не двинулся. — Если будем стоять, нас найдут быстрее.

Я не ответил. Я едва удержался, чтобы снова не заорать Ефиму в динамик. Что толку: он сидит за люком, а дети кашляют рядом со мной. Я рванул к двери, которая вела в технический коридор. Упереться в дверь можно было всем весом, но что мне этот вес против железобетона? Замок торчал снаружи. Я поискал засов со своей стороны: хоть бы было за что ухватиться и дёрнуть. Ничего. Кто додумался запереть запасной выход снаружи? Разбираться с ним я буду наверху. Если выберусь.

Я разогнался и ударил левым плечом в дверь.

*Хруст.*

Я услышал хруст и сперва решил, что поддалась дверь. Успел обрадоваться — и меня повело вбок. Хрустнуло в плече. Боль мешала даже удержать голову прямо; я всё ещё смотрел на дверь, никак не веря, что сломал только себя. Ноги подкосились, я рухнул на колени, царапая кожу об бетонный пол. Дверь не шелохнулась. Я поднял глаза на край полотна: даже щель между дверью и рамой осталась прежней. Всё, чего я добился, — теперь и подняться было больно.

— Черт... черт... — шептал я, пытаясь подняться. На каждом ударе сердца в плече дёргало. Я попробовал ещё раз, уже рукой: если хоть немного поддастся, можно будет налечь. Пальцы съехали по металлу, и я снова остался перед закрытой дверью.

Из угла взвизгнули. Я обернулся к семилетней девочке: футболка прилипла к ней от пота, а она всё переводила взгляд с меня на дверь. Я ведь разбежался так уверенно. Наверное, она уже ждала, что сейчас выйдем. Нижняя губа дрожала. Я видел в этом презрение к бессилию, хотя она, наверное, просто ждала, что я наконец открою. Этот взгляд резанул сильнее удара о дверь.

— Тихо! — рявкнул я, обернувшись. Голос сорвался, превратившись в хрипловатый лай. — Заткнитесь все! Вы хотите их привлечь?

Мальчик постарше, лет двенадцати, сидел рядом с ней, зажимая ей рот своей ладонью.

— Маша, тихо, — шептал он ей в волосы. — Тихо...

Он смотрел на меня и продолжал держать ладонь у Машиного рта. Я только что рявкнул на них, а он сделал то, что я велел. Теперь ждал, что сделаю я. Пришлось отвернуться от него к балке: стоять и смотреть в ответ было стыдно.

Девочка перестала кричать и закашлялась так, что я ждал каждого следующего вдоха: только бы набрала воздух. Дым густел. Над нами огонь лизал деревянные перекрытия, вниз сыпался дождь раскалённых игл. Я смотрел, куда падают искры, — там стоять нельзя, а отойти детям почти некуда. Втянул воздух и сам закашлялся: в лёгких жгло, вдохнуть поглубже не получалось. Я понимал, что если сейчас не найду способ выбраться, ещё десять минут такого кашля — и дети уже не смогут идти. А наверху нас могут и не искать. Клан «Северный Меридиан» списывает расходные материалы быстро.

Я схватился за ближайшую балку, пытаясь толкнуть ее: она лежала наискось у технической двери, и за ней чернела щель между кирпичами. Если отодвинуть брус, можно попробовать протиснуться там. Руки скользили. Я навалился сильнее, но руки задрожали, и к горлу подступила тошнота. На разгрузке такой край ящика забирал Хмурый. Сейчас я давил один и всё ещё надеялся, что брус хотя бы качнётся. Дурак. Со второго курса вылетел, в рейд пошёл — а поднять то, что перекрыло выход, сил не хватало.

Балка не сдвинулась ни на миллиметр.

Из темноты дальнего конца подвала донесся звук. Сначала я прислушался, надеясь разобрать шаги наших. Но там скрежетало, тянуло по камню, будто кто-то очень большой и голодный проверял прочность стены. Я перестал давить на брус и прислушался. За скрежетом трудно было разобрать что-нибудь ещё: собственное сердце стучало в ушах. Только бы этот звук шёл мимо нашего подвала.

Они пришли раньше срока.

Стена слева от входа вздрогнула. Я увидел, как посыпались кирпичи, и ещё надеялся, что осыплется только край. Грохнуло так, что я пригнулся. Половина стены рухнула внутрь; сквозь пыль теперь был виден соседний отсек склада. Из пролома потянуло сквозняком. На миг я жадно вдохнул — хоть немного воздуха вместо дыма, — и почувствовал запах старой крови и озона. Я больше не пытался вдохнуть этот воздух поглубже. Кто-то там уже истекал кровью, а мы сидели прямо за стеной, которую только что снесли.

Дети с визгом бросились в разные стороны. Только что я мог пересчитать всех пятерых, а теперь терял их за пылью. Надо было вернуть их в угол. Всех вместе. Я попробовал выбрать, за кем рвануть первым, и увидел раненых: они тоже пытались отползти, но так и лежали возле стены. Кого хватать? Я смотрел то на них, то на пролом и всё медлил, хотя времени выбрать уже не оставалось.

Из дыры высунулась лапа. Шерсть на ней торчала жёстко, будто металлическая. Я смотрел на когти размером с кухонные ножи: они входили в пол, оставляли борозды. Мне хватило этих борозд: под такими когтями я бы и руками закрыться не успел. Лапа уже торчала внутри, а морда оставалась за проломом — я ждал её, не в силах отвести взгляд. Тварь выжидала. Я замер — лапа тоже остановилась. Девочка кашлянула, и когти продвинулись к ней. Я следил за когтями и боялся вдохнуть громче: на детский кашель лапа двинулась сразу, а пока мы молчали, тварь выжидала.

Я отшатнулся назад, в самую густую тень угла, где среди груды строительного мусора лежал человек. Или то, что от него осталось.

Это был Хмурый. Илья, наш D-ранг, ветеран рейдов, которого все считали циничным стариком, хотя ему едва исполнилось тридцать. Он лежал лицом вниз, сквозь разорванную куртку на спине торчали обломки ребер. Он не двигался. Не дышал.

Но когда я споткнулся о его тело, пытаясь отползти дальше от дыры, моя голова сильно ударилась о стальную пряжку на его плече. В висок ударило болью; я попытался поднять голову, но почувствовал, как по лбу течёт кровь. Она капала прямо на шею Хмурого. Я смотрел на эти капли и пытался отвести лицо от пряжки: ещё одного удара я сейчас не выдержу.

Я ждал нового крика со стороны детей и вдруг понял, что перестал слышать подвал.

Звуки исчезли. Крики детей, рев монстра, треск огня — всё стало глухим, как будто я нырнул под воду. Я тряхнул головой. Перед лицом осыпался кирпич, упал без звука. Девочка открывала рот, а я слышал только своё дыхание, слишком близкое, внутри черепа. Потом пропало и оно.

А потом пришел голос.

Голос заговорил у самого уха, без того тонкого звона, который я ещё помнил от хлопнувшего люка. Я дёрнулся туда — никого. С другой стороны дети, в стене тварь, а здесь только Хмурый лицом в пол. Голос хрипел, словно говорить было больно, но спорить с ним я всё равно не решался. На разгрузке Илья так же забирал у меня неподъёмный край ящика: пока я объяснял, что справлюсь, он уже поднимал. Сейчас тоже ждал, чтобы я перестал упираться.

*«Не трогай детей.»*

Я замер с раскрытым ртом. Хотел спросить Илью, откуда он говорит, но перед глазами поплыли красные пятна. Стоило попробовать поднять голову, и боль в виске становилась такой, что я снова смотрел в пол.

*«Встань. Тело должно двигаться. Груз должен быть доставлен.»*

Я узнал Хмурого и зачем-то посмотрел на его затылок, словно он мог повернуться ко мне. Он лежал неподвижно. А голос продолжал требовать, чтобы я встал, с той же хрипотцой, с которой Илья командовал на разгрузке. Я слышал его внутри головы и никак не мог совместить это с телом под своей рукой.

Я попытался оттолкнуть труп. Надо было убрать руку, отползти хотя бы на полшага. Может, тогда он замолчит и я смогу услышать, где дети.

*«Куда бежишь?»* — спросил голос. Я дёрнул плечом, как бывало при жизни Ильи: сейчас начнёт отчитывать. Но рука осталась на нём. Бежать и правда было некуда, а за моей спиной оставались дети.

Моя рука, которую я использовал для отталкивания, не послушалась. Она дернулась назад, сама собой, и схватила Хмурого за воротник куртки. Пальцы сжались так сильно, что ногтевые пластины хрустнули, впились в ткань и в плоть под ней. Руку кололо, словно через неё пустили ток. Я хотел отдёрнуть её от воротника, но судорога только сильнее прижимала пальцы к ткани.

*«Синхронизация. Принять долг.»*

Я хотел кричать. Хотел сказать, что я не хочу этого, что я обычный парень, что мне нужно домой, к матери, что я боюсь. Но воздух вышел из легких, и вместо крика вырвался сдавленный хрип.

Под моей рукой тело Хмурого холодело. Я посмотрел на его шею: кожа становилась восковой, а я всё ещё ждал хоть какого-нибудь движения. Голос говорил, значит, Илья должен был шевельнуться. Хоть чуть-чуть. Но моя рука, сжимающая ворот его куртки, начала гореть. Сначала тепло, потом жар, потом такая боль, что я попытался сорвать пальцы с ткани, лишь бы прекратить её. Кожа на предплечье натянулась, мышцы напряглись до предела, готовые лопнуть.

Монстр зарычал, и я снова посмотрел на стену. Он протискивался в пролом; под его телом ломались уцелевшие кирпичи. Мальчик вскрикнул. Я услышал его, увидел тварь между ним и стеной — и опять дёрнул застрявшую руку. Нужно было встать, сейчас же.

*«Груз!»* — взревел голос в голове. Я вздрогнул и потянулся встать раньше, чем успел сообразить, что за груз он требует. Илья рявкал — и тело слушалось.

Меня тянуло встать с такой силой, что я испугался: пока буду упираться, собственная рука меня и порвёт. Тварь ещё лезла через стену, а эта боль уже была во мне. Я пытался отступить, а правые пальцы продолжали держать ворот. Сказал себе разжать — не разжались. В голове Хмурый требовал подняться. Я ещё хотел от него отползти, а колени уже подбирались под меня. От этого стало страшнее: значит, спорить могу, а распоряжаться собой — уже нет?

Я поднялся и чуть не сел обратно. Левая стопа сама ушла наружу, колени согнулись. Я упёрся носком в шов и вдруг понял, что стою. Я никогда так не вставал. Хотелось выпрямить колени, но я чувствовал: тогда снова потеряю опору. Оставил ноги как есть. Я держался ровнее и всё ждал, когда ноги опять подломятся. Хмурый в голове требовал встать, а я уже стоял — сам не зная, как получилось. Боль в плече осталась. Я осторожно перенёс вес на ноги, ожидая снова рухнуть, — колени выдержали.

Монстр выпрыгнул из дыры. Я никак не мог назвать то, что летело к нам: вроде собака, а длинные лапы раскинуты по-паучьи. В раскрытой морде теснились мелкие иглистые зубы. От них я и хотел отвести глаза, но тогда потерял бы сам прыжок. Он метнулся прямо к группе детей, целясь в самого младшего.

Я чуть не отшатнулся: слишком близко, прямо на нас летит. Хмурый ревел: «Держись!» — а я уже искал, куда шагнуть, чтобы оказаться подальше от клыков.

Малыш ещё не успел отшатнуться, а я уже видел, куда приземлится тварь. До двери не добежать, дети за мной не успеют. Я подался вперёд: если успею перехватить её, они останутся за моей спиной. Хмурый требовал держать груз, а я смотрел на малыша. Если сейчас отойду, тварь приземлится прямо на него. Пусть Илья держит моей рукой — лишь бы эта рука оказалась между ними.

Я отпустил ворот Хмурого, шагнул вперед и выставил правую руку навстречу прыжку. Потянулся перехватить лапу раньше, чем когти доберутся до малыша. Моя ладонь раскрылась, пальцы растопырились, и в них словно влилась расплавленная сталь. Я едва не сжал кулак по привычке, но оставил ладонь раскрытой: удар отобьёт тварь на миг, а мне нужно было схватить её и удержать возле себя.

*«Железная хватка».*

Когти ударили в руку. Я ждал, что они пройдут насквозь, даже стиснул зубы заранее, но услышал скрежет. Когти сломались. Лапа дёрнулась в моей ладони, а пальцы продолжали держать её. Я смотрел на свою кисть и боялся ослабить хватку: как только отпущу, она снова станет обычной, и тварь разорвёт нас.

От удара дёрнуло плечо, но я заметил это уже после того, как удержал лапу. Всё внимание было на твари. Она ещё летела на меня, и я успевал разглядеть движения, которые раньше слились бы в один прыжок. Я видел, как напрягаются мышцы на шее монстра, как расходятся челюсти. Лапа тянула мою руку вслед за прыжком. Я раньше уступил бы этому весу, отступил, но сейчас чувствовал, как можно потянуть её ещё чуть-чуть и заставить морду пойти вниз. Я следил за основанием его черепа: стоило потянуть лапы вниз, и оно оказалось бы под ударом.

Дети замолчали. Мальчик, который зажимал девочке рот, убрал ладонь и вцепился в её рукав. Они смотрели на мою руку, державшую лапу монстра. Я хотел, чтобы они увидели: тварь до них не доберётся. Но малышка попятилась от меня и прижалась к стене. Пришлось отвести чудовище в сторону, чтобы оно не дотянулось до неё второй лапой.

Я отодвинул труп Хмурого каблуком, наконец обретя контроль над левой рукой, которая теперь тоже начала меняться, покрываясь синеватыми венами. Мертвое тело сдвинулось по полу, освобождая пространство для боя. Правая кисть всё ещё держала лапу твари. Я не мог отпустить её даже для того, чтобы упереться в стену.

Монстр рванулся назад. Я подался за ним, чуть не выпустив лапу: он оказался тяжелее, чем я успел почувствовать в первый миг. Я удержал первую лапу, переставил ногу через плечо Хмурого. Тварь снова бросилась, но теперь я был готов. Я перехватил ее вторую лапу. На этот раз я не просто держал. Я сжал.

Пальцы впивались в мясистую подушку лапы, разрывая сухожилия. Раздался пронзительный визг животного. Я почувствовал вкус крови во рту — свою собственную, от прикушенной щеки. Боль в руках нарастала, но сквозь неё я чувствовал, как поддаётся лапа. От этого хотелось сжать ещё сильнее: наконец-то под моими пальцами что-то двигалось, ломалось, слушалось меня. Я продолжал давить, хотя мышцы уже сводило.

Её бросок ещё продолжался, тварь сама подавалась ко мне. Я дёрнул лапу на себя, продолжая её движение, — задние ноги съехали по гладкому полу. Получилось. Только бы удержать. Я тянул дальше, пока морда не пошла вниз, к моим ногам, и держал, хотя хотелось отдёрнуться от зубов.

*«Ударь», — сказал голос.*

Я поднял свободную ногу и резко опустил каблук на основание черепа монстра.

Под каблуком сухо хрустнуло, как ломается ветка. Я почувствовал этот хруст ногой и продолжал давить: тело ещё дёргалось. Раз, другой — затихло. Из-под головы потекла чёрная кровь, впиталась в пыль. Я смотрел на неё, ожидая нового рывка, и только после этого понял, что сломал твари позвоночник.

Я ещё давил каблуком. Из-под него перестало дёргаться, только растекалась чёрная кровь. За спиной кашлянул ребёнок. Я убрал ногу и повернулся на этот кашель так быстро, что чуть не упал: сейчас любой живой звук был лучше того, что я держал на полу.

Я стоял над трупом и пытался отдышаться, но грудь всё ещё вздымалась, как во время драки. Правых пальцев я не чувствовал. Посмотрел на них: они на месте, всё ещё согнуты. На почерневших кистях проступили фиолетовые сетки лопнувших капилляров. Левая горела, и я никак не мог решить, что хуже: эта боль или то, что с правой почти ничего не чувствую. Ноготь на левом большом пальце оторвался, оголив розовое мясо. На правом почернел и отошёл от края, но ещё держался.

Дети смотрели на меня. Мальчик двенадцати лет сделал шаг назад, прикрывая девочку собой. Я хотел сказать ему, что всё, эта тварь мертва. Он смотрел на мои руки и пятился вместе с девочкой. Скажи я сейчас хоть слово тем рыком, они забьются в угол ещё дальше.

Глава 2

Я попытался разжать пальцы. Пусто ведь. Твари под ними больше нет, а кулак держит, хоть ты тресни. Другой рукой я потянул согнутые пальцы, надеясь расправить хотя бы один: остальные потом, сначала этот. Подались, согнулись обратно. Да отпусти ты уже, чего держать-то? Мёртвая тварь лежала рядом, её я отпустил. Посмотрел на Хмурого. Хватка его — пусть объяснит, что мне теперь с ней делать.

*«Груз не доставлен», — шептал голос. Он звучал слабее, но настойчивее.*

У Хмурого одна рука была вытянута к стене; сам он лежал боком. Я рассматривал глубокие царапины под его пальцами и всё примерял к ним слово «груз». Он же зачем-то скрёб бетон. Выбраться пытался? Найти что-то? Вот бы голос вместо одного и того же требования сказал, что Илья там искал. Я хотя бы знал бы, куда лезть.

Я подошел к нему, шаркая ногами: колени болели, высоко поднимать стопы не хотелось. Присел на корточки, левой схватил куртку — от правой пока никакого толку — и потянул Илью ближе. Нужно было осмотреть его. Ключ бы найти, карту, хоть что-нибудь, с чем можно вытащить детей. Он ведь зачем-то забрался в этот угол. До выхода не дошёл, а сюда дошёл.

Я коснулся его лица. Кровь с моего виска капнула на него, смешалась с его кровью — и голову снова пронзило болью. Я хотел отнять руку, но в глазах уже потемнело.

Меня понесло за Хмурым: он бежал с тяжёлым ящиком, за спиной гнались тени. Ручка резала пальцы через перчатку. Я сжал свою пустую ладонь, а всё равно чувствовал этот узкий край, будто ящик тащил сам. Илья спрятался в подвале и услышал детский плач. Я ждал, что он побежит дальше. Вместо этого он оставил ящик за грудой досок, сунул маленький предмет во внутренний карман и вернулся к детям. Зачем ты остался, Илья? Я уже знал, где он умрёт; всё ждал, что сейчас он повернёт за ящиком и успеет уйти. Меня выкинуло из воспоминания раньше. Под рукой опять лежал Илья. Ящик он так и не вынес.

Я вынырнул из этого бегом, хотя сидел на полу. Пустая ладонь сжалась. Ящик мне не поднять вместе с детьми. А карман — проверить. Только сначала заставить ноги держать.

Я открыл глаза и сперва нашёл детей, потом разглядел сквозь дым тела у стены. Огонь всё ещё горел. У меня на ладони осталось ощущение ручки ящика; я сжал пустые пальцы, проверяя, уйдёт ли. Хмурый тянул к своему карману, потом к детям, а я всё сидел возле него. Сначала встать. Про груз будем разбираться снаружи — добраться бы туда.

Я попытался встать, оперевшись о труп Хмурого. Колени подогнулись. Я хотел удержаться, но уже падал на четвереньки; пришлось упереться ладонями в пол, чтобы хоть здесь остановиться.

Я прижал к полу ладони, собирался подтянуть колено — и почувствовал, что правая держит. Пятка ещё скользила, а кисть уже не шла по бетону вместе с ней.

Я перенёс вес на правую и замер: пальцы вошли в старый шов, *продавили* бетонную крошку. Я держал себя на этой руке. Получается, мог ещё и поднять?

С тихим скрежетом под подушечками пальцев раскрошился цемент. Уцелевший правый ноготь заскреб по краю, сорванный левый отозвался такой болью, что я едва не отдернул руку. Каменная крошка просыпалась в щель. Но пальцы держали. Я нашёл опору там, где раньше ладонь просто скользнула бы.

*«Железная хватка активирована. Уровень 1. Стабилизация опоры.»*

Один. Первый уровень. Я повторил про себя, ещё раз вслушался: вдруг за этими словами будет что-нибудь о том, как управлять хваткой. Всё расслышал, каждое слово, а пальцы так и торчали в бетоне. Ладно, это потом. Сейчас они держат — сейчас и подниматься. Попробовал потянуть себя вверх.

Я посмотрел на руки, вцепившиеся в шов на два сантиметра. Потянул себя вверх — плечо прострелило, но кисть не отпустила. Ещё раз, выше. Ноги приняли вес. Я хотел смеяться и не мог набрать воздуха. Минуту назад балка не сдвинулась подо мной; теперь бетон крошился у пальцев. Это я стоял. Эти пальцы я мог выдернуть из бетона, а мог ещё держать. Сила досталась от мёртвого Ильи, вместе с болью и его криками, — а поднялся на ней я.

Я выдернул пальцы из шва. Медленно: пока тянул их на себя, мне казалось, они зацепятся и останутся там. Каменные осколки посыпались на пол. Я вытер правую ладонь о штанину, пытаясь стереть серое; кровь с пылью размазались, а кожа осталась плотной, как кора дерева. Я трогал её и ждал, когда она станет моей обычной кожей. Левая горела, разодранная. От правой ждал облегчения — не дождался.

Дети замерли. Даже тот мальчик, который прикрывал девочку, перестал дышать.

Я встал. Ноги держали твердо. Спина выпрямилась без усилия. Я посмотрел на дыру в стене, откуда приходили другие звуки. Их было много. Целая стая.

Хмурый всё ещё требовал доставить груз. Я посмотрел на детей: до ящика сейчас не добраться, а их можно хотя бы отвести от пролома. За котлом они получат укрытие, пока я буду искать выход.

Я повернулся к детям.

— Вставайте, — я подставил левое предплечье старшему, чтобы он поднялся, не взяв меня за содранную ладонь. Голос был мой, но интонации чужие. Я услышал свой рык и попробовал говорить тише, чтобы старший понял слова, а не только испугался. — Беремся за руки. Никуда не отпускайте друг друга.

Один из малышей заплакал.

— Тихо, — бросил я и придержал старшего за рукав: он уже обернулся к плачу, готовый опять зажать малышу рот. Ребёнок подавил всхлип, глядя на мою чёрную кисть. Добился тишины — и самому стало тошно. Из подвала его нужно вывести, а не заставить бояться меня больше, чем того, что лезет через стену.

Я присел перед ним, отпустил рукав старшего и указал на девочку, державшую малого на коленях. Она протянула ему руку. Я подождал, пока он возьмётся.

Я взял ближайшего ребёнка за руку. Тёплые пальцы легли в мою холодную ладонь. Хотелось сжать их покрепче, чтобы точно не потерять, но я остановился: этой кистью я только что ломал лапу. Пусть держится сам, а я буду рядом.

Я повёл их от угла к котлу. Приходилось шагать медленно, дожидаясь, пока сцепившиеся дети подтянутся за мной. Всего несколько шагов — и можно будет спрятать детей за котлом. Хмурый остался на полу. Я ещё раз оглянулся на него: оставить Илью вот так и идти дальше было тошно. Но дети уже тянулись за мной, а руки снова наливались тяжестью. Сейчас они понадобятся живым.